what good (is) sex

Он все делал в последний момент.    Он вспоминал об этом, чрезвычайно важном деле, необходимой ему сегодня и сейчас вещи, по утру, когда время поджимало, и он что-то судорожно искал; грохот, бам, он переворачивал вещи, бам, он ходил и матерился, где-то внизу, бам, его твердые агрессивные шаги по лестнице, бам-бам-бам, он врывался ко мне в комнату и срывал с меня одеяло, и я вжимался в матрас, широко открыв глаза, и я старался выглядеть сонным и недоумевающим, я смотрел на него, не понимая, что он хочет, что ему нужно, от меня, пока он спрашивал, не видел ли я те или иные документы, не знал ли я, я смотрел на его расстегнутый ремень и на тяжелую бляшку, на растянутые джинсы, свисающие с его бедер, и я качал головой из стороны в сторону, и он уходил, громко хлопнув дверью, и все начиналось с самого начала.   Все есть беспорядок, это была его жизнь.    Все есть беспорядок, и он пытался в нем разобраться.   Остановить, этот хаос, пребывая, с кем-то, рассказывая и делясь, кому-то, пытаться поддерживать свой образ, свое достоинство.   Существование, имеющее смысл, среди других.    Все успокаивалось, и он успокаивался тоже, когда он находился в компании своих друзей.   Друзья, которые были с ним до, и которые не остались с ним после.   И я не знал, почему.   Несколько лет подряд мы ездили на Рождество к его другу, Бобби, и к его жене.    Мы ездили, впоследствии, мы перестали, теперь он ограничивался пьяными звонками и пьяными поздравлениями, я слышал его смех, его неуклюжий потерянный смех, прежде чем он обрывался, и звонок заканчивался, и начинался другой, много звонков, много людей, несоизмеримое одиночество, он звонил им всем, когда был пьян, и он не звонил им больше, когда появились новые, новые люди, новые знакомства, новые друзья, у него отпало желание ездить черт знает куда и черт знает зачем, и у меня не было желания его спрашивать насчет этого.    Я мог скучать по Бобби и по его жене.   Я мог бы, но я не скучал.   Я не вспоминал об этом.   Так давно.   Так, чертовски давно, последний раз, мне могло быть шесть или семь лет, и я стоял и ждал его, потея под всеми этими слоями одежды, я ждал, и он наконец был готов, ключи от машины, в его одной руке, пакет, в его другой, и мы выходили, я шел за ним, и я снова ждал его, теперь уже на улице, пока он не выгонит из машину из гаража, и я забирался в нее, я забрался в нее и хлопнул дверью, я всегда закрывал дверь, прилагая усилие, и он всегда кричал на меня, чтобы я был аккуратнее, это моя машина, моя машина, ты понимаешь, и я старался рассчитать силу, и дверь хлопала, и он кричал, и он уже был злым и недовольным, с самого утра, его выпученные глаза, застывшие в зеркале заднего вида, белый больной взгляд, и я не мог терпеть это, и я не мог выносить это, и я отворачивался от него.    Я отворачивался от него и смотрел в окно, и я смотрел в окно все то время, что мы ехали, дорога, казавшаяся мне слишком долгой, запотевшее, нечеткое и такое мелкое, ничтожное, жалкое, эта дыра, только чертов Бобби мог поселиться в такой дыре, его глаза, и они смотрели вперед, его взгляд, и иногда он сталкивался с моим, в зеркале заднего вида, терпеть его, смотреть на него, смотреть в его сухие красные выпученные.   И он резко свернул.    Он резко свернул, и я вжался плечом в дверь, и он открыл окно, он высунул лицо, чтобы прокричать что-то уже уносящийся вперед машине, и иногда меня это смешило, эти его дерьмовые ругательства, я съезжал слегка вниз, полулежа на сидении, и закрывал рот руками, и смех пузырился в моих ладонях, и он жал на газ, и мы ехали уже быстрее, его пальцы, покрасневшие пальцы, сжимающие руль, ветер, свистящий сквозь открытое окно с его стороны, мы ехали по прямой, стремительно проносясь сквозь, и он не убавлял скорость до тех пор, пока мы не приезжали к дому Бобби.   Я не помнил его дом.   Я не помнил его дом или его самого или его жену, я не помнил их лиц.   