what good (is) sex

Я решил завязать после первой передозировки. Пребывая в непонимании, растерянности, пребывая в темноте, несмотря на то, что я раскрыл глаза так широко, как только мог. Пребывая. Пребывая. Пребывая. Пребывая в своей комнате, в квартире, которую я снимал вместе с парнем, работавшим на заправке и долбившем мне в дверь по вечерам, пока я ненавидел себя и хотел умереть вместе с Кобейном, а амантадин обнажал меня, снимал зудящую кожу, выпуская жужжащий рой тараканьих мыслей, и я смотрел, как они гурьбой сливались с плоской чернотой стен. Я не мог пошевелиться; сухое, я проводил по нижней кончиком языка, на сигаретном фильтре постоянно оставались кусочки кожи с губ. Я часто хотел пить. Я проводил почти каждые свои выходные, разламываясь, разваливаясь, расслаиваясь, расщепляясь. Я все меньше думал, я только наблюдал, как мое занавешенное вдыхало и выдыхало, тонкая граница между событиями и ничем, потому что я был здесь (или не был), музыка продолжала, он долбил мне в дверь и велел прекратить, на тебя жалуются соседи, у меня смена, что ты там делаешь, черт возьми, я сдвигался чуть ниже на матрасе, подушка съезжала вместе со мной, мое сухое и твердое тело, я видел, как ручка ходила ходуном, туда-сюда, он долбил сильнее, и на мгновение мне показалось, что она сдастся, и он ворвется и навалится на меня, но этого никогда не происходило. Когда меня уволили из закусочной, и я больше не смог платить половину своей аренды, этот гад лыбился, пока я собирал свои вещи, я заметил, что у него нет двух зубов по бокам, он ходил за мной, пока я засовывал майки и трусы в сумку, он стоял там, когда я захлопнул дверь. Я спускался и жалел, что не выбил ему еще парочку зубов, я представлял треск и хруст, я хотел его боль, я хотел ощущения. Крошки. Я хотел сжать и, по окончании, увидеть на своей ладони белое, это порошок. Он смешан с его кровью. Пребывание. Я пребывал в закусочной некоторое время, работая официантом. Парень, работавший со мной, подсадил меня на амантадин. Иногда я бывал у него, и мы упарывались вместе. Лежа на полу, плечом к плечу, я познал стабильность. Я желал стабильности. Я хотел спокойствия. Я хотел ровную одноцветную дорогу в один конец, прямую и не слишком длинную. Когда появлялись выбоины, мелкие камушки, застревавшие в ботинках, приходил амантадин, и я мог их обойти, я мог расшнуровать ботинок и идти дальше, насвистывая, пританцовывая. Если мне хватало. Он брал его у своей матери. Каждые выходные он уезжал к ней за город на своей калымаге. Он говорил мне, что она психованная. Она стабильно отъезжала в дурдом на несколько месяцев, а он приезжал в её дом и упарывался её колесами. Дом его матушки был полон колес. Он рассказывал мне, барабаня пальцами по рулю. Его рот широко раскрывался, обнажая, у него был большой рот и выпученные глаза, голодное лицо, дрожащие руки, машину вело из стороны в сторону, пиво плескалось у меня в бутылке, мясистая капля упала мне на колено, я смотрел, как пятно въедалось, джинса теперь липла к коже, я провел по ткани ногтем. Мы ехали уже час, я наблюдал за тем, как количество домов по обе стороны увеличивалось, люди на ступенях, люди на газоне, люди, идущие по дорожкам, люди, сосредоточенно вытаскивающие пакеты из своих машин. Был вечер пятницы, и мне наскучила эта поездка. Он фальшиво пел, его голос отслаивался от голоса из радио, дела никогда не были хороши так, как сегодня, «Да!», сказал он и ударил правой рукой по рулю, в левой он держал сигарету, зажатая между его пальцев, пепел оседал на его коленях, он не замечал этого, ему было весело, его глаза были влажными и красными, его глаза