what good (is) sex

Напряжение. Я видел его, вокруг. Люди, проходящие мимо меня. Дамочки, говорящие по телефону; их губы сжаты, узкая, крашеная полоска. Брови, начала, смещенные к переносице. Толстая складка между. Мужчины средних лет, с щетиной или без, руки в карманах, а там, внутри, я уверен, их ладони сжаты. Ногти пытаются прогрызть сквозь, смешать свое напряжение с кровью. Выпустить гнев. Но они, все эти люди, проходят мимо меня, сталкиваясь, брезгливо обходя, недовольно оглядываясь через плечо, все с поджатыми, нахмуренными, яростными. И я был напряжен. Пот тек по моему лицу, съезжал с носа, липко оседал на верхней губе. Я шел по главной улице. Яркие вывески. Прозрачные витрины. Мне нужен укол. Последний раз я делал это шестнадцать часов, одиннадцать минут назад. Я считал. Я закрывал глаза и представлял себя со шприцом в руке, ремень затягивается на бицепсе, я бью себя, я бью себя, пока не увижу жирную, жадную до герыча вену, я делаю маленький, ненастный вдох, иголка вспарывает и входит, я жму на поршень. И в этот момент все кончается. Потому что я открываю глаза, и я на переходе, главная улица, люди надо мной, люди подо мной, все пятнами, звук металла, красный; безнадега сжимает меня, я готов был лопнуть. Он сказал приходить мне завтра. После того, как тот престарелый мудак трахнул меня, и я получил свою сотню, я написал ему: «Деньги есть. Сегодня?». И он не ответил. Он не отвечал в течение всего того времени, пока я тащился из этого мотеля до главной улицы, пока я стоял на переходе, и машины визжали вдоль, пока я проходил мимо пластмассовых людей, стоящих в витринах и лыбящихся так сильно, будто бы они закинулись ударной дозой мета. Он ответил мне, когда я уже открывал дверь в свою квартиру. Ключ заел на половине поворота, мне пришлось приложить усилие; металл вжался в мякоть моей ладони. Я повернул. Дверь открылась. Я вошел. И тогда, пока я выпутывался из своих ботинок, телефон завибрировал. Дважды. Он написал мне: «Завтра». Он написал мне: «У меня для тебя есть работа». Напряжение пошло вниз, от живота к коленям, оно прошагало вдоль голеней к ступням и затаилось там. Застой. Я его чувствовал. Затекало, и я пытался избавиться от этого. Маленькие, неловкие движения, я сгибал и разгибал пальцы ног, опираясь плечом о стену. Недовольство, гнев. Отсутствие. Отсутствие. Отсутствие. Отсутствие. Озарение, которое открыло мне свое пожелтевшее лицо, сухая кожа, одно движение, указательным пальцем, одно слабое нажатие, и все бы рассыпалось. Я знал, что будет дальше, и от этого мне становилось дурно. Ничего не было. Ничего не осталось. Ничего, поэтому я прошел дальше, обогнул столик и рухнул на диван. Заскрипел. Пружины въедались, сквозь одежду, твердые, гибкие; я перевернулся на спину и закрыл глаза. Мне, пережить ночь. Пережить ночь, и завтра, принять душ, закинуться ксанаксом (ксанакс, у меня есть ксанакс!), пройти пару кварталов, пару чертовых кварталов, свернуть влево, это его гребаный блок, подняться на четвертый этаж, вторая квартира, вторая квартира слева, постучать, дважды, перерыв между, несколько секунд, подождать, он откроет дверь (столько замков, боязливая сука), он улыбнется, но не в полный, несколько передних зубов, скажет: «Заходи, дорогуша», и я получу то, чего я хочу. Может, он даст мне больше, если я отсосу ему. Может, он даст мне больше, если его дружки будут трахать меня, а он будет смотреть и дрочить. Улыбается, но не в полный, никогда. Я видел только его передние зубы. Его маленькие, пожелтевшие передние зубы. Лучший героин в городе. У меня есть ксанакс. Я стащил его у одного сопливого идиота, который снял меня. Рубашка в клетку, он застегнул её на все пуговицы. Ему нечем было дышать. У него дрожали руки, пока он брал ключи у дамочки за стойкой. Он уронил их, бац, и я оторвался от созерцания его задницы и посмотрел на дамочку. Она переводила взгляд с него на меня. Небрежная улыбка. Она недавно пообедала, в уголке её рта жирно блестело пятнышко от кетчупа. Он извинился и взял ключи. Одно и то же. Он был в рубашке в клетку. Я не помню его лица. Все их лица никогда не имели для меня значения. Он был нервным. Его пальцы, постоянно теребили верхнюю пуговицу. Вздымающаяся и опадающая грудь. И я улыбнулся ему. Я взял его за руку, от кончиков его пальцев, я провел до запястья, и внутри стучало. У меня разболелась голова. Он не знал, чего хотел, поэтому мне пришлось все делать самому. Я отсосал ему. Он сидел на кровати, его ноги были расставлены, я между ними, его член в моем рту. Языком по головке, я брал глубже. Он дышал тяжелее и тяжелее. Значит, я делал все правильно. Может, он докинет пару баксов за лучший минет в его жизни. Вверх-вниз, его пальцы сжимали простынь, обе его руки, ладонями вниз, покрасневшие костяшки. Когда он был готов кончить, он открыл глаза, я посмотрел на него, его удивленное, смущенное, розовое лицо. Его рот был приоткрыт. Нижняя губа была влажной. И, возможно, он что-то понял. Он схватил меня за затылок, вытащил член из моего рта, сделал пару движений, вверх-вниз, он дрожал. Я смотрел на него. Свободной рукой он сжимал волосы на моем затылке. Это было больно. А затем он кончил мне на лицо, и я закрыл глаза. Ему было стыдно. Всё после. Он не извинился. Он оттолкнул меня и ринулся в ванную комнату, замок щелкнул, он закрылся там, я услышал, как открылся кран, как потекла вода. Я слышал, как его рвет. Я взял салфетки с тумбочки, сел на кровать и стал вытирать лицо. Вязкие, белесые движения. Салфетки промокли. Я смял их и выкинул в мусорку в углу комнаты. А потом заметил его куртку, лежавшую на кровати. Зеленая, выцветшая, узкие, неровные, исчезающие белые полоски. Я провел по ткани пальцами, она издала странный звук. Я развернул куртку; внутри была меховая подкладка. Я водил по ней, пока не добрался до внутреннего кармана и не нащупал пузырек. Тогда я еще имел, в квартире меня ждала парочка, я был уверен в сегодняшнем и завтрашнем дне. Но, конечно, всегда стоило иметь обходные пути. Иметь что-то еще. Я достал его и улыбнулся. Ксанакс. К-с-а-н-а-к-с. Он был светло-оранжевым, пузырек, белая крышка, этикетка облезла по краям, но я мог прочитать, что это. Я мог прочитать, кому оно принадлежало, но меня это не волновало. Его имя начиналось на Г, Гэри, Говард, Гейб, какая, к черту, разница. Он подарил мне несколько дней счастья, несколько дней белого, уютного ничего. Оно проглотит меня, и я поселюсь внутри него, оно поселится внутри меня. Мы станем одним целым. Ничего. Этот Герберт вышел через некоторое время; я успел стянуть ксанакс, натянуть свою куртку и усесться на край кровати, сложив руки на коленях. Он ничего не сказал. Порылся в своих карманах. И достал деньги. Смятые купюры на тумбочке; он хлопнул дверью. Он заплатил столько, сколько я сказал ему. Чертов пидор. Но спасибо ему. У меня был ксанакс. Мне не придется проживать эту ночь в страданиях. Превозмогай боль. Превозмогай боль. Мне не придется слушать его сегодня. Я поднялся с дивана и прошёл на кухню, порылся в верхнем ящике, нашел свою белую коробку, достал ксанакс. Я наполнил стакан водой. Я принял несколько таблеток. Я принял несколько таблеток. Я запил их. Тяжелые глотки. Они дадут мне