what good (is) sex

      Возбуждение.       Впервые познакомиться с ним, заметив помятый край обложки потасканного порножурнала в диванных подушках; я, после школы, со вздохом свалившись, рюкзак у моих ног на пыльном полу, я утопал в продавленности и прокуренности; диван в гостиной, в гостиной, которая принадлежала, теперь,  только  ему, и где мы раньше, вдвоем, где мы раньше вдвоем проводили вечера за просмотром чего-то, что было интересно нам обоим (он, расслабленное и развалившееся, я, осторожное и напряженное, натянуто улыбающееся , его бедро, горячее, твердое, касалось моего, он сидел, слегка согнувшись, чтобы получше видеть, что происходит; он рассказывал мне, он был сосредоточенным, он был сосредоточенным, но одновременно умиротворенным: брови, сведенные к переносице, свободная рука в свободном полете, я наблюдал за ней, как ладонь сжималась в кулак, как ладонь становилась плоской и тяжелой, но тогда она казалась мне легкой, чужой, заинтересованной в том, что не являлось мной, а его другая все сжимала мое левое плечо, каждая проступающая косточка, иногда я щупал себя и ощущал хрупкость, мое тело слабое, мое беззащитное, тело подростка), в гостиной, из которой он вытеснил меня и в которую мне не хотелось возвращаться.       В гостиной, где я обнаружил то, чего мне не хотелось видеть.       Два часа дня, и он был еще на работе.        Я сидел и смотрел в выключенный экран телевизора. Я мог пройти на кухню и взять что-нибудь из еды. Устроиться перед ящиком и переключать каналы, пока не найдется что-нибудь интересное, что увлечет достаточно, достаточно сильно, чтобы я смог почувствовать желание, почувствовать голод, рот наполнился бы слюной, удовольствие защекотало мне внутренности, и я бы набросился на еду: просто так, пальцами, кусок за куском, исчезновение, жевать в спешке и прикусывать себе щеки и жмуриться от неожиданности, сильное, сжимающее мягкое и гладкое, розоватое, разбавленное, красное, слабо-соленое, кровь, боль, кровь, смешанная со слюной;  но продолжать, пальцы скользкие и липкие, и никогда не было достаточно, тарелка пустела, звук голосов, обращенных не ко мне, я весь во внимании, тяжесть, и мой живот был бы упругим, выпуклое, под футболкой. Чувство насыщения. Размеренность, спокойствие, наполненность, сытость, теплое, сонное, забраться внутрь и расслабиться. Заснуть.       Я ничего не сделал. Я продолжал сидеть и смотреть в выключенный экран, и из него на меня уставилось нечеткое изображение, я там, и я уставший, я здесь, и я неудовлетворенный.        Я опустился пониже, обивка визжала, пока я съезжал, мои ногти царапали ткань, глухие жужжащие вопли, глухой сочный звук, еле заметные, белесые полосы. Мои пальцы, вдоль темного пятна, возможно, он разлил пиво, возможно, это был кусок курицы, пронесенный мимо рта, в темноте, освещаемый, слегка, отсутствие статичности, этот свет от телеэкрана освещал часть его лица, и он был только лицом, постоянство, слабая степень опьянения, и его тело в темноте было плотным, в темноте оно всегда казалось больше, чем было на самом деле; он просил меня остаться с ним, посидеть с ним, глупое, доступное, не способное сказать нет, рука, его, болезненное прикосновение, около моего локтя, пожалуйста, Дин, и я избегал смотреть ему в глаза; пожелтевшее в уголках его рта, кое-где, седина на его щетине, он старел, сострадание, одиночество, обязанность, и это кривое, что изгибалось внутри моего живота, что заставляло меня усаживаться рядом, что заставляло прижиматься, плечом к плечу, что не сбрасывало его ладонь, когда она опускалось на мое колено, и слабое, теплое сжатие, густой запах гнили, из его рта, у него было похмелье, был вечер, и он был болен, я был слаб, помощь ближнему, никого нет, кроме меня; иногда он слишком увлекался, иногда его движения были размазанными и неловкими, он бы сказал, что не хотел. Вышло случайно.        