Я помнил ее руки, руки его жены, обнимающие меня и прижимающие к себе, и она целовала меня щеку, и после неловко стирала пальцами след от помады, ох, прости, солнышко, и она что-то говорила, она обращалась к нему, не ко мне, и Бобби обращался к нему, не ко мне, я стоял в прихожей, смотря на них всех снизу вверх, некомфортное липкое, они вели нас в гостиную, к столу, и мне хотелось есть, и мне не хотелось есть, я садился на стул, рядом с ним, белая тарелка передо мной, и я видел желтое, свет от лампы сверху, отражающийся в ней, и я чувствовал мокрое и холодное, около моей щиколотки, и я наклонялся вниз, под стол, там была собака, и я протягивал пальцы, медленно и осторожно, чтобы прикоснуться к ее теплой макушке, мягкая шерсть, влажные карие глаза, она смотрела на меня, добрые глаза, у всех собак всегда был нежный любящий взгляд, мне так казалось, я чесал ее за ушами, прежде чем ей надоедало мое общество, и она скрывалась где-то под столом, еще три пары ног, кроме меня, и я смотрел ей вслед, прежде чем он хлопал меня по спине и спрашивал, чем я там занимаюсь.   У них, две собаки, я помнил обеих собак, какая-то дворняга и жирный хрюкающий мопс, он носился кругами вокруг ее ног, ног жены Бобби, пока она несла жаркое, и она говорила перестань, хватит, и она говорила это шутливо, лай поверх мужских голосов, и он прекращался, и она ставила блюдо на середину стола, и она спрашивала меня, не хочу ли я, и я кивал, потому что хотел, и я кивал, потому что не хотел, мне было безразлично, я держал вилку в правой руке и рассматривал салфетку, прижатую тарелкой, и салфетка была темно-красная с острыми желтыми звездочками, и салфетка была скомканной и грязной, сжатой в его кулаке, он уже успел съесть кусок мяса и вытереть губы, маслянистые розовые губы, и он говорил что-то с набитым ртом, и он размахивал одной рукой, рукой без салфетки, и они оба, Бобби и он, еще были трезвыми, это плещущуюся, в его стакане, на самом его дне, и я смотрел в свою тарелку, коричневатое сверху, нежное, светло-розовое внутри, мясо, и я давил его вилкой, и я засунул кусок себе в рот и стал медленно жевать, и я не успел проглотить, как что-то навалилось на мои колени, тяжелое и острое, мелкие черные коготки, это был их мопс.    – Не обращай на нее внимание, Дин, – сказала жена Бобби.    И я не обращал, мое внимание, собака, передними лапами упирающаяся мне в колени, и я потрогал кончиками пальцев ее грудь, короткая гладкая шерсть, и я стащил с тарелки, небольшой кусочек, слишком мелкий, чтобы они заметили, они не замечали, они разговаривали, и я протянул его ей, и она съела его.  Она съела его, она облизала мои пальцы, указательный и большой, и она не оставляла меня, она хотела еще, и она оставила меня, когда жена Бобби встала и унесла ее наверх и заперла в их спальне.    И я оставался один.   Я оставался один, и мне становилось скучно, их разговор – между ним и Бобби – о чем-то, что было в прошлом, что-то, что заставляло его смеяться, что-то, что заставляло его вспоминать, и ощущать, я никогда не видел его настолько веселым, я никогда, не видел его настолько счастливым, я никогда, не видел его настолько настоящим.    Я видел, здесь, сидящий по левую руку от него, барабаня пальцами по столу, пока жена Бобби предлагала мне сок или воду или чай, я приготовила имбирное печенье, Дин, хочешь попробовать, и она ставила передо мной тарелку, тарелку со всеми этими маленькими пряничными человечками, с их глазками-пуговками из глазури, и я отламывал руку или ногу или голову и засовывал в рот, и я медленно жевал, хрустящий глубокий звук, и она налила чай в крошечную чашечку, она, вероятно, достала какой-то сервиз, он был важным гостем, лучший друг, мой лучший единственный друг, это был Бобби, мой незаменимый невероятный, все были его первыми и последними, я слышал это сотни раз, впоследствии, там, в доме, нашем доме, в доме Бобби, позолоченная ручка этой чашки, слишком светлый, слишком водянистый, чай в ней, ее обе ладони, вокруг ее собственной чашки, и она наблюдала за ними, и она наблюдала за Бобби, с этой снисходительной натянутой улыбкой.     