what good (is) sex

      Снова стоять.       Иногда мне нравилось стоять.       Быть незаметным, если бы я только мог быть незаметным, если бы я мог стать бесцветным, выжать из себя всю краску, и она грязной лужей соберется у моих ног, и я выдохну, облегчение, легкое головокружение, приятная слабость, потому что ничего не останется, ничего, от меня, ничего, обо мне, ничего, со мной. Если бы я только мог быть просто нечеткими линиями, жалкими помехами поверх, пухлой громкой жарой, днем, в веренице сигналящих машин и ослепляющих бликов зеркал, резких голосов из приоткрывающихся окон и высунутых средних пальцев, коротких и длинных, ровных и кривых, из-за неправильно сросшегося перелома, трясущихся и удаляющихся на высокой скорости в клубах пыли, под похрюкивание шин по асфальту.       Если бы я только мог.       Замереть и смотреть в стену, неотрывно, лениво моргая, не шевелясь, моя грудная клетка наполняется, и я вижу ее очертания под натянувшейся футболкой, мне хорошо, мои конечности теплые и полные, свободные и расслабленные, губы влажные, неконтролируемое, течение слюны, струйка, она стекает по подбородку, мне плевать, крик ребенка сверху, и, твою мать, это ее мамочка, я съезжаю ниже, шейные позвонки вжимаются в спинку дивана, я чувствую каждый, и это реально, я слегка двигаю пальцами левой руки, и это реально, и это здесь, отупение, сумрак, который скоро должен постучать в дверь, тук-тук, мои глаза слезятся, мои глаза закрываются, снотворное, я бы женился на нем, мои обязанности, мои дела, мои деньги, мои мысли, мои чувства, мое тело, привет, оланзапин, прощай, бедтрип.       Если бы мои желания имели вес и значимость, если бы они исполнялись, то остаток своей жизни я бы провел.       Наблюдая за людьми.       Как они ходят, как двигаются, маршируя по тротуару, покачивая бедрами, в узких джинсах, в коротких куртках, задирающихся на спине, полоска кожи, темная или светлая, скопление пота, во впадинке, между ключиц, или на лбу, плотная прямоугольная полоса, ребром ладони, провести, и она влажная. Как они переговариваются между собой, вживую, хлопая друг друга по рукам и плечам, слюна летит в разные стороны, смех, слезинки в уголках глаз, волосы лезут в лицо и в рот, она трет лицо, пытаясь избавиться, она трет свои губы, волосинка, застрявшая во рту, теперь между ее пальцев, черная и дрожащая на ветру, она отпускает ее и хватает свою подругу за руку, и теперь они стоят напротив витрины какого-то магазина с одеждой, и она тянет ее за рукав пальто в сторону входа, и они забегают и скрываются в толпе таких же. Таких же, как они сами. Беззаботность, полнота, легкомысленность, легкость. Возможность не ожидать. Возможность плыть по течению.              Смотреть. Я мог смотреть. Я мог наблюдать. Я мог идти и наблюдать, и я мог делать это, приняв. Без белых, желтых, бордовых, горьких и пустых, запитых щедро и проглоченных всухую, я.       Я не имел возможности идти и смотреть.        Благодаря им, мои ноги становились шагами, мои ноги были податливыми, мои ноги были обычными, я имел над ними власть, мои колени сгибались и разгибались, и я двигался в сторону остановки, ветер дул мне в лицо и ерошил волосы, солнце было мягким, улицы были тающими и нежными, лоснящимися, никакой угловатости, никакой резкости, никакого.       Ощущения бесконечности пространства.              Слишком много, слишком мало.       Нейтральность.       Безразличие.       Равнодушие.       Золотая середина существования. Я находился в этом сером кругу, среди них, изучающих расписание автобусов, прищурившись, вглядывающихся в номера проезжающих мимо и останавливающихся рядом, поток из, поток в, локтями в бока, переругивание, двери закрываются, одни уезжают, другие остаются, прижатые к животу, дамские сумочки, побелевшие костяшки, сжимающие ремень рюкзака, бледное уныние, хроническая усталость, звучный зевок, женщина, вероятно, жена, хлопает его по руке, и он прикрывает рот ладонью, широкая ладонь, он жмурится, морщинистое, складками на его сальном лбу, он трясет головой, из стороны в сторону, она хмурится и смотрит в мою сторону, и я отвел взгляд, ее зад, обтянутый юбкой из твида, распухшие лодыжки, лаковые туфли, лаковые туфли, которые делают шаг вперед.       Их автобус пришел. Он пропустил ее вперед, она схватилась за поручень, кремовые голени, взбирающиеся внутрь, офисные брюки, следующие за ней. Я остался один. Я перебирал мелочь в кармане, монета за монетой, ребристые края, тяжесть и прохлада, звон горсти, хруст, когда я сжимал ладонь, падение и тихий грохот, когда я отпускал, и монеты приятно оттягивали мне карман.       