Случайность.       Я случайно сдвинул руку поглубже.        Я случайно засунул руку туда, где иногда находил впопыхах смятые купюры, которые он прятал здесь, и впоследствии забывал.        Я случайно нащупал что-то глянцевое и бумажное, что порезало мне указательный палец, и я отдернул руку, резкое, неожиданное, непредвиденное.       Неглубокий надрез, побелевшее, на подушечке, наполнялось, и показались первые капли крови. Я засунул палец себе в рот, солоноватое на моем языке, еле ощутимое, и другой рукой схватил то, что там было спрятано.        Я видел женщин.        Я видел женщин и видел их флирт, направленный на него; волосы, накрученные на указательный палец, блондинки, шатенки, брюнетки, плоские, с тяжелой рыхлой грудью, в лифчиках, которые были велики, в лифчиках, которые были малы, и мягкое, проступающее сквозь обтягивающую ткань, влажная кожа, складки жира на спине, потому что резинка давила слишком сильно, маленькие складки, одна или несколько, хотелось пощупать, сдавить между пальцев, слегка оттянуть и отпустить, покраснение, растянутые вдоль, отпечатки, мне хотелось увидеть их  реакцию: стыд, испуг, отвращение или.       Желание.       Я видел женщин, и они были голыми, на обложке журнала.        Журнал в моей руке, правый уголок первой страницы был согнут;  сальные пальцы, его, листающие, уже не в первый раз, трогающие, провести по каждому телу, сверху вниз, запомнить каждую, каждая женщина, каждая обнаженная женщина, маленькая, средняя или большая грудь, крупные темные соски, небольшие и розоватые, гладко выбритые блестящие тела, звонкие или мясистые, нижняя часть живота, большая складка, складка, длиною в указательный и большой палец, полные бедра, занимающие пространство, когда они опускались на стул и раздвигали ноги, ладошки, скромно прикрывающие пах, и их маслянистые вымученные улыбки, небрежно уложенные волосы, взгляд в сторону, взгляд на меня, взгляд сверху вниз, взгляд снизу вверх, влажная ложбинка между сомкнутых грудей, грудей, которые бы вряд ли поместились в мои ладони.        Количество страниц уменьшалось, множество фотографий, оставленных без моего внимания, множество фотографий, которые имели место и свою значимость, но не для меня.        Каждая, и все то же.        Тела оставались телами.        Женщины оставались женщинами.        Закрыть.        Возможность закрыть и вернуть, и вернуться, она всегда была, и я мог воспользоваться ей, но.        Но я не стал, и я долистал до предпоследней страницы, страницы с двумя женщинами, женщинами, на чьи лица я не обратил внимание, женщинами, тела которых были запечатлены и обработаны, тела, от которых он возбуждался и на которые мастурбировал. Но между ними, между двумя женщинами, был мужчина, которого они обнимали с двух сторон, мужчина, обнаженный по пояс, в светло-синих поношенных джинсах, светло-серая резинка боксеров, капельки пота около пупка, напряженные мышцы, это его пресс, его взгляд, около груди одной из, светлые толстые брови, развязное, небрежное, улыбка уголком рта, пальцем я провел от его лица, медленно, по шее, ключицам, торсу, к очертанию его члена под узкими джинсами, мой палец остановился там, и мне стало дурно.  Неприятное; желание преодолеть, перебороть, превзойти; и перейти эту границу к удовольствию; внизу моего живота, скопилось и напряглось, липкое, внутри моего нижнего белья, я сжал бедра, мокрое, мои руки сжимали журнал, мои глаза были закрыты, и я представлял лицо этого парня, лицо этого парня из журнала, тело этого парня из журнала, его мускулистую спину, спину, которая была согнута, ломаная линия его позвоночника, он стягивал с себя джинсы и смотрел через плечо, та же усмешка, тот же взгляд, взгляд, направленный не на грудь женщины, а на меня.       