what good (is) sex

      Засыпание.        Я любил сон. Я любил вязкое, приятное расслабление, грань между бодрствованием и забытьем. Оно нежно наваливалось на меня, обнимало со спины, проводило пальцами под футболкой, очерчивание, каждый выступающий позвонок, оно дышало мне в спину, я дышал вместе с ним, я глубоко вздыхал, зарывался носом в подушку, я закрывал глаза и позволял ему забрать меня.        Отдача.       Я ненавидел прерывание.       Я скрывался от кошмаров, которых не помнил с утра.       Которых не помнил среди ночи, я просыпался с ощущением удушья, садился на матрасе, оттягивая ткань от горла; прилипшая, омерзительно, к влажной коже футболка, гниющая темнота, эти бесконечно двигающиеся мелкие кусочки, собирающиеся в нечто цельное, нечто жужжащее, все блестело, я часто моргал, слишком часто, не успевал сосредоточиться, стремительное движение, воспоминаний, уродливых образов, я трогал свое тело, я трогал свои ключицы, я щипал кожу на руках, я впивался ногтями себе в грудную клетку, я впивался ногтями в свою грудную клетку, глубоко, и начинал расчесывать. Методичность, постоянство, я просыпался с розоватыми полосами на груди и шее, и мой сосед по комнате, Гарт, спрашивал, не подхватил ли я где-нибудь сыпь.        Пробуждение.        Отчаяние, которое обрушивалось, как только я открывал глаза.       Я открыл глаза, и я был в его кровати. Двухспальная кровать, темно-синие простыни, я лежал на боку. Светлое, белесое, проглядывалось через, шторы были не до конца задернуты. Тяжелые, коричневые шторы, их концы слегка подрагивали, окно было приоткрыто, и я слышал бурчание, сонное, пробуждение улицы, пробуждение его соседей. Одеяло, поверх меня, я укутался в него, с головой, пока все не почернело, пока все не перестало шуметь, и я остался наедине со своим тихим дыханием.       Я лежал здесь и дышал, и ничего не было.        Я лежал здесь и дышал. И не помнил, какой сегодня день недели. Я не помнил, где был вчера, что я сделал вчера, чтобы оказаться здесь. Мелькание. Туго натянутая кожа на лице, когда улыбались, и улыбались так сильно и так отчаянно, так неприятно, что мне пришлось зажмуриться и вцепиться ногтями в левый бок.       Кипение. Бурление. Пузырьки, на поверхности старой чайной ложки и три пары глаз, одни из которых принадлежали мне. Застой, и все было слишком долго.        Тишина. Писклявый, едкий звук, мне стало трудно дышать, и я высунул голову из-под одеяла. Озарение, которое облизнуло мои глазные яблоки, вязкое, плотная слюна, я плохо видел, очертание его спальни, трепетание, ленивое,  снова, тяжелые мрачные шторы, и этот гадкий свет, еще не полностью вставшее солнце, я сбросил с себя одеяло и сел на постели. Сделать усилие и свесить ноги с кровати, босые ноги, уродливые пальцы, соприкосновение с холодным, гладким паркетом, кровать заскрипела, когда я поднялся, я поднялся и проскользил к окну. Я немного отодвинул штору и выглянул на улицу. Зеленое и такое плотное, его двор, серый, гравий слева, подъездная дорожка, и сладкая, красная машина на ней. Не его машина. Дамская.        Сжатие, мои пальцы сжимали ткань шторы, и я смотрел на эту машину, гладкая нежная тачка, недавно купленная, свежая, красивая, чужая. Отсутствие. Я был здесь, но ее здесь не было.        Голоса, снизу, они сталкивались с потолком, они не могли дойти до меня. Женский и мужской, спокойная, утренняя беседа. Я мог бы лечь животом на пол, прикоснуться ухом к паркету, я мог бы вжаться ухом и всем телом в этот паркет, попытаться слиться с этим твердым чертовым паркетом, чтобы понять, о чем они разговаривали. Но я не стал этого делать. Мне было безразлично.        Темно-зеленое. Темно-синие. Моя бледная, белая спина, я, напротив окна, и мирное, вокруг меня, тишина. Подсвеченное, пятнами на шторах. Я закрыл глаза и притронулся к ним, узорчатое, на кончиках моих пальцев, я очерчивал каждое, равномерное, и смех внизу, едкое, откатившейся мяч, о котором забыли после игры, бросили и умчались, потные и счастливые, она не знала, что я был здесь.        