Он ходил раз в сорок минут, нужный мне автобус. И я не знал, когда он ушел, и я понятия не имел, когда он придет. Сгорбившись, я стоял, поджимая и разжимая пальцы ног, шуршание, резкое торможение, пыхтение, не то, подъезжало все не то, и я видел номер краем глаза, запах бензина, запах гари, отблески, лобовые стекла, смазанное и быстрое, проезжающие мимо, люди, протиснулась вдоль, вдоль меня, тучная дамочка, и я отошел в сторону, и мои ладони были потными и пахли железом, мелочь загремела, глаза, влажные и маслянистые, заспанные и слипшиеся, желтая корка в уголках и крошками, на ресницах, красное лицо и черные ногти бездомного, просящего деньги на проезд домой у какого-то парня, и этот парень стал рыться в карманах, незажженная сигарета подрагивала между его губ, пальцы, грязные и потрескавшиеся, грубые и сухие, к пальцам, чистым и юным, раскрытая ладонь, и в нее сыпятся деньги.       Бутылки в сером полупрозрачном пакете, они стукались друг об друга, пустые бутылки, звон стекла, пакет лупил бездомного по бедру, равномерно, потому что его запястье тряслось, пока он благодарил парня, и парень скосил глаза вправо, губы парня были сжаты в линию, сигарету он так и не зажег, он заткнул ее за левое ухо, блуждающий, его взгляд, нервно, бездомный, дорога. И затем. Затем, неожиданно, его лицо расслабилось, его глаза широко открылись, он вздохнул с облегчением, потому что приехал автобус, и я вздохнул с облегчением, потому что это был и мой автобус, и я двинулся за этим парнем, находу пересчитывая мелочь.       Он был полупустой, этот автобус.       На самом первом сидении, около выхода, сидела женщина; она разговаривала по телефону; в правой руке, она сжимала полупустой бумажный стаканчик с кофе, нет, сказала она шепотом, бледно-розовая помада, пухлые синяки под ее глазами, пигментные пятна на щеках, она сжала бедра, когда я проходил мимо нее и случайно задел ее плечом рукавом куртки, сегодня не получится, я сел в конце автобуса, и она обернулась, когда я садился, бледно-голубое, ее глаза, густо накрашенные, вялые, ее ресницы, ее чуть приоткрытый, рот, кромка нижних зубов, она отвернулась, автобус качнулся, мои колени, столкнувшиеся со спинкой переднего сиденья, скрипение, джинса о потертую дряхлую кожу, парень, зашедший со мной и севший в середине, гудение, двери закрылись, и автобус двинулся.       Конечная остановка; мне нужна была конечная остановка, потому что мотель находился около выезда из города.       Мне предстояло ехать минимум. Минимум час. Я прижался плечом к стеклу и вытянул ноги, под переднее сиденье. Час. Иногда, цепляясь одно за другое, смешиваясь и образуя нечто цельное, действительность давала мне возможность утекать вместе со временем. Минуты превращались в часы, час. Час, я закрывал глаза, прохладное, сумбурное, час, час, часы бежали, и вот был уже полдень, время идти обедать, и они шли, я слышал их голоса, я слышал музыку, пробирающуюся ко мне сверху, солнечный день, четкость и ясность, никакой легкой пелены, шустрые тени вдоль, и больно, заставлять глаза, быть открытыми; пасмурный день, окно, постоянно открывающееся и закрывающееся, потому что на улице ветрено, каждый хлопок, каждый хлопок заставлял меня вздрогнуть, рябью, пространственное течение, мои губы онемели, я не испытывал жажды, я не испытывал голода, я просто.       Я просто был здесь.       Я просто был.       Еле заметным отражением в стекле, нечетким и дрожащим, исчезающим и проявляющимся, тонким слоем поверх городских улиц, зеленое, это мои глаза, и они смотрели в одну точку; непонимание, отсутствие, мысли, невозможность осознать, надежда на лучшее, я уже испытывал это, семь лет назад, забираясь в автобус и садясь на заднее сиденье, снова, прижимая рюкзак к своей груди, я обнимал его, пока ехал, удивленное лицо, спокойное лицо, хрупкое, желание, все изменить, было начало осени, стекло запотело, и я протер его рукавом, чтобы лучше видеть; я не знал, куда еду, и мне это было неважно; подальше отсюда. Подальше, отсюда. Люди занимали места, впереди, сзади, вздыхая и охая, багажную полку тряхнуло, когда кто-нибудь забрасывал свои сумки, в воздухе, мелкое, медленно падающее, пыль, и они усаживались, рядом со мной, и я напрягался. Я вжимался в свое сиденье. Я крепко держался за рюкзак. Меньше. Постараться стать меньше. Стать незаметнее.       Сонное, теплое, вокруг, и я проснулся, когда водитель сказал, что это конечная остановка.       