Испорченность.        Пятна спермы на моем нижнем белье, я стоял в ванной, мои ноги подрагивали, все прохладное, все объемное и резкое. Натуральное. Все. И оно было понятным. Я спрятал боксеры в самую глубь корзины с грязным бельем и вышел.        Понимание. Я знал, чего хотел, оно всегда было в доступности. Я знал, чего хотел, и я не имел возможности избегать этого.       Слишком просто, расстегнуть ширинку, чуть приспустить штаны, помять член сквозь ткань нижнего белья, представляя, зачем тянуть, рука знала свое дело. Я впервые сделал это для него, я почти каждый день делал это для них, иногда я делал это для себя, и в течение нескольких минут (до, в процессе, после, когда ладонь уставшая и грязная) оно казалось. Приятным.       Мастурбация.       И я думал об этом у себя в квартире; здесь и сейчас, когда героин постепенно покидал меня; взмокший, я наблюдал за угасанием; лениво моргать, раз, и я замечал потные простыни, сбившиеся у меня в ногах; два, и расплывающийся утренний свет; щелканье пальцев, мои ступни ломило, я переворачивался с боку на бок, и движения медленные и спокойные, я закрывал глаза, и посеревшее, пятнами, жидкое, раннее утро, редкое гудение, автомобили на улице, люди на прогулке со своими собаками, их удаляющейся лай, я засыпал, не думая, тонким слоем, влажное, на моих конечностях, я проснулся с затекшей левой рукой, придавленная, опухшая, маленькие точечки, где она соприкасалась с обивкой дивана, голая и жирная, я перевернулся на спину и глубоко вздохнул, в ожидании, когда чувствительность вернется, жжение, нетерпение, все такое тихое.        Мое тело, мое тело было таким плоским. Я не чувствовал, нижняя часть, я знал, что там, бедра, коленные чашечки, хрустящие при неправильных и резких, голени, увядающая желтизна, синяки, которые появлялись и рассасывались по собственному желанию, ступни, все это, оно было, оно было, и я не чувствовал. Легкий, зуд, вибрация, пробуждение, которое скоро должно было настать, пробуждение, проявление, дела и обязанности, и ночь была слишком короткой, время никогда не имело для меня значения, но в такие дни.        В такие дни все наступало чрезвычайно скоро.        Преодоление; хлопок в ладоши, давай, давай, я должен, я, должен был. Встать.        Слабое, щекотало мои пальцы ног, я забыл закрыть окно. Правой рукой, я попытался дотянуться до столика, до стакана с водой, я повернул голову и вытянул руку и пальцами дотронулся до его края. Отслаивающаяся деревяшка, соприкосновение, мой указательный палец и эта рухлядь. Стакан и вода в нем закачались, несколько секунд, и ничего, дребезжание, тук-тук-тук, я облизал свои пересохшие губы, движение прекратилось, и ничего. Я, стакан с водой, нежелание до него добраться. Неудача. Упавшая, моя правая рука, бледная, мои плохие еле заметные вены. Встать. Сделать усилие и встать. Может, принять еще. У меня было время. Несколько часов, прежде чем мне придется ехать и делать и получать. Унижение.        Унижение.        Желто-оранжевое, густое, вытекающее из открытого рта, все зависело от того, что было на обед или ужин, щекой прижавшись к асфальту, накатывающее, оно лупило по затылку, оно сгущалось в висках, пот застилал глаза, и невозможно разглядеть, они над, множество лиц, отвращение, пренебрежение, кто-нибудь из них, из них, жаждущих помочь, жаждущих оказать свой гражданский долг, и они просят вызвать скорую, рот заполнен, все течет, невозможность сказать нет, невозможность сказать, оставьте меня в покое, яркое, слоистое, и не понимаешь, на чем можно сосредоточиться, осознание, что будет дальше, что они скажут, и куда они отправят.        Унижение.       