были чертовски выпучены, круглые и жаждущие. Я смотрел на него и пытался представить собственное лицо. Свое собственное выражение. Свое. Свое. Свое. Части, вырезанные из фотографий разных лет, совмещенные вместе. Буду ли это я? Вряд ли. Я сказал это себе, когда он заворачивал на подъездную дорожку. Он вытащил ключи и вышел, я вышел за ним. Дом моей матушки, сказал он, открывая дверь. Дом милый дом. Потраченное время, он должен был компенсировать мне потраченное время. Конечно, он сделал это. Я был для него приятелем для вечера пятниц, я был для него веселым пребыванием, а пребывание всегда временно. Он легко бросил бы, и, может, он уже бросил. Видел ли он меня? Я не видел его. Я не волновал его. Он не волновал меня. Меня волновали эти оранжевые таблетки, жаждущие выпрыгнуть из блистера и попасть мне в рот. Я экспериментировал. Я пил по пять-шесть и находил безопасность. Я находил свою тишину, я больше не чувствовал зуда, текущего между лопаток и спускающегося вниз, между ягодиц. Я мог быть. Правда, у меня отпала нужда. Я хотел вернуться. И тогда мы закинулись, и он улыбался. Мы сидели на диване в гостиной, я чувствовал тяжелые отпечатки убывающего дня, блестящие, белые, яркие, это его зубы, это не зубы наркомана, черные, широкие зрачки, он рассказывал мне о своей матери, она пыталась покончить с собой, соседка вызвала скорую, он рассказывал это и давился, он надувался и сдувался, меня не было рядом, когда это случилось, сказал он, его еще не взяло, мне было мало, нежное ощущение внизу живота было теплым, мне хотелось распространить его, где мое густое, бьющее по затылку, его лицо расширилось, его круглое, скуластое лицо, его выпученные глаза, поджатые губы, моя бедная мамочка. Где у тебя туалет, я спросил, и он поднял руку. Наверху. И я двинулся по лестнице, ступеньки скрипели, пыльные следы, после меня. Там черное, в зеркале, тяжелое отражение, но когда я нажал на выключатель, и мир моргнул, мои глаза встретились с лицом, которое мне хотелось избегать. Я не мог. Я слышал его, его пальцы вдоль, щупающие нижнюю губу и пробирающиеся в рот. Это я. Это сделал я. Это я виноват. Я не хотел. Я не думал об этом. Я хотел этого. Потная грудь, прижалась, к потной спине. Я люблю смотреть на тебя. Твой рот открыт, и ты дышишь, и это красиво. И мир подмигивал мне. Мое отражение было шумным. Мое отражение было резким. Мое отражение было глубоким. Я мог нагнуться и утопиться в нем. Все было. Все было. У меня задрожали колени. Я оперся рукой о стену, что-то свалилось с полки и упало, туалет, ржавые ножки ванной, рушилось, мои ноги дрожали, мои кости зудели, мои кости знобило, я не мог это остановить, все звучное, я открыл рот, я закричал, я кричал, мои глаза были широко открыты, мир зажмурился, все темное, темнота была вязкой, спутанной. В какой-то момент все остановилось. Я устал. Он сказал, что я не кричал. Он слышал, как рухнуло, бац, тяжелое, и прибежал сюда. У тебя было что-то вроде припадка, он сказал и улыбнулся. Его влажные пальцы, по моему лбу, по моей щеке. Пол липкий, и пухлая, яркая лужа кетчупа, это моя кровь, я расшиб себе бровь, когда падал. Мне было больно говорить, я прикусил себе язык, он был распухшим и большим в моем рту. Неповоротливый, ленивый, уставший. Он не вызвал скорую. Он боялся, трусливая, подлая сука. Он обработал мне рану. Мне кажется, можно обойтись без швов. Он был бледным и нервным. Он медленно исчезал, когда я закрывал глаза, и постепенно появлялся, когда открывал. Он был движения, резкие, неестественные. Он довел меня до комнаты с кроватью и уложил. Я лягу в соседней. Он вышел, и я остался один. Подушка пахла