what good (is) sex

      Я презирал ожидание.       Сделать то же самое, только в обратном порядке, мои руки подрагивали, от нетерпения, я спрятал ладони в карманы; идя по улице, я оглядывался по сторонам, движения были мутными, каждый поворот моей головы усиливал тошноту, горькое, оно скапливалось, постепенно, в моем горле.        Я доставал правую руку, осторожно, засовывал ее под куртку, медленно, неловко, мои пальцы очерчивали сверток под футболкой, мое второе сердце, оно хрустело под давлением, оно посвистывало от удовольствия, когда я щипал его за края.        Я шел и представлял свое будущее, свое будущее через несколько минут. Я шел, и мои шаги громкие, позади меня, впереди меня. Меня пошатывало, влево-вправо, я старался смотреть прямо, я хмурился, я прищуривался, я плохо видел, что было вдали, пыльные тротуары, ослепление, все эти чертовы машины, у меня начинала болеть голова. Фонари по бокам, освещение, полосами,  оно было теплое.        Я ненавидел ожидание.       Я ненавидел стоять на переходе, когда туда-сюда, проезжали и повизгивали при торможении, и люди под кайфом, зевали, расслабленные, получившие, в ожидании мягкого дивана, дивана, на который они со вздохом опустят свои жирные задницы. Костяшки пальцев, рассечение, я бы мог ударить того хлюпика, слева от меня, он медленно посасывал сигарету, он лениво затягивался, дым выходил через его кривой нос, он смотрел на свои поношенные ботинки.       Я чувствовал.       Я чувствовал.       Я чувствовал.       Гнев, потому что я устал.       Ненависть, потому что я устал.       Жажду, потому что я получил, но так и не смог.       Спасение, потому что зеленое, и я перешел дорогу и свернул к себе на улицу.       Я ненавидел спешку, но я не мог не спешить. У двери своей квартиры я несколько раз уронил ключи; этот звук разбудил собаку этой грязной шлюхи, которая постоянно жаловалась на меня хозяину; я наклонился, собака лаяла, я взял ключи, собака лаяла, я вставил ключ в замок, собака лаяла, я повернул, дважды, собака лаяла, я открыл дверь, я широко открыл ее и заорал этой суке, чтобы она закрыла свою пасть.       И затем, со всей силы, я хлопнул, эта дверь, мощный, звук окончания, звук свободы.       В ожидании спокойствия.       Мои вещи остались в коридоре, у двери, ботинки, похороненные под курткой. Я остановился между, моя комната и кухня, две дороги, два выбора. Я двинулся туда, где был мой ремень, мой ремень для таких случаев, он лежал, свернутый, на нижней полке, под парой джинс, я взял его, я сжал его, подделка под кожу, кое-где виднелись остатки засохшей крови, моей крови, раньше я носил его, я судорожно вытаскивал его из шлевок и затягивал на руке, когда ширялся вместе с кем-то, за пределами, чьи-то комнаты, чей-то холодный пыльный пол, чьи-то потрескавшиеся голоса, чей-то смех, шумный, за стеной, вне забытья, вне приятного, вне потерянного.       Там была их жизнь; здесь, в этих комнатах с заблеванными диванами и заклеенными окнами – моя.        Но меня угнетала их компания.       Всегда слишком, слишком много, а я был один.       Незащищенность.       Постоянное возвращение.       И тогда терялся всякий смысл в забытье.       Я не забывал.       Они только напоминали.       Они всегда требовали, они хотели быть моей семьей, а в семье принято делиться. Пожалуйста. И они трогали меня. Они трогали меня, не заплатив, и я поднимался с их вонючих диванов и уходил. Я уходил пустой, потому что они всегда успевали обчистить меня.       Никакого смысла. Не было никакого смысла.       Теперь я был один, и никто не мог тронуть меня.  Я прошел на кухню, с ремнем в левой руке; я швырнул его на стол, бляшка ударилась, раздался, резкий, звук, он ударил меня по затылку, это было звучно, на мгновение все зарябило.        Я достал пакет со шприцами. Новые, упакованные, они смотрели на меня, я смотрел на них. Я позаимствовал их у одного парня, доктора, с которым у меня завязались отношения, и которые также быстро развязались, когда до него дошло, с кем он связался.       Шлюха и наркоман.       В таком порядке.       Это его чертовски расстроило.       Он был старше меня, может, в полтора раза. Может, в два. Он думал, что я приехал сюда из какого-то захолустья, поступать в колледж. Учиться в колледже. Получить диплом. Устроиться на работу. Строить свою прекрасную жизнь.       Я познакомился с ним в забегаловке, недалеко от того места, где снимал комнату с другими шлюхами и наркоманами. Я уже успел потерять несколько работ, несколько раз вылететь из квартир за неуплату, впервые отсосать за тридцать баксов какому-то дальнобойщику между грузовиками, впервые дать себя трахнуть одному мудаку за пару таблеток викодина, впервые. Впервые попробовать героин.       