Голое, тело, передо мной, продавленная кровать, и он полулежит, оперевшись обеими локтями, его колотит, и он смотрит на меня, и он смотрит на меня, и его губы поджаты, его губы дрожат, и он сдерживается, чтобы не заплакать, и я над ним, я, стягивающий с себя одежду.       Унижение.       Возбуждение.       Отчаяние.       Сэмми.       Я думал об этом парне, Сэме, пока моя правая живая рука опускалась на живот, пока моя правая рука добралась до резинки трусов, я запустил ее внутрь и сжал свой член, я облизал губы.        Сэмми.        Неважно, какое у него лицо; я могу трахнуть его сзади, никогда, я никогда не был против, легче, он просто закроет глаза, дорога к отсутствию, подчинение, у него не было выбора. Его маленькие худые бедра, тогда, у Аластера, я заметил светлые, рубцы вдоль, отголоски страданий, моменты слабости, способ остановить; крошечная задница, наверняка бледная, нежная кожа, кожа, которая покроется крошечными пупырышками, когда я стяну с него брюки, он уткнется носом в простыни, его ладони будут сжимать постельное белье; торчащие тазобедренные кости, возможно, мне удастся обхватить его талию обеими ладонями, пока я буду брать его. Жалкие, подрагивающие слабые, плечи, шея, горячая и сухая, чистая, шея, на которую я могу надавить, я всего лишь положу ладонь, сжав, смирение, подавление, мне не хочется сделать ему больно, хрупкие шейные позвонки, он делал это со мной, я был подростком,  я проведу по ним пальцами и надавлю указательным между, Сэм, Сэм все поймет и сделает так, как мне хочется; может, этому парню, парню, который хотел посмотреть и насладиться, никакого участия, не в чем обвинить, хватит и простого минета; Сэм, Сэм не будет против, Аластер не позволит ему; Сэм опустится на колени, я поглажу его по щеке, дрожащие покрасневшие, больные веки, у него слезятся глаза, у меня слезятся глаза, когда его палец нажимает на верхнюю губу, ногтем он задевает кожу, небольшая трещина, все пройдет, он нетрезвый, он одинокий, он расстроенный, я на коленях перед ним, и все неправильно.        Сжимать и разжимать, правая, и сперма, хлюпанье, между моих пальцев. Отвращение. Такой же, как он, я, такой же, как я, Сэм, и я кончил, думая о них обоих.       Подрагивание, голая кожа моих бедер, и я не мог перестать дрожать. Сосредоточиться, это раннее утро, и мне прохладно, и я был потным, но мне не было жарко, и потолок белый, с трещинами и подтеками, и никаких признаков того, что это мое; стены с порванными, обои, я смотрел; смотрел, и окружающее было звучным; зернистое, выгибающееся, расширяющееся, все давило, я задыхался, ногтями, я вцепился себе в бедра, трение, прорваться через, выбить дверь, выбраться из комнаты, контроль, так сложно причинить себе настоящую боль, так трудно перестать контролировать, хлопки по щекам, есть пульс, есть реакция, он живой, говорили они,  и я был живым, я был, я; чужие ладони перед моими глазами, чужая кровь под грязными криво подстриженными ногтями, чужие ладони, хлопающие по моей шее, чужие влажные ладони, обхватывающие мою шею, ладони, совершающие сжатие.        Терять сознание.       Все затухало, медленно, ладони, убавляющие свет, руки, лишающие меня кислорода, умертвляющий писк, белый шум, просыпаться, не понимая, и этот звук, звук пожарной сигнализации, он поставил ее в каждой комнате, он поставил ее в каждой комнате в том доме, после того, что случилось с мамой, шлепки босых ног, это я, спускающийся вниз, со второго этажа, перепрыгивая через ступени, колотящееся, сердце, и мне было страшно; заполнивший, дым в кухне, густое под потолком, густое над сковородкой, сковородкой, стоящей на плите, сковородкой с его сгоревшим завтраком, он любил яичницу, он вставал в шесть пятнадцать утра, раньше, теперь он с трудом просыпался к семи, потеющие, бутылки – в ряд, приятная зудящая прохлада на подушечках пальцев, – грудой, у его ног, в гостиной, я выключил плиту и открыл окно на