женским, это комната его матери, я скосил глаза, вправо, на тумбочке, большая, грузная, лежала библия. После первой передозировки я ощутил желание жить. Впервые. Я почти ушел, я почти достиг, я мог дотронуться до ничего кончиками своих пальцев, но недостаток амантадина в теле схватил меня за шиворот и вернул обратно. Я снова был здесь. Я мог глубоко вдохнуть, с закрытыми глазами, расширение грудной клетки, наполнение, существование, я открываю глаза, воздух резкий, через ноздри, я здесь, я снова здесь. Это я. Это люди вокруг меня. Они живые. Я Живой. Мне казалось, что я могу все. Я старался найти спокойствие в рутине, в маленьких твердых мелочах, которые бы смогли удержать меня в трезвости. Но каждый раз, поднимая глаза, задерживая взгляд на их чересчур реальных, это его, у него то же самое, позвякивание, у того мужика за столиком, блестели, небольшие пятна от солнца, отражение, такие же часы, марка, ремень впивался мне в правый бок, пока он сзади, и его дыхание щелкало меня по шее, смотри, я здесь, я впивался ногтями себе в ладони, они смотрели на меня, их было много, они настоящие, шум, иногда мне хотелось повторения, иногда мне хотелось видеть отсутствие, как бы я ни смотрел, я хотел видеть ничто. Я хотел, именно поэтому я вернулся. Мне пришлось вернуться. Это моя вина. Я поменяю. Я забуду. Я брошу. Моя вина. Я заблуждался. Этот парень стал избегать меня на работе после того случая. Он улыбался мне и нес свою позитивную чушь, и я наблюдал за движением его рта. Он смотрел сквозь меня, вдоль меня, он смотрел в пол, он смотрел вверх. Он больше не предлагал мне колес, и я потерял в нем всякий интерес. Таких, как он, было много. Они были веселыми и добрыми, они были легкими, пока на моем лице остывала свежесть и неопытность, они брали меня за руку и показывали ширину своих возможностей. Таблетки. Порошок. Марки. Героин. Полгода назад я познакомился с Аластером, а Аластер познакомил меня с героином. Теперь я шел к нему, как делал это уже сотню раз, деньги были влажными от пота, они терлись о кожу моего живота, хруст под моими ботинками, крошечные камушки, я смотрел по сторонам и замечал грузные косые, солнце, повисшее над, воздух на моих плечах, слишком жарко, неожиданно, машина, резко свернувшая, дамочка за рулем, её ладонь била по клаксону, это заставило меня сжаться, мягкие тела людей, тени, которые отбрасывали их фигуры на асфальте, они пенились от жары. Я тер пальцы своей правой руки левой, жил недостаточно близко, недостаточно быстро шел, все знали, когда-нибудь ему хватит ума понять и найти, мужчина около витрины магазина техники, он застыл, его рот приоткрыт, у него сонный вид, он покачивался из стороны в сторону, согнутый локоть, палец зацепился за шлевку джинс, я прошёл мимо, я проходил мимо, там, множество экранов, выставленных за стеклом, лицо диктора спортивных новостей, разные степени уродства, он рассказывал про вчерашний бейсбольный матч. Я ускорился. Я побежал. Я бежал и завернул за угол. Я хотел отдышаться. Внутри, гудело. Может, этого не было. Мне не хотелось возвращаться обратно. Я, чувство. Страх. Мне было страшно. Я бывал здесь прежде. Я видел это, прежде. Я поднимался и стучал, он открывал мне, я показывал деньги, он кивал, он впускал меня. Сегодня, то же самое. Но что-то было не так. В коридоре было темно. Я постучал. Я услышал, как снимались, как позвякивали. Как его сухие костлявые пальцы крутили. Как ручка щелкнула. Я увидел его глаза через небольшую расщелину, он еще не снял цепочку. Я улыбнулся ему. Воздух ущепнул меня десна. Дверь захлопнулась и открылась снова. И я вошел. В коридоре было темно. Слева, комната, плотно