спокойствие. Вода из крана продолжала течь, и я не мог заставить себя её выключить. Я слышал свое имя. Я слышал его голос. Я слышал, как он постоянно повторял мое имя. Может, он ждал меня в комнате. Возможно, он все еще там. И я все еще там. Сейчас он поднимется, кровать заскрипит, тридцать два шага, кряхтение половицы, сломанный приемник, это не я, он пройдет на кухню, он никогда не задерживается в дверях, он пройдет сюда и остановится сзади, резко, его рука вдоль моей груди, обнимает, вокруг живота, его член трется о мою задницу, его щетина около моей щеки, колется, и он говорит: «Что ты здесь делаешь так рано, Дин?». Нет. Его здесь нет, он остался, я ушел. Я ушел. И я пришёл к ним, они приняли меня. И я почувствовал облегчение, потому что шум воды стал шумом. Он больше не беспокоил меня. Я перекрыл кран и вернулся в комнату, забрался на диван. Накрылся одеялом. Я закрыл глаза. Я снова чувствовал ничего. Меня не было. Нежная, приятная. Прохлада. Завтра будет хороший день. Я проснулся, и квадрат на полу был широким. Он почти добрался до стены. Свет. Я забыл задернуть шторы полностью. Начинала болеть голова. Все было слишком реальным. Все было слишком четким. Меня начинало тошнить. Я пытался успокоиться. Много. Мусор в углу, обертки, скомканные, яркие, ужасно яркие, пыль на полу, твердая, тошнота, одеяло на груди, я потрогал его, я сжал его пальцами, непонятное, нужен еще ксанакс, я должен быть у него в четыре часа вечера, сколько времени, зажмурься, скрип внутри, остатки выходили вместе с потом и слезами, я провел ладонью по лицу, и это было мокро. Я должен принять душ. Нет. Сначала ксанакс. Все то же. Я выпил две. В прошлый раз я отключился, пока он трахал меня, и когда он понял это, он избил меня и вышвырнул из своей квартиры. Он сказал, чтобы я больше не появлялся здесь, когда был под кайфом. Плевать. Я любил принимать ванну. Я любил находиться в ванной комнате. Там, в этом доме, это было единственное место с замком на двери. Я словил свой первый передоз в чьей-то ванной. Здесь, в этой квартире, я ширялся, сидя на унитазе, находил спокойствие, соскальзывая по обшарпанной плитке на пол. Я морозил себе зад, сидя в ванной и ожидая, когда, наконец, потечет горячая вода. Но сегодня я решил принять душ. Я стоял, вода лица лилась сверху, лицо, плечи, грудь, спина. Облегчение еще не пришло, но было уже на подходе. Я пытался сосредоточиться. Действия. Взять мыло, скользкий, гладкий кусок, провести по ладоням пару раз, по телу, появляется пена, я мыл свое тело. Я смывал замах пота. Запах отсутствия. Я смыл это всё и подставил лицо под струю воды, и она хлестала меня, бесконечные, слабые удары, я открыл воду сильнее, она начала лупить меня, яростная, бессмысленная ненависть. Я не хотел этого. Я хотел облегчение. Я вышел из ванной, надел боксеры и полинявшую майку. У нее была дырка на плече. Я проверил свой телефон, и ничего. Неудивительно. Было два часа дня. Мне осталось ждать еще два часа. Нужно было убить время. Я смотрел на эти четыре цифры. Они бесконечно стучали. Я мог закрыть глаза, и они бы издевались надо мной в темноте, эти четыре белых урода. Нужно было убить время. Поэтому я нашел пульт где-то в глубине своего дивана, он запутался в простынях. Но все же, я его нашел, я его спас. Теперь я позволю ему спасти меня. Я не обращал внимание на то, что идёт. Я видел, как люди плакали или смеялись, их лица отделялись, образуя целое множество; множество поменьше, помещавшееся во множество побольше. Я с трудом успевал переключить канал до того, как кто-то из них успевал открыть рот или сказать что-то важное. Все они менялись. Я не мог сосредоточиться. Я бил по кнопке, пока не вернулся к самому началу. И мне стало неохота продолжать, поэтому. Поэтому я оставил все как есть и позволил женщине с безумной прической и нервной улыбкой пытаться выиграть в какой-то викторине. Я наблюдал за её попытками в течение двадцати минут, и ксанакс стал действовать, все эти резкие, громкие звуки, её голос, огромный нос ведущего, приплюснутый, будто бы на него наступили ботинком, все это вновь перестало напрягать меня. Я смотрел сквозь, как дамочки сменялись, а когда героем стал какой-то парень лет двадцати с кривыми передними зубами, они ушли на перерыв. Нет ничего хуже рекламы. Я стал вспоминать, какой сегодня день, пока женские руки предлагали мне попробовать средство от прыщей. И когда мой палец соскользнул и нажал на кнопку переключения, и на экране замаячило безумное множество на зеленом поле, я вспомнил. Сегодня воскресенье. Я пропустил субботний бейсбольный матч. Это было забавно. Вчера он провел вечер в баре, смотря этот дурацкий матч, на нем красная рубашка в клетку, под ней белая футболка, растекшееся желтое пятно, пот или пиво, и эта идиотская кепка. Сейчас он, может, спал в обнимку с одной из шлюх, которую снял в баре. Может, он был один. Может, он скучал по мне. В детстве мы смотрели матчи вживую. Это было наше с ним развлечение. Тогда я ждал этого. Жаждал провести время с ним, только он и я. Я держал его за руку, он еще позволял мне это. Я держал его крепко, и мы шли. Он покупал мне хот-дог, и мы усаживались на пластмассовые синие сиденья. После нескольких часов моя задница начинала неметь. Люди заполняли, впереди, сзади, от них пахло, мне было неловко, я смотрел на него, краем, он был уже не совсем трезвым, пиво в стакане стремительно, уже меньше половины, пушистое поверх теплого, он слизал оставшуюся пену со своей верхней губы. Он повернул голову ко мне и улыбнулся. Его рот был, он выражал нечто дружественное. Его глаза не были. Его глаза сквозь, водянистые, он медленно моргал. Он пока не видел меня. Я должен был быть рад. Я не понимал. А затем, громкое, раздалось, он сказал: «Начинается, Дин». И отвернулся. Все эти люди, этот бейсбол, эти пасы, эти падения, эти резкие движения, эти вопли, радости, когда очки начислялись команде, за которую болел он (и они), руки, поднятые высоко и обнажающие, все это не имело для меня никакого значения. Я всегда смотрел только на него. Я смотрел на него, широко раскрыв глаза, на его недельную щетину, его бейсболку, съехавшую набок; он размахивал руками и хлопал меня по плечу, я сидел слева у него под боком, я вдыхал его запах, я мог спрятаться здесь, съежиться и замереть. Никто не тронет меня. Его прикосновения были прикосновениями. Я смотрел на него, и вокруг крики. Тряска, люди вскакивали со своих мест, футболки задирались, обнажая плоские и не совсем, кожа, я не должен был это видеть. Я смотрел на него. Я видел только его. И в тот момент он был для меня тем, чем и должен был быть. Бейсбол кончился. Бейсбол кончился, мне было двенадцать. Сейчас было пятнадцать тридцать, и пришло время. Поэтому я порылся в своих вещах, я нашел приличную футболку и надел ее, она казалась чистой, я надел джинсы, пальцы подрагивали, пока я их застегивал. Я взял телефон со столика, натянул куртку и ботинки. И оно надвинулось, когда я нагнулся завязать шнурки. Оно ударило меня сзади, по затылку, резкое, медленно, захватывало, мурашки по рукам, я чувствовал мокрое подмышками. Все кончится, подумал я. Я выпрямился, осторожно, держась за стену. Все скоро кончится, подумал я. И открыл дверь.