Я отвернулся.       Я отвернулся от окна и прошел к его шкафу, я открыл его и нашел домашнюю футболку и натянул на себя, она неприятно висела на мне. Я захлопнул шкаф, дверца задрожала. Я постоял и посмотрел на нее, жидкое пятно, моя тень. Я мог спуститься вниз. Мне хотелось спуститься вниз. Хотелось посмотреть на их забавные лица, хотелось увидеть эмоции, настоящее, хотелось почувствовать, настоящее, и это заставило меня улыбнуться. Это гудело внутри и щекотало мне горло, я сделал несколько шагов вправо и открыл дверь, неспешно, ручка щелкнула, петли заскрипели, и я столкнулся с прохладой его коридора на втором этаже.        Они все еще разговаривали. То он, то она, звенело, ложка, стучащая по стеклу, может, они пили кофе. Ее ладонь на его, маленькая, хрупкая, вены, которые гордо опоясывали запястья, свидетельство о ее возрасте, морщинистая кожа на шее, она наверняка теребила крестик или, может, цепочку, и кулон бился о впадинку между ключиц, тук-тук-тук, она нервничала. Может, она оглядывалась по сторонам, его лицо, лестница, его лицо, она поджимала губы в попытке улыбнуться, его диван, она наверняка искала улики, против него, мы развелись год назад, он сказал мне, он лежал на спине, я под его боком, его рука на моем бедре, я слышал бурлящее дыхание, сонный стук его сердца, он поглаживал кожу на моем бедре, его хитрая ладонь, забралась под боксеры, движение влево, и его пальцы обхватили мой член, и теперь я по-настоящему счастлив, он сказал мне, я оторвался от его груди и посмотрел ему в глаза, прищуренные, потому что он широко улыбался, морщинки в уголках, я опустил свой взгляд ниже, на его тонкие, бледные губы, и раскрыл рот, застонав; его рука, на моем члене, задвигалась.        Я счастлив.       Простые и такие легкие слова.        Я тоже был счастлив.        Я был счастлив, жалуясь ему, что мне не хватает денег на необходимые учебники, без которых никак не обойтись, и он гладил меня по спине одной рукой, а другой лез за кошельком и доставал деньги. Шершавые и ровные, у него на ладони, широкая сильная ладонь, не такая большая и такая жадная, нежная и податливая, моя, смятые купюры отправлялись в задний карман моих джинс, я оказывался у него на коленях, я оказывался между его коленей, всегда, с открытым ртом, всегда, с его членом внутри.       Я был счастлив, передавая и получая, с силой распахивая дверь в свою комнату, доставая и показывая, Гарт ухмылялся, сидя на матрасе, опираясь спиной о стену, сигарета в его отчаянно дрожащей руке, он поднимался и обнимал меня, хлопая по спине, молодец, Дин, мое сокровище, от меня к нему, кривая голодная усмешка, нашел себе щедрого папочку, и это.        Это заставляло на мгновение остановиться.        И в течение целого чертового мгновения, пока Гарт спешно готовился, я убеждал себя, что все правильно. Он делал меня счастливым. И здесь, со шприцом, глубоко в моей вене, с Гартом, прижимающимся лбом к моему лбу, с его пальцем, давящем на поршень, и кратковременной дрожью, когда героин сливался со мной в единое целое, когда героин пинками выталкивал все дерьмовое и страшное и усаживался поудобнее, и закуривал, эта первая затяжка после дурного сна, я был счастлив.        Я смотрел в их глаза.        Я смотрел в их глаза, бессмысленные и затуманенные, отчужденные, требовательные, я смотрел в их глаза, чтобы в конце концов отвести взгляд и понять, что не мог.        Я не мог, но продолжал.         Знал, что все так закончится.       Я спустился, когда услышал, как хлопнула дверь внизу.        Она сказала: “Я заберу его завтра, в два часа дня”.  