закрыта. Там присутствие, кто-то двигался, кто-то плакал. – Привет, дорогуша. Левая, подрагивающая, сторона лица. Его рука, на моей щеке, на моей шее. – У меня есть деньги. Он пошёл вперед, это было облегчение. Я делал это много раз. Все будет также. Все будет в порядке. Он не мог обмануть меня. – Прости, – он сказал, деньги, рассыпанные на столике, перед ним, он в кресле, колени, расставленные широко, я смотрел на его бедра, обтянутые тканью брюк, – но этого будет мало. Его лицо, его чертово лицо, уродливая ухмылка, блеклое, разбавленное, его глаза. — Давай, Дин, — он сказал. — Начинай. Я опустился перед ним на колени. Я держал руки за спиной, большой палец, на внутренней стороне запястья, его ладонь, на моем затылке, резкое, он направлял мою голову к своему члену. Грубо. Запах тела, в моем горле, в моем носу, он вздохнул, я взял глубже, движения, я выпустил член изо рта, облизал головку, прежде чем взять снова. Он смотрел на меня. Все это время, пока я отсасывал ему, он смотрел на меня, он шумно дышал, его ноздри расширялись и сужались, гнилое, его ладонь сжалась на моем затылке, и я почувствовал теплое. Он кончил мне в рот. Он был тихим. Я сидел на стуле, пальцами, гладил свое бедро, вверх-вниз, пока он, на корточках, перед чемоданом, его рубашка задралась, бледное, его кожа, он живой. Он живой, и он сейчас даст мне то, что сделает меня живым. Я ничем не лучше, чем он. Он напрягся, мышцы под рубашкой, туго натянутая, когда там, в коридоре, открылась дверь и хлопнула; кто-то рыдал, оно кричало, ты не можешь со мной так поступить, пожалуйста, пожалуйста, ты не можешь, и ему отвечали, вернись в комнату, Сэм, оно упало, громкое, я представлял, как оно бьется о стены, левое, правое плечо, булькающее, сопли под носом, склизкое на щеках, я так больше не могу, пожалуйста, я не понимаю. Я тоже не понимал. Вероятно, его затащили обратно. Все стихло. Аластер поднялся, я посмотрел на него. Он сдерживал смех, мускулы лица, напряженное, веселая боль. — Кто это? Сверток, из рук в руки. Я сжал его, бумажное, на моих коленях. — Это Сэмми, — он сказал. Он порылся в заднем кармане и достал помятую сигаретную пачку. — Помнишь, я говорил тебе про работу? Иногда он сводил меня с клиентами. Богатыми, старыми извращенцами, после которых я получал много, но покупал еще больше, чтобы пережить. Первое время я соглашался, я не знал, что это, я думал о мужчинах средних лет с временным отсутствием обручального кольца на пальце, я представлял неловкое и быстрое, меня не волновало кто, меня волновало сколько. А после я перестал. Мне не хотелось снова оказаться в больнице. Но сейчас, оперевшись обеими руками о мои колени, он смотрел мне в глаза и рассказывал о каком-то парне, которому («Он платит достаточно, Дин») хочется посмотреть, как одна шлюха имеет другую. — Тебе просто нужно трахнуть его. Его глаза, я смотрел, из стороны в сторону, тошнота, кислое, я сглатывал, книжный шкаф, доверху, видеомагнитофон на полке, его глаза, я возвращался к его глазам. Я вышел в коридор, и он за мной, я шел, и оно скатывалось с меня, с шумом, каждый шаг, шаг облегчения, та дверь, она была приоткрыта. Я остановился. У него были спутанные волосы. Он сидел на чьих-то коленях и обнимал этого человека за шею, я увидел тонкое и больное, розовые полосы вдоль, это шрамы на его худых маленьких бедрах, его спина тряслась, он всхлипывал, и человек водил пальцами по его выпирающему позвоночнику. Может, он до сих пор повторял свое «я не хочу». Я не могу. Я не понимаю. Это Сэмми. Я хотел позвать его по имени. Я хотел посмотреть ему в лицо. Я хотел увидеть его лицо. Это Сэмми. Сэмми.