кухне, вернуться обратно, вернуться к нему, к нему, забывшему о своем чертовом завтраке, о своей гребаной яичнице, жирное вязкое, обугленные колбаски и высохший белок, он забыл о своем завтраке, он, заснувший перед телевизором, перед телевизором, по верхушке которого он постоянно стучал кулаком, бах-бах-бах, чтобы этот блядский ящик перестал издавать эти адские звуки, адский писк, который выводил его из себя, его челюсть сжата, узкая полоска, его глаза,  я не помнил его глаз, скрипение, кровати, когда он впервые, спущенные пижамные штаны, мои и его, расслабься, глубокий вдох, очертание ребер и впалый живот с детским пушком, боль перед, боль после, громкое, резкое, нижняя часть моей спины, белый шум, белая вязкая волна, которая обрушилась, когда он вошел, и очертания моей комнаты поблекли.       Скольжение; ослабление, слабость, в моих затекших пальцах, в суставах моих кистей, и я хрипло дышал, раз, два, и мои руки сводило судорогой, я дышал, преодолевая тошноту,  я хватался за все, что было здесь, рядом, и рядом был только чертов диван.       Схватиться, и это диван, который я сжал одной рукой, опора, чтобы подняться, и это столик, с которым я столкнулся, когда встал, и это звон, когда стакан с водой рухнул, и всю поверхность залило, жидкое, прозрачное, и тихое, хрипение, радиоприемник, тогда, я просыпался, спутанный, побитый, помятый, все болело, все липло, накатывало, боль скапливалась где-то в середине, середине моего лба, кислое, тошнота, слезы, пощипывающие мои веки, и я пальцами тер свои глаза, трезвучие, па-па-ра-па-пам, в детстве мне нравилось хлопать ладонями по столу в такт, когда они передавали прогноз погоды, сегодня в Лоуренсе ожидается, здесь, здесь у меня не было приемника, я засмеялся, руками по стенам, я пробирался к туалету, всхлипывание, посвистывание, шелест газеты, свист, чайник закипел, скоро он должен был встать, скрип, твердый, ножки стула по полу, грузное, он будет делать себе кофе, а после он откроет рот, чтобы позвать меня, в темноте, я склонился над унитазом, и меня стошнило.       Я не включал свет. Сгорбившись над унитазом, я тяжело дышал, через нос, я ждал, пока спазмы не прекратятся, пока все это дерьмо, копошащееся внутри, не выйдет; скапливалось, внутри полости рта, пенистое и объемное, и я сплевывал, и когда головокружение, наконец, оставило меня, я прижался влажным лбом к ободку унитаза и закрыл глаза. Приятный холодок, он щекотал заднюю часть моей шеи. Я чувствовал облегчение, облегчение, которое я находил в пустоте; мой желудок был пуст, мои плечи слегка подрагивали, кривые резкие движения, которые проходили сквозь все тело. Покачиваясь, я поднялся и нажал на кнопку слива, холодная металлическая кнопка, я прошел к раковине и открыл воду на полную мощность, я склонился и открыл рот, и я жадно пил, я пил до тех пор, пока не стал ощущать себя полным, пока вода в моем животе не стала булькать и забавно перемещаться, пока она не успокоилась там и застыла.        Я вернулся обратно, к дивану, успешно наступил правой ступней в лужу, с мокрой ногой, я рухнул, и диванные пружины заскрипели. Вслепую, я нашел одеяло, тонкое, я завернулся в него, руками вокруг ребер, я крепко обнял себя, запутанный в одеяле, замурованный, я сжался и зажмурился. Свет, пощипывал мои веки. Скоро должен сойти, туман, вчера не было дождя, и дороги сухие и пыльные, тротуары, мелкие камушки и стоптанные бычки от сигарет, стук каблуков и трение ткани между бедер, суетливое, начало нового дня. Льющаяся вода в ванных комнатах, подтеки на потолке, хождение, туда-сюда, расстегнутые брюки или джинсы, висящие на заднице, сотовый в одной руке, сигарета в другой, да-да, я скоро буду, через несколько часов, Аластер, через несколько часов Аластер позвонит и скажет куда и во сколько, я за столом, кофе уже остыл, моя чашка с коричневатыми разводами по краям, я не помнил, когда в последний раз ее мыл, да это и не было важно. По окончании разговора я останусь наедине с этой красной чашкой и пепельницей, сделанной из железной банки из-под кофе. Я, остывшая водянистая жижа, сигаретный дым, из-за которого слезятся глаза, и я шмыгаю носом, водя пальцами по крошкам на кухонном столе.        