Я сидел там, в углу, наблюдая, как кофе остывал в кружке, я водил по ободку пальцем, каждый раз останавливаясь, когда натыкался на скол. Мне хотелось нажать сильнее, чтобы почувствовать боль. Увидеть кровь. Получить шрам. Познать последствия.          Я познал их, когда познакомился с ним.       Тогда он заговорил со мной первым.       Он носил очки, круглая, тонкая оправа.       Гладко выбрит, он пах стерильной уверенностью и дорогим одеколоном.       Он стоял за стойкой, болтая с официанткой, она строила ему глазки, она влажно улыбалась ему, я наблюдал за ними, он наблюдал за мной, иногда, оглядываясь через плечо.       Я улыбнулся ему и опустил взгляд. Треснувшая чашка, остывший кофе, мутные следы, внутри, по бокам. Мои покрасневшие, пальцы, вдоль стола, гладкий и прохладный, моя ладонь поверх, я смотрел на нее.        А когда поднял глаза, он уже подходил ко мне.       Он подошел ко мне и сел за столик.       У него были короткие толстые пальцы, на правой руке он носил дорогие часы, он был левша.       Отсутствие кольца.       Синяя рубашка, расстегнутые, верхние пуговицы. Рукава, туго натянутые на предплечьях, когда он облокачивался о стол, его руки, ладонями вниз, я смотрел на его чистые подстриженные ногти. Я представлял его в маникюрном салоне. Я представлял его в парикмахерской. Я представлял его в белом халате, бейджик с его лицом, врачебная молчаливая улыбка.       При разговоре он никогда не отводил взгляд. Он смотрел только на меня. Он пытался заглянуть мне в глаза. Он улыбался. Я облизнул губы и посмотрел на него. И тоже улыбнулся. Мое колено, столкнувшееся с его. Он все понял. Он встал, он был выше меня, он был сильнее меня. Он протянул мне руку, левая, его ладонь, пальцы, которые не дрожали. Спокойствие. И я не стал думать. Я схватился за его руку, и он повел меня к своей машине.       Его большой дом, его двуспальная кровать, я на ней, кожей, я чувствовал чистоту простыней. Он сидел ко мне спиной, я смотрел, как он методично расстегивал рубашку, пуговица за пуговицей. Как он снимал брюки. Как он стягивал с себя боксеры. Как он плюнул себе на руку и стал трогать свой член. Кожа о кожу, он тяжело дышал, его грудь, вздымалась и опадала, пот тек по его животу, он стер его другой рукой. Я смотрел, как он дрочил себе.        Ничего.       Мой член, мягкий, между моих бедер.       Отвращение.       Возбуждение.       Когда он был готов, он забрался на кровать, я развел ноги пошире. Мое лицо, в его ладонях. Он коротко поцеловал меня, прежде чем перевернуть на живот, и мне пришлось встать на колени и приподнять задницу.       И тогда.       Тогда все было то же самое.       Я знал, что он внутри меня.       Это его член, внутри меня, до этого, он растянул меня, его толстые пальцы, в моей заднице.       Его руки, сжимающие меня поперек. Его грудь, моя спина. Его пот, смешивался с моим, на моей шее. С каждым толчком оно терялось, я был на уровень ниже, я становился на уровень выше. Его обои, с каким-то узором, было слишком темно, чтобы разглядеть. Я пытался ухватиться за какие-то детали. Зашторенное окно, может, оно большое. Его язык, вдоль, он провел им вдоль моей шеи, его, мое, наше. Осело там, его горло. Дорогая машина, всю дорогу чужая рука на моем колене, выше, он хотел пощупать мой член через ткань джинс. Я мог бы отсосать ему еще там. Я мог бы сказать ему свою цену.        Моя цена.        Для него я делал все бесплатно.        Я бы мог оседлать его.       Он любил контроль. Я, сверху, мои дрожащие бедра, ладони поверх, его ладони, шершавые подушечки пальцев, большой был перебинтован, поранил его сегодня, сука, чертовы машины, гребаные богатые сосунки на своих дорогих тачках, он двигал ими, снизу-вверх, он целовал меня в шею, подбородком я прижимался к его макушке, я обнимал его, грудь к груди, я чувствовал его дрожащее дыхание, он был пьян, от него пахло мочой и водкой, я прижимался к нему, я сжимал его, внутри себя, он всхлипнул, он готов был кончить, кресло скрипело, его руки, сжимающие мою спину, его ногти, вдоль моего позвоночника, я скучаю, я скучаю, я люблю тебя, я хочу тебя, я получаю тебя, он получил меня, это было его желание; он дрожал, его мокрое лицо, его потное лицо терлось о мою грудь, я целовал его в макушку, я вдыхал запах его волос, коротко остриженные, я перебирал их пальцами; по внутренней стороне моих бедер стекала его сперма.       