Может, она наблюдала за мной, она предлагала мне пойти на второй этаж, она предлагала мне остаться в гостиной, гостиная и их кухня были совмещены, ты можешь посмотреть телевизор, знаешь, и я садился на диван, диван, пахнущий собаками, я сидел на диване, утопая во всех этих подушках, и я смотрел на нее, стоящую перед телевизором и переключающую каналы, ее левая рука, уперевшаяся в бок, и она оставляла меня наслаждаться просмотром каких-то программ, рождественских программ, или новостей, или фильмов, она трепала меня по голове и возвращалась к столу, она возвращалась к ним, я смотрел телевизор, некоторое время, и после прибегала собака, этот мопс, она стояла перед диваном и смотрела на меня, мои ступни, свисающие и не достигающие пола, и она становилась на задние лапы и упиралась передними в край дивана, ее большие выпученные глаза, радостные глаза, и ее длинный розовый язык, и она смешно хрюкала, я помогал ей забраться, толстое неповоротливое существо, мы сидели с ней вместе, на этом диване, пахнущей ей, пахнущей ими, я почесывал ей брюхо, бело-розовое, твердое, у нее были забавные складки на задней стороне ее шеи, может быть, две, может быть, три, теплые уши, теплые черные уши, я прикоснулся к ним указательным пальцем, и она позволила мне, ее голова, лежащая на моих выходных брюках, она внезапно поднялась и с грохотом свалилась с дивана, и она понеслась в сторону стола, гавкая, цокая своими маленькими черными ноготками, она оставила после себя светлое, мелкие волосинки, прилипшие к ткани, ее чертова шерсть, и я сложил руки на груди и сел глубже, погружаясь, взрывы смеха, обилие хохота, звон стаканов, падение вилок и ножей, я смотрел телевизор, я смотрел телевизор, и они крутили “Эту замечательную жизнь”.    И где-то между,  я.   Я застревал.    Я застревал, их дом, их семья, она отвела меня в спальню для гостей, жена Бобби, темная спальня, темно-синяя комната, я помнил синее, я помнил, как она не до конца прикрыла дверь, и я видел узкое, полоска света, такая бледная, такая холодная, и я лежал в кровати, смотря в потолок, и я засыпал в этой кровати и просыпался от ворошения, у себя в ногах, тяжелое неповоротливое, давящее на мои голени, это был их мопс, она спала со мной, она спала со мной, и я засыпал с ней, я заснул с ней, и я проснулся один, я просыпался, когда жена Бобби слабо потрясла меня за плечо и говорила, что уже пора.    Мы уезжали,  мы уехали, эти контейнеры с едой, которые жена Бобби всучила ему, а он отдал мне, и я шел к машине, первый, нагромождённый, и я садился на заднее сидение и с треском закрывал дверь, и он ничего не сказал мне, прощание, он прощался, Бобби и он, они обнялись, это короткое объятие со слабым похлопыванием по спине, и жена Бобби поцеловала его в щеку, и он не поцеловал ее в ответ, он залез в машину и завел мотор, и он сдал назад, контейнеры, с визгом съехавшие вправо и стукнувшиеся о дверь, и он вырулил на дорогу, и я обернулся, я обернулся, чтобы посмотреть, заднее стекло, сквозь заднее стекло, я видел, как Бобби и его жена заходили в дом, и его ладонь сжимала ее талию, и он сказал мне, чтобы я сел нормально, Бобби и его жена, заходящие внутрь, скрывающиеся внутри, Бобби и его жена, и я сел нормально, я сел нормально и уставился в его затылок.   И я смотрел, его затылок, подрагивающий, вибрирующий, расплывающийся, редеющий, исчезающий, он становился тусклым, постепенно, мои глаза закрывались, и медленно, в теплом, знакомом мне пространстве, я.   Я погружался в сон.    И, может, я проснулся тогда, конечно, я проснулся, он мог трясти меня за плечо, как делал сотни раз, может, меньше, впоследствии, необходимо было оставаться, быть бдительным, я не помнил, воспоминание, оно было четким в этих фрагментах, оно начиналось и заканчивалось, определенным образом.    