Но это, это случится только через несколько, несколько часов, а сейчас.        Сейчас я имел возможность отдохнуть.       Возможность отдохнуть; возможность слиться вместе с этой конурой, возможность не покидать ее, желание иметь достаточно, желание иметь здесь и сейчас, желание, исполнение, я знал, что заработаю неплохие деньги. Увижу этого парня, Сэма, во второй и последний раз, и после того, как трахну его, он исчезнет из моей жизни.        Шуршание наволочки, я пытался зарыться головой в подушку. Отголоски тошноты, постоянство тупой боли, от моей груди и до макушки, выдох через нос, я сделал выдох через нос и закрыл глаза. Утомляемость, и скоро усталость должна была победить мое бодрствование.  Всегда хорошо было засыпать под утро.        Иногда мне ничего не снилось. Чаще всего я не помнил, как сумел добраться до дивана. Я засыпал на кухне за столом, я засыпал на кухне на полу, сидя, лежа на боку, лежа на животе, лежа на спине, я засыпал в ванной, с руками, сложенными на груди и согнутыми в коленях ногами, я просыпался в промокшей одежде и с насморком. Я закрывал глаза и открывал их, когда стучали в дверь, когда звонил мобильный, когда давление на мочевой пузырь становилось невозможно проигнорировать, и мне приходилось вставать, чтобы помочиться.       Я проснулся с мокрой от слюны подушкой, когда мой телефон зазвонил.        Протереть глаза ребром ладони, сообразить, кто я, где я, что происходит, зевнуть, зевнуть так сильно, что разболится челюсть и выступят слезы. И телефон все продолжал вопить. Это была стандартная мелодия, мелодия, уже заранее установленная производителем, которая раздражала меня, которая доводила меня до бессмысленной ярости, и в такие моменты.        В такие моменты мне всегда хотелось разбить его о стену.       Напряжение, скопившееся в висках, бурлящие ярко-красные пятна, писк звонка, терпеливость звонившего, и мне пришлось совершить над собой усилие.  Я свесил руку, наощупь нашел свои джинсы на полу, залез в карман и достал телефон.        – Где тебя, мать твою, носит?        Было половина третьего дня.        Я успел посмотреть время, пока слушал его поток ругательств, тупая сука, ты знаешь, сколько раз я тебе звонил; восемь, он звонил восемь раз, и все восемь раз я успешно пропустил; я представлял, как он сидит у себя, с перекошенным от гнева лицом, одной рукой прижимает трубку к уху, слюна, капельки слюны из его рта летят в разные стороны, подрагивающая пухлая вена на его шее, и указательным пальцем он вдавливает окурок сигареты в стеклянное дно пепельницы. Вживую, когда он был недоволен мной, и я стоял перед ним, сжавшись, уставившись в пол на свои ботинки, руки за спиной, ладонь поверх запястья, я смотрел из-под опущенных ресниц за его действиями, мой взгляд застыл на этом сдавленном бычке; воображение, я легко воображал, что, может, когда-нибудь и где-нибудь я буду лежать с пробитой головой; голова, размозжённая руками этого ублюдка.       Жидкое; его речь, как плевок, стекала вниз и оседала там, и так с каждым новым словом, с каждой новой фразой, с каждым новым предложением. Я сидел, откинувшись на спинку дивана, прижимал телефон к уху плечом, и когда его мысль заканчивалась, и он ожидал от меня реакции, я говорил,  да-да, да, я все понял.       Я, он, его монолог, монолог, который я бы смог смотреть по ящику, с выключенным звуком.        Он назвал мне адрес и время.        