Я бы мог сделать все это с ним, с этим доктором, но я. Я не стал.        Отчаяние. Не мог оставить меня в покое.       Я, в этом доме, с этим человеком, он трахал меня. Я получал удовольствие.        Прежде чем кончить, он схватил мой член своей левой рукой и отдрочил мне.       Я хотел почувствовать боль.       Я хотел ощущение удушья.       Я хотел шум и расплывчатое, где-то на грани, я хотел крушение, я хотел, чтобы оно обрушилось на меня; но я там же, где и был до, где я был зачат, где я был рожден, где я, где я, где я; я хотел знать, что это другой человек сзади меня, внутри меня, это его ладонь, вокруг моего члена.        Я хотел всего этого, но так и не смог получить, потому что всегда это была моя комната, в том доме, его рабочий кабинет, в том доме. У него, другие руки, другой запах, другая.       Форма.       Предпочтения брать.       Я закрыл глаза, и это он целовал мои веки и щеки, его щетина чуть покусывала, он чмокнул меня в подбородок, я представлял, как он проводит пальцами по коже моего лица, он так любил мои веснушки.       Не получалось; желание остаться здесь, подольше.       Влажное, я часто моргал, он ускорил темп, скрипящие звуки кровати, темнота двигалась, его бедра, влажные, сталкивались с моей задницей, правой щекой, на его матрасе, я лежал, пока он делал все за меня, пока он пытался, для меня. Я представлял, что он бы сказал, если знал. Если увидел. Там, в темноте, нечто осязаемое, нечто бурлящее, это он, сидел на стуле и наблюдал за мной.        И пока человек, сжимавший мои бока обеими руками, пытался довести себя до оргазма, я улыбался. Я всхлипывал. Я стонал. Я слегка выгибал спину. Мои ладони сжимали простынь. Я терся членом об его простыни. Я был готов испачкать спермой его простыни.        Мне хорошо.       Я не с тобой.       И мне хорошо.        Я кончил раньше его.        Вероятно.       Вероятно, это его порадовало.       Его порадовало, что я оставил ему свой номер. И что я не задавал лишних вопросов. Я встречался с ним по выходным, в его доме. Я разглядывал семейные фотографии в его гостиной; они стояли в ряд над камином: он и его распавшаяся семья. Я смотрел на его жену, на его красивую жену, на его красивую бывшую жену, с ее широкой белой улыбкой, лежа на его коленях, и он рассказывал мне, как он долго добивался опеки над их общим сыном, и что теперь ему позволено видеть его только четыре раза в месяц.        – Расскажи мне о своей семье, – он сказал.       Я не помнил, когда в последний раз навещал могилу своей матери.       Я рассказал ему о нем. Я рассказал ему о его работе: автомеханик. Я рассказал ему о шикарной машине, которая стояла у нас в гараже. Я не рассказал ему, что хотел украсть ее и уехать, но тогда. Тогда бы меня поймали и вернули обратно, парня без прав. Несовершеннолетнего парня.        Я рассказал ему о бейсбольных матчах, на которые он водил меня, когда я был еще маленьким. Я рассказал ему, как он учил меня играть в бейсбол на заднем дворе нашего дома, он, в своей дурацкой кепке, я, в шортах, дрожащие покрасневшие коленки, запах недавно скошенной травы, ярко-оранжевая, теперь почти что ржавая, газонокосилка где-то там, около забора, и он, напротив меня, его кривая пьяная улыбка, его вечно слезящиеся помутневшие глаза, давай, Дин, не будь девчонкой, я пытался встать как было необходимо, как я видел много раз: вживую и по телевизору, мои руки тряслись, я крепко сжимал биту, он отставил правую ногу назад, и я напрягся; я не смог отбить ни одного меча. После каждой неудачной попытки он уходил в дом и возвращался с открытой банкой пива.        Ты необучаемый, он сказал мне.       Его рука, бьющая меня по затылку.        Пожелтевший мяч, спрятанный в зеленой траве.       Жалость.       Утешение.       Он целовал меня на прощанье и целовал меня при встрече. Дома он носил растянутые футболки и спортивные штаны, всегда босиком. Он держал меня за руку, когда мы иногда выбирались в город, я крепко сжимал его ладонь, я пытался спрятаться за ним, когда кто-то шел нам навстречу.        Все это приносило мне боль.        Сжималось, твердое, оно хватало меня со спины, когда он раздевал меня, подними руки, детка, голый по пояс, давай, он стягивал с меня брюки и боксеры, я ложился спиной на кровать, и он медленно трахал меня.        Холодное.       Я смотрел в потолок, который двигался вместе с ним, я широко открывал рот и пытался стонать.       Все всхлипами.        Пожалуйста. Пожалуйста.        Пожалуйста.       Иногда мне хотелось, чтобы все кончилось.        Пожалуйста.       Пусть все.       Закончится.