Воспоминания, память, ненадежная вещь.    Но я помнил о своем обещании, не хочешь прийти ко мне на Рождество, я помнил о нем, обещание, предложение, которое я дал Сэму, и которое Сэм принял, и отчасти, я.   Я жалел об этом.    Я откладывал.    Откладывать, варианты, как и что, и для чего, я не думал об этом, слишком много думать об этом, я размышлял, разумеется, между отходом и приходом, под или абсолютно трезвым, я смотрел на него, на это обещание, зажмурившись, гадкое желтое чувство, сожаление, я уже сделал это, сожаление, я уже сказал это, я мог позвонить ему, позвонить Сэму, я мог написать ему, прости, сегодня у меня, любая причина, какая разница, он поймет, Сэм, но он был таким, эта его детская наивность и нелепая радость, в ожидании, я сделал первый шаг, сколько первых шагов я сделал в отношении него, я переворачивался с боку на бок, и я не мог заснуть, и, впоследствии, я заснул, чтобы проснуться, чтобы встать и сделать все то, что я делал обычно, по утру.   Я встал, и это был Сочельник.    И я сделал себе кофе.  И мои руки слегка подрагивали, когда выкурил свою первую сигарету за день, пальцы, полные энергии, белые ладони, с туго натянутой на них кожей, замерзшие ладони, я грел их о кружку, сидя на диване и переключая каналы, было десять часов утра, и даже сейчас я мог бы представить количество, этих людей, чертовы люди и их чертовы покупки, и я подумал о холодильнике, о своем пустом голодном холодильнике, и я подумал о Сэме, и я не думал о Сэме, допивая кофе и закидывая ноги на столик, к черту, у меня еще было время, достаточно времени, чтобы купить и приготовить, готовить, я мог купить что-то готовое и разогреть это, конечно, так будет намного проще, проще, моя сжатая ладонь, прижатая к животу, застрявшая внутри тяжесть, напряжение, я разжал ладонь и опустил ее на свое бедро, и мой мизинец слегка подрагивал.   Волнение.    Тошнотворное ощущение неизвестного, чего-то меняющегося, не по моей воле.    Я сам предложил ему.   Я сам предложил ему, и теперь.    И теперь не мог взять свое предложение обратно.    Я трудно привыкал к переменам.    Обыденность, нечто известное, нечто понятное и доступное, оно было со мной столько времени, и каждая выбивающееся из этого мелочь, она.   Она раздражала меня.    Непринятие, нежелание принять, оно не давало мне спокойно, сидеть здесь и сейчас, поэтому я встал и выключил телевизор, и я оделся, чтобы выйти, и я вышел, чтобы дойти до супермаркета, и я шел, слегка запинаясь и скользя по этому чертовому снегу, холодное и мокрое, каплями попадающее внутрь ботинок, и я подумал, что не спросил у Сэма, где он работает, я мог сделать это сегодня, работал ли он в том же месте, где с ним случилось то, что случилось, где я встретил его впервые после мотеля, после того, что я, машина проехала мимо, окатив проходящих вдоль, промокшие люди, их промокшие вопли, звучащие вслед, темные пятна на их пальто и куртках, я не обращал на них внимание, я шел, подгоняемый вперед, я шел, желая побыстрее вернуться обратно.   И я вошел внутрь супермаркета, здесь было немного людей, конечно, было одиннадцать, может быть, я не обратил внимание на то, который час, побыстрее сделать, это, побыстрее купить, я смотрел на полку с готовыми продуктами и сминал деньги в кармане своей куртки, и я взял несколько банок какого-то дерьма – паста или что-то вроде того, Сэму придется, придется смириться, я не готовил, я никогда не любил готовить, и я взял яблочный пирог, нет, я решил взять два, и несколько бутылок пива, пил ли Сэм, какая разница, я могу вернуться, прямо сейчас, вернуться домой, и съесть этот пирог, я съем его один, один пирог, одно пиво, один я, все это – для меня, две картонные упаковки пирога, и консервные банки с пастой, и еще влажные, бутылки пива, трясущиеся в моей корзине, и люди с их списками и нахмуренными и сосредоточенными лицами, и их тележки, набитые до самого железного края, плыть сквозь рождественскую музыку, я, супермаркет, кассы, я шел к кассе, я отдал деньги парню-кассиру в красном колпаке, и прежде чем отдать мне чек, он сказал: “С Рождеством!”