Чмок, она стерла отпечаток помады со щеки, улыбка, несколько смешков. Она сказала: “Пока-пока, солнышко”. Наверняка он помог ей надеть пальто. Оно с тяжелым вздохом опустилось ей на плечи, она повязала дизайнерский шарф вокруг своей шеи, у нее были крашеные блондинистые волосы, я помнил ту фотографию, фотографию, стоящую посередине, среди других, фотографию, на камине, он, обнимал ее за плечи, их сын, его и ее, между ними. Может, она поцеловала его. Может, он поцеловал ее. Дверь захлопнулась, и больше я ничего не мог представить.       Я медленно спускался вниз, шаг за шагом, неуверенные и скованные, колени побаливали, я скользил рукой по железному поручню, он приятно покусывал кончики пальцев, прохладное. Я увидел чью-то светлую голову, сначала волосы, ниже, затем шея, затем часть кремового свитера, ниже, затем диван, и вот, я стоял внизу, а его сын, услышав шум, обернулся, и теперь мы смотрели друг на друга, я, нервно, он, испуганно, его рот приоткрылся, розовый, детский, невинный, лживый рот, и он сказал:       – Папа, кто это?       Он представил меня как своего друга.       Мы втроем, сидели за столом, я рядом с ним, его сын, напротив нас, и его сын, перемазанные ручки в джеме, ложка, рассекающая воздух, делился с ним своими успехами в школе, своими успехами на тренировках, своими, я смотрел, как он рассказывает, я смотрел, его открытость, детская непоседливость, маленькие блестящие капельки поверх, он пододвинулся к нему с салфеткой в руках и начал методично убирать их, врачебная педантичность, ешь аккуратнее, сынок, малиновый джем, мама принесла панкейки, я помогал ей готовить их ей, пап, он скомкал салфетку и положил ее рядом со своей тарелкой, он погладил его по голове, крупная и опасная, на маленькой светлой головке, нежные, короткие волосы, обожание, вилка, я провел вилкой по этой чистой, теперь заляпанной, красное и сладкое, желтое и жирное, и был скрип, и они оба подняли взгляд и посмотрели на меня, его сын спросил, чем я занимаюсь, чем ты занимаешься, Дин, он спросил, его ладошки, барабанящие по столу, крохотные детские пальчики, торчащие, розоватые коленки, пухлые щечки, еле заметные веснушки на переносице и под глазами, учусь в колледже, я сказал, я сказал и сжал вилку покрече, панкейки давали о себе знать, чересчур объемно, правда, его сын, он стал задавать мне вопросы про несуществующий колледж и про выдуманную специальность, и про вымышленные курсы, и про волшебную спортивную стипендию, и я оторвался от созерцания грязной смятой салфетки около руки его отца и посмотрел на него.       Я посмотрел на него и увидел то же, что видел двенадцать лет назад, и это меня испугало. Я посмотрел на него и не смог понять, почему. Я посмотрел на него и. И ответил на все его вопросы.       Рука его отца, опустилась мне на бедро и сжала. Все то же. Он, его сын, и его рука, на бедре его сына. Он, его сын, я, и его рука, на моем бедре. Означало разное. Мое колено, дернулось, скольжение, исчезновение, он убрал руку и усмехнулся. Его сын продолжал. И я продолжал. Притворство. Белая кружка, напротив меня, я взял ее и сделал глоток кофе, их бурная беседа, утренняя непосредственность, красное, я смотрел на эту кружку, и на меня в ответ уставилась ядовитая яркая надпись. “Лучшему папочке на свете”.       И, может.       Может, он действительно был лучшим папочкой на свете. Сидеть за столом, вместе с ними обоими, и его кухня становилась все уже и уже, пока не оставалась тонкая прямоугольная полоска, нечто, что заставило меня оглянуться, и я оглядывался. Я оглядывался и видел лучшее. Видел то, что хотел иметь. О чем по-настоящему мечтал.       Нетронутое.       Неиспорченное.         