Сэм уже будет там, он сказал, он поедет вместе со мной.       Он сказал мне, чтобы я не смел приходить обдолбанным.       – Тебе не захочется иметь дело с последствиями, неправда ли?       – Нет, – я ответил.        Я провел языком по зубам, кончиком пощупал лунку справа, в глубине. Треск, твердые, белые крошки, мой окровавленный зуб,  зуб,  который он мне выбил, в прошлый раз, когда я подвел его. Зуб, который я выплюнул, между мною и ним, и он стоял напротив, его голова была чуть склонена набок, довольная угловатая, усмешка, он разминал пальцы руки, руки, которой он меня ударил. – Отлично, – сказал Аластер. Там, рядом с ним, скопление, чей-то голос, чей-то тихий вопрос, чей-то резкий ответ, хлопок дверью, он прокричал что-то неразборчивое, и, прежде чем я успел сказать ему, что буду вовремя, он бросил трубку.        Телефон съехал по моей груди и осел на животе. С каждым вдохом я ощущал его тяжесть, твердое маленькое тельце, упирающееся мне в мышцы. Я опустил ладони на колени и сжал их, слабое сжатие, еле слушающиеся меня пластилиновые пальцы. Я рассматривал все, что было напротив меня, а напротив был телевизор и сложенные друг на друга DVD-диски рядом; несколько из них были раскрыты и разбросаны вокруг, и мне никогда не хватало времени и желания убрать их, организовать, соорудить башню из фильмов, диск к диску, я, сидя на коленях, довольно созерцаю свою работу. Но все оставалось на своем месте. Вместе со мной.         У меня было полтора часа, полчаса из которых занимала дорога. Плотные, пухлые, объемные, тела людей, сбоку, сзади, густое, это запах пота, смешанный с запахом духов дамочек среднего класса, решивших проехаться на общественном транспорте; мне придется ехать на автобусе. Добираться до этого чертового мотеля пешком было бы глупо.       Рутина.       Раздеться, комом сложить вещи на крышке унитаза; принять душ, тереть лицо обеими ладонями, в печальной и бессмысленной попытке взбодриться или успокоиться или очиститься; покачиваясь, вылезти из ванной, обернув вокруг бедер полотенце и, скользя и подрагивая при каждом шаге, дойти до раковины, чтобы почистить зубы; я избегал смотреть на себя в зеркало, когда находился напротив него; сейчас, в нем, запотевшем, я видел очертания, это я, ритмично двигающий запястьем вдоль, влево-вправо, и это нечто, плохо различимое, двигалось вместе со мной. Я сплюнул, белое, пенистое, ползущее вниз, к сливу; остатки зубной пасты с вкраплениями бледно-красного; мои десны кровоточили, и мне пришлось несколько раз прополоскать рот. В шкафчике над раковиной я нашел половинку от какой-то таблетки; бледно-желтая, я легко ее проглотил, меня не волновало, что это было: снотворное или обезболивающее; средство против тревоги или те пилюли, которыми пичкают шизофреников в дурдоме. Все, что угодно, не имеет значения; только половина, и я буду трезвым, по большей части; почти что. Почти. Почти; эта жалкая доза уменьшит градус кипения моего мозга, она позволит мне войти в тот номер и трахнуть этого парня, этого Сэмми, на глазах у какого-то извращенца, и после. После я вернусь обратно и приму столько, сколько захочу.        Сосредоточиться, отвлечься; я застегивал пуговицы на рубашке и каждую из них обводил по кругу, по краям, щупал на предмет скола, стучал по ним ногтями, и это давало мне ощущение пребывания. Джинса поверх кожи моих бедер, ткань грубая и плотная, с землистым запахом; в этих джинсах я попал под дождь и так и не удосужился их постирать; моя последняя приличная пара. Мне пришлось порыться в ящике в коридоре в поисках мелочи на проезд, я взял горсть, деньги туда – деньги обратно, и засунул ее в задний карман. Я надел куртку. Я надел ботинки и наспех завязал шнурки, слабые узлы, и кончики засунул вовнутрь. Я взял ключи и открыл дверь. И, не оборачиваясь, вышел из квартиры.