.   Чек, выскользнувший из моих пальцев из-за порыва ветра, он сделал петлю в воздухе и  рухнул в лужу.    Я стоял на улице, перед супермаркетом, наблюдая за его падением.   С Рождеством, приятель.   С Рождеством.   И я вернулся обратно.    Я вернулся обратно и устроился перед телевизором, снова, и я съел свой пирог, и, должно быть, он был вкусным, пустое сладкое, на моей нижней губе, в моем рту, я ел, чтобы отложить этот момент, этот период подготовки, время, которое я потрачу на приготовление, пирог закончился, слишком быстро, и это сытое ощущение делало меня сонным, и эта неизвестность делала меня нервным, нервничать, Сэм не позвонил мне, Сэм не написал мне, всегда была вероятность, что он не придет, что он не сможет, и.   Я цеплялся за нее.    Я цеплялся за нее в течение нескольких часов, я старался не смотреть на время, я поднялся, чтобы пройти на кухню, когда за окном начало темнеть, и я достал две консервные банки с пастой, чтобы подогреть их на плите.   И я открыл их, и оно, желтое липкое нечто, свалилось в кастрюлю. И мне пришлось постучать по банке, чтобы вышли остатки – макароны и красный, застывший соус.   И оно все бурлило, и пахло так же, как и всегда, и я помешивал, по часовой стрелке, круговые движения, и мое запястье устало, и я хотел достать телефон из заднего кармана и проверить, и я не стал этого делать.    Если он не придет, я знал, чем займусь.   У меня была паста, и у меня было пиво, у меня было все, в чем я нуждался.    Ложка нагрелась, жгучее, на моей ладони, я бросил ее в раковину. Я выключил газ и сел на стул и уставился на эту кастрюлю.    Я смотрел на нее, и я слышал голоса, люди, заходящие в свои квартиры и хлопающие дверьми, и я чувствовал запах, паста, что-то, что готовилось сверху, домашняя еда, и они были все вместе, и я почти что достал телефон, мои пальцы, они дотронулись до него, когда я услышал стук в дверь, и это была моя дверь, и я поднялся, чтобы открыть, и я открыл, чтобы увидеть…   – Привет, Дин!   Его волосы были влажными, волосы, прядями липшие к щекам, он вошел в квартиру и прикрыл за собой дверь, рюкзак съезжал с его плеча, пока он стаскивал с себя хлюпающие ботинки, ботинки с отслаивающейся подошвой, и я сказал ему: “Давай сюда”, и взял у него рюкзак, и оставил его в коридоре, и он оставил в коридоре свою куртку, и прошел за мной, на кухню, его пошеркивающие неловкие шаги, и он сказал мне, опираясь поясницей о столешницу:   – Извини, они задержали меня. Столько покупателей, и сегодня было некому выйти.   – Сегодня сочельник это… это неудивительно.    – Ага.    И я достал тарелки.    Я достал тарелки, и попросил его вытащить пиво из холодильника, одна бутылка, сжатая в его руке, и я не стал спрашивать, почему он не пьет, и он не стал объясняться, какая разница, он поставил бутылку на стол и сел за него, и пока я раскладывал – эта паста, это спагетти, дешевый соус, привычный жирный запах – я задавал ему вопросы, разные бессмысленные вопросы, я спрашивал, поглядывая на него из-за плеча, “так где ты работаешь?”, “в Уоллмарте, это, знаешь, где…”, и он нахмурился, задумавшись, и он размахивал своей правой рукой, показывая как это и где это, “я смог снять квартиру”, сказал Сэм, когда я поставил перед ним тарелку, и я сжал его плечо, “рад за тебя, приятель”.   Сэм, он неохотно ел. Он рассматривал длинные бледные макаронины, свисающие с его вилки, прежде чем поспешно засунуть их себе в рот и медленно жевать, и затем он принимался топить эти макароны в соусе, прижимая их вилкой, и между этим он что-то рассказывал, его работа, его новая квартира, “может быть, когда-нибудь ты захочешь прийти ко мне, знаешь, она довольно-таки неплохая, мне повезло”, и он говорил больше, чем ел, и я ел больше, чем говорил, я должен был взять что-то другое, что-то, что бы могло понравиться, нам обоим, ему одному, и я сказал Сэму где-то между поглощением и запиванием всего этого пивом:   – Я редко готовлю. Честно говоря, я вообще не готовлю. И если ты не хочешь это есть, то все нормально.    – Нет-нет, – он махнул вилкой, и несколько капель соуса остались на поверхности стола, жирные оранжевые следы, и он вытер губы салфеткой. – Мне приходилось есть нечто хуже, у Ни-… – Он замолчал, чтобы начать заново: – Раньше, я ел нечто более паршивое.    И теперь он выглядел неловко, его напряженная поза, и он пытался устроиться поудобнее, и он сел ровнее, вилка дрожала в его пальцах, и он сделал еще несколько попыток доесть эту несчастную пасту, и я хотел спросить, еще что-нибудь, что угодно, что сделал этот парень, Ник, что было до этого, до мотеля, до меня, и я открыл рот и произнес: “Значит, этот Ни-…”.   – Ох, черт, я совсем забыл.   И он резко встал.    Сэм резко встал и ушел в коридор, он вернулся с рюкзаком и открыл его, чтобы достать контейнер, контейнер с ярко-желтой крышкой, и он поставил его на стол.    – Это печенье, Джесс сказала, что сделала слишком много, и ее парня уже тошнит от него, поэтому она принесла немного мне.    Я открыл его.    Я открыл его, и там действительно было печенье, печенье с кусочками шоколада, и я взял одно и откусил, и оно показалось мне неплохим, и я спросил у него: “Кто такая Джесс?”.   – Мы работаем вместе.   И я взял этот контейнер с печеньем и отвел Сэма в комнату.   Мы сидели, диван, контейнер с этим рассыпающимся на глазах печеньем, бутылка пива балансировала на моем животе, и я придерживал ее за горлышко одной другой, а другой переключал каналы. Я переключал каналы, не успевая понять, что они показывали, и Сэм говорил: “Как ты можешь так быстро менять каналы, вдруг там было что-то…”, и это был мой телевизор, и это был мой пульт, и это были мои правила, и ему пришлось понять и принять и заткнуться, я переключал каналы под хруст печенья, Сэм, он ломал каждое напополам, потом брал половину и откусывал, и кончики пальцев были в крошках, и на его толстовке – на груди и на животе – была такая же россыпь, россыпь мелких колющихся крошек, и в уголке его рта было коричневатое пятно, от шоколада, и он смотрел в экран, лениво моргая, и я лениво переключал каналы, шум, звук, крик, смех, восклицание, прерывавшееся благодаря нажатию всего на одну кнопку, и я попал на черно-белый фильм, всего несколько секунд, я готов был идти дальше, как Сэм выхватил пульт из моей руки, и бутылка пива накренилась, и несколько капель попали мне на футболку, и Сэм сказал:   – О Господи, это же “Эта замечательная жизнь”!   У него были широко открыты глаза, и он улыбался, черт, он улыбался, непонятная, глупая радость, от идиотского фильма, его плечо задело мое, он пытался устроиться поудобнее, его бедро, мое бедро, контейнер с печеньем, сдавленный по бокам между нами, теперь он сжимал пульт в своих ладонях, и он сделал звук погромче и сказал мне:   – Моя мама, она обожает этот фильм, мы смотрели его каждое Рождество.   Какой-то парень, и две девчонки за стойкой, и они ждали свое мороженое, и какой-то престарелый чувак, и он казался подавленным, и черт с ним, пиво, Сэм, этот дурацкий фильм, дурацкая болтовня об древнем никому не нужном фильме, я мог смотреть начало, конечно, я смотрел начало этого фильма, когда-нибудь, где-нибудь, у кого-нибудь, с кем-нибудь, он всегда доводил мою маму до слез, она плакала, когда Джордж…    – Понятия не имею, о чем ты говоришь, Сэм.    И я не смотрел на него.   Я не смотрел на него, я видел только экран, экран и этого парня, Джо-как-там-его и его друга-старика-хозяина этой конторы, и я слышал Сэма, его слегка притихшее дыхание, и он наверняка открыл рот, чтобы что-то сказать, и я сделал еще глоток пива, неплохой глоток, крупное, я с усилием его проглотил, и оно сделало мои внутренности мягкими и теплыми, и мне было тепло, неплохое ощущение, я мог смотреть этот фильм, не вникая в него, смотреть и не видеть, я устроил свою руку на изголовье дивана, мои пальцы, случайно задевшие кожу на шее Сэма, волосы Сэма, я ничего не сказал, он ничего не сказал, он не заметил, парнишка, его имя вылетело из моей головы, и белая бумажка с черными каракулями, сообщаем, что, к сожалению, ваш сын скончался…    – Ты правда никогда не видел этот фильм?   У него была поднята одна бровь, он развернулся ко мне, он смотрел на меня, с удивленным выражением, и он улыбался, и я вздохнул.   Я вздохнул и закатил глаза, и я пихнул его, и он пихнул меня в ответ, к сожалению, ваш сын скончался, ваш, сын, он скончался, он…   – Нет, Сэм, конечно, я видел этот фильм, целую сотню раз, мой любимый фильм.   И он все еще улыбался. Он, сказавший “ага, конечно”, он, смотрящий в экран, он, краем глаза поглядывающий на меня, “Я впервые вижу человека, который никогда не…”, “Заткнись, Сэм”, и он заткнулся.    Он заткнулся, и я мог дальше продолжать, наслаждение, наблюдение, полнейшая скука, бесконечная суета, справедливость и жертвенность, так много всего, ваш сын скончался, я все возвращался к этому, скончался, что бы подумал, он, я барабанил пальцем по обивке, раз-два-три-сначала, и эта мысль, она постепенно.   Постепенно растворялась.   Она ушла, я заставил себя не думать об этом, и я не думал о фильме, и я смотрел, смотрел больше на Сэма, чем в телевизор, и он мог заметить это, он мог не заметить это, его лицо, яркое и четкое под белесым светом, он тер большой палец левой руки, медленное тяжелое движение, и в какой-то момент пиво закончилось, и я убрал пустую бутылку на пол и съехал вниз, вдоль дивана, полулежа и уперевшись щекой в обивку, и Сэм, он сделал то же самое.    Он сделал то же самое, и он был все еще выше меня, моя голова на уровне его плеча, его руки, сложенные на груди, его шевелящиеся пальцы на предплечье, он задел лодыжкой столик, столик и кряхтящий тихий звук, и он замер, и столик впоследствии замер.   – Надеюсь, этот чувак выберет эту девчонку.    – Нет, Дин, нет, ты ошибаешься. Он ее не выберет.    – На его бы месте я выбрал ее.    – А она? Она бы выбрала тебя?   Он был близко.    Он был близко, его лицо, он чуть подвинулся ко мне, и я мог различить в полутемноте только его левый блестящий глаз, и в уголке его рта все еще было, это крошечное пятнышко, и он не стер его.  И я не стер не его.    Он был здесь, рядом со мной, и его волосы слегка щекотали мне лоб, и его волосы пахли, мягкие волосы, какой-то стандартный шампунь, так пахло все чистое.    – Конечно.    Плеск.  Кто-то, прыгнувший в бассейн, в этом фильме, смех, чей-то, последовавший, и я все слышал этот смех, смех, Сэм, его взгляд, скачущий от моего лица к моей ладони, лежащей между нами.   – Конечно, кто бы не выбрал меня. Кто бы не захотел меня.    И Сэм коротко кивнул:   – Верно.    И отвернулся от меня.    И, может,  я перестал. Наблюдать, смотреть, пытаться быть здесь.    Все было сейчас, отчасти шумное, отчасти тихое, я мог задремать, с открытыми глазами, очертания Сэма, его неразборчивое бормотание, его плечо, которые было близко и которое было теплым, и я вжался в спинку дивана и глубоко вздохнул, и я закрыл глаза, и я открыл глаза, тяжело моргая, и Сэм качал головой, вверх-вниз, в его глазах, маленькое, черно-белое, отражение происходящего, и он напевал какую-то мелодию, какой-то мотив, наверняка из фильма, и я спросил его: “ Что ты делаешь, что ты, черт возьми делаешь”, и он не ответил мне.    Он не ответил мне, и он продолжил напевать, тихий успокаивающий звук, дыхание человека, находящегося рядом со мной, дыхание человека, бодрствующего рядом со мной, и, в конце концов, оно слиплось.    Сэм, и эта мелодия, и этот фильм, и этот день, и все, что было до него.    Оно слиплось, потому что, в конце концов, я заснул.    Я заснул так же, как засыпал сотни раз до.    Я заснул, и Сэм. Сэм был рядом.