Я, он, моя мать, мне двенадцать, моя мать была мертва уже восемь лет, моя мать, застывшая, задержавшая дыхание, запах ее духов, из массмаркета, у него никогда было достаточно денег, даже тогда, ее рука на моем плече, неуверенная, бумажная, скрюченные пальцы, обгоревшая кожа, фотограф, спрятавшийся за камерой, он истошно, давайте, давайте, обними ее, прижми его поближе, и он прижался ко мне, его грудь, моя спина, его полувставший член, нижняя часть моей спины, трение, потная морщина на лбу фотографа, упорство, сосредоточенность, напряжение, улыбочка, сказал он, прежде чем нажал на серебряную потертую кнопку съемки на фотоаппарате, и меня ослепило светлым постоянством, фотография под стеклом, на его камине, он, его сын и его жена.       Быть на его месте, быть на его месте.              Отсутствие возвращения.              Он предложил мне встретиться на следующий день, прости, что так вышло, он сказал, прислонившись к стене, его руки в карманах спортивных штанов, я на коленях, мои пальцы завязывали узлы на ботинках. Я поднялся, потирая ладони друг о друга, и неловко посмотрел на него, ему в лицо, мой взгляд остановился где-то посередине, место, между носом и верхней губой.       – Ну что же, – я сказал, его шея, футболка, слегка проступающие ключицы, очертание мышц, я встал на носочки и поцеловал его в уголок рта, он приобнял меня за нижнюю часть спины и несильно сжал, на несколько секунд я закрыл глаза и задержал свои губы на его, ощущение, треск стекла, мультяшные голоса из гостиной, его сын смотрел детский канал. – До завтра.        Прекращение.               Стремительно, я не успевал угнаться за временем, я не успевал войти в поток, у меня не получалось держаться наравне с жизнью или хотя бы поспевать за ней, дышать ей в затылок, в изнеможении, покрасневшее от приложенных усилий лицо, я бежал, и за мной оставался густой след, это пот, который настигал меня по утру, я, проснувшийся из-за кошмара, я, не купивший новую дозу героина, я, сожравший все таблетки викодина или валиума.        Его жена принимала валиум. Может быть, раньше. Может быть, до сих пор. Я нашел несколько пузырьков, оранжевые пятна радости посреди серой скуки и медицинской стерильности его ванной комнаты. Мои ладони были влажными, мое сердце было жадным и нетерпеливым, мои глаза были жаждущими и голодными, мое лицо скосила едкая усмешка, желтая, пресная улыбка. Я открыл кран на полную мощность, вода хлынула, рука протянулась, и пузырек с валиумом оказался у меня.        Он заметил.       Он заметил и начал замечать уже давно. Может, ему сказали его друзья, его знакомые. Может, они трахали меня на сиденьях своих задних машин и запомнили меня. Может, я отсасывал им, натяжение, сжатые в кулак волосы на затылке, соленое на языке, головка члена, столкновение о заднюю стенку горла, может, в течение этого всего времени, пока я пытался отдышаться и вернуться снова, они смотрели на мое лицо и вбирали в себя каждую деталь, чтобы впоследствии в красках рассказать ему: “Ты ебешь шлюху”.       Может, его сыночек рассказал своей мамочке о друге папочки, который младше папочки в два раза и годится ему в сыновья. Я видел, как лучший папочка на свете целовал этого парнишку из колледжа, мама, его зовут Дин. У нее задрожали губы, чашка кофе, кофе с молоком с низким процентом жирности, выскользнула у нее из рук и разбилась о кафельный пол, осколки, такое нежное, девственное, пятно на полу, невозможно, она скажет и правой рукой прижмет сына к своей груди, а левой будет впопыхах пытаться набрать его номер.       Может, это была моя вина, моя неосторожность.              Я несколько раз приходил к нему под кайфом, размазанные маслянистые движения, его член, моя задница, моя влажная спина, которая скользила по холодным простыням, дурно пахнущее тело, я не помнил, когда в последний раз принимал душ, его язык по моей груди, его зубы, он укусил меня за сосок, и это было больно, я слабо стучал ему по спине кулаками, я слабо постанывал, от непринятия, от отсутствия, от желания уйти, моя безвольная, рука упавшая впоследствии, и его пальцы, его пальцы, которые провели по каждой отметинке на моей левой внутренней стороне, отметины от уколов, нежные движения пальцев, грубо, он схватил меня за запястье, одна, он сжал мой подбородок, вторая, его злые, больные, живые, глаза.       – Ты колешься?              Дрожь, рука, сжимавшая мой подбородок, дрожала. Моя грудь вздымалась, соприкосновение с его, он поверх меня, и опадала. Поблекшие, широко распахнутые глаза, упругие, трезвые глаза, яичные белки, я выковыривал их ложкой, ложкой, в которой готовилась моя следующая доза.        Он узнал про валиум.        Он ударил меня по щеке, я перевернулся на бок, моя липкая ладонь на больной и покрасневшей, стонущая левая сторона моего лица, краем глаза я видел, как он роется в карманах моих джинс, в карманах моей куртки. Это потрескивание, таблетки его жены повизгивали в пузырьке, который он теперь сжимал, и который теперь уже не станет моим.       – Сука, – и тогда он снова навалился на меня. – Я верил тебе, тварь, я верил тебе, – лицо, правый левый висок, он всегда бил меня сзади, по голове, или в левый висок, наотмашь, я на расстоянии, вытянутой руки, от него, он, сидящий в кресле и кипящий, готовящийся, ближе, – они мне все говорили, с кем ты связался, с малолеткой в забегаловке, туда ходят одни шлюхи и наркоманы, – ближе, он говорил, я медленно подходил к нему, все тело холодное, я скручивал пальцы у за себя спиной, и когда стоял достаточно близко, он замахивался, я закрывал глаза, и звон, и меня не стало. – Ты для этого брал у меня деньги, блядь, для этого? – Я смотрел на него.       На его перекошенное лицо.       Его красное, бугристое, морщинистое лицо, его лицо в гневе, лицо, которому он безуспешно пытался вернуть былую молодость, его лицо во время оргазма, лицо любителя малолеток, лицо законченного извращенца.       – Да, папочка, – я сказал.       Я сказал ему, и он ударил меня кулаком.        Он разбил мне нос, и мне пришлось ехать ночью в больницу.        Я оставил его, но он оставил мне шприцы, которые брал с работы себе домой, чтобы делать уколы своему сыну. Он говорил, что у него были проблемы со здоровьем.       Мне было безразлично.       Я раскрыл упаковку на одном шприце и вытащил его. Достать ложку, достать сверток из-под пояса джинс, развернуть его, бумага потемнела в тех местах, где соприкасалась с кожей моего живота, мерзко пахнущие пятна пота, осквернение, кристаллики порошка, очищение. Высыпать, разбавить водой, щелкнуть зажигалкой и наблюдать за изменением, за трансформацией, из мусора в человека. Я наблюдал. Я наблюдал с открытым ртом, и мне хотелось попробовать, мне хотелось сейчас, мне хотелось опустить указательный палец, смочить, поднести к губам, легкое, резкое, кончиком языка, слизнуть и насладиться.       Ожидание. Усилие, необходимость сделать все так, как надо.       Я сделал все так.              Я сделал все так, как делал всегда.       Я затянул ремень поверх бицепса, я нашел свою жалкую тонкую вену, я нежно провел по ней всеми пальцами, я накрыл ее своей ладонью, она стучала, шлюха, умирающая от жажды, сучка, умирающая от нетерпения.       Игла вспорола кожу, немного густого красного, медленно, я нажал на поршень, смотреть, как убывало, чувствовать, как восполнялось, слабость, судорогами, сквозь мои мышцы, я оперся другой рукой о столешницу, осторожно, я опустился на пол. Я разогнул колени и вытянул ноги, прижался затылком к створке шкафчика под раковиной.       Шприц все еще болтался, присосавшись к моей левой руке, потными, прохладными пальцами, я вытащил его и бросил, я устало смотрел, как он откатился, хрипя, совсем малость, моей крови, внутри, на кончике иглы, мелкие капли крови на полу, круглые следы моего лжи.        Освобождение.        Засыпание.        Мутное, я прикрыл глаза. Я вдохнул, носом, и все свободное, это принесло облегчение. Я улыбнулся. Мокрое, в уголках глаз. Я улыбался.