Я был один, в автобусе, последний пассажир, пассажир, вышедший на конечной.       Я шел, вдоль трассы, и редкие, машины проносились мимо меня, резкий порыв, ветра, подгоняющий меня вперед, сбивающий меня с ног, мне было холодно. Я шел, мои зубы стучали, белые полосы, на асфальте, такие яркие, ослепляли меня, голубизна неба, оранжевая мякоть, солнца, все это, вызывало у меня тошноту.       Я шел, вперед, вперед и вперед, пока не увидел поворот, в сторону мотеля, пока не увидел знак, пять бледно-красных, подмигивающих мне букв, мотель, прочел я, мотель прочел я, повторял я, когда свернул, когда увидел его, я, неспешно приближающийся, он, застывший, в ожидании.       Я обогнул здание мотеля слева и пошел вдоль номеров; двери, выкрашенные в темно-зеленый свет, недавно выкрашенные, краска, ладная, пузырящаяся под косыми лучами заходящего солнца; мне казалось, что я мог почувствовать ее запах. По левую руку, на парковке, стояла парочка машин.       Парочка машин; машина, пустота, машина, я проходил мимо них; дряхлые, почти что новенькие; самая первая из них была настоящей рухлядью, толстый слой дорожной пыли, куча смятых банок пива, на заднем сиденье, несколько бутылок, закатившихся под переднее, водительское; номер еле держался, я смотрел, как он слабо подрагивал при дуновении ветра; больная дрожь, сухой кашель; номер был согнут посередине, наверняка по нему проезжали, и не раз, и этот криворукий водитель приделывал его, снова и снова. У самой последней была открыта пассажирская дверь; внутри, согнувшись в спине и вытянув ноги наружу, одна лодыжка поперек другой, сидела женщина. Волосы спадали ей на лицо, пальцами она сжимала и разжимала их у корней. В другой руке у нее трясся телефон, и шепотом она что-то судорожно говорила, ее глаза, направленные вниз, на скрещенные лодыжки, ее глаза, скосившиеся влево, на слегка приоткрытую дверь номера, напротив которого стоял ее автомобиль. На заднем сидении сидела девочка, она щекой прижималась к изголовью водительского кресла. Когда я, неспешно, проходил мимо нее, мимо их машины, она скорчила мне рожицу.       Я скорчил ей в ответ.       Я прошел дальше, прямо, к железной лестнице; недалеко от нее стоял парень-уборщик в выцветшем синем комбинезоне; парень, длинный, как жердь, худой, как метла в его руках, которой он методично шкрябал одно и то же место, место, на котором он и стоял. Соприкосновение, щетина, касающаяся асфальта и чуть задевающая его поношенные ботинки, слабо завязанные, черные шнурки, этот звук, должно быть, успокаивал его. Шкряб-шкряб, пребывание в одном и том же, шкряб-шкряб, состоянии. Я не смог разглядеть его физиономии, на его голове была старая кепка с выцветшим логотипом, козырек закрывал половину его лица, он склонил голову, и я мог различить только его мягкий подбородок, под которым блестел жирный вспухший шрам. Шкряб-шкряб. Засунув руки в карманы, я шел, и он не обращал на меня никакого внимания.       Аластер сидел на первой ступени; он успел докурить сигарету, когда я подошел и стал перед ним. Он спросил, где меня носило. Он встал и отряхнул ладони. Складка морщин, на его лбу, слабый ветер, треплющий его волосы. Мне не хотелось на него смотреть. Я сделал шаг назад; поверх, его плеча, устало, вибрировала парковка. Уборщик плелся вдоль номеров, метла под его подмышкой, он снял кепку, и его голова оказалась лысой. Он слегка прихрамывал на левую ногу. Его голова, повернутая вправо, скользнул, взгляд по женщине, которая уже успела выйти из своей машины; она захлопнула дверцу, пустой звук, пустой звук на полупустой парковке. С дорожной сумкой на плече она сделала пару шагов, прежде чем ее муж взял у нее вещи из рук. Он пошел первым, к их номеру. Женщина шла второй. Третьей шла девочка, блестящий рюкзак за ее спиной подпрыгивал с ее каждым шагом. Снова, дверь хлопнула.       Исчезновение.       Я вернулся к Аластеру, нетерпение, он ждал моего ответа; я пожал плечами. Он ничего не сказал. Он молча развернулся, его нога, согнутая в колене, застывшая над ступенью.       Когда он стал подниматься, я спросил у него:       — Где Сэм?       Его голова, повернутая ко мне, он уже стоял на первой ступени, мне пришлось слегка поднять голову, мой взгляд, застывший между его носом и ртом.       Аластер улыбнулся, верхняя губа чуть задралась, обнажив два верхних зуба.       — Знакомится с клиентом, приятель.       Он отступил, пропуская меня вперед.              — Он здесь не ради тебя, Дин.       И я стал подниматься; ступенька за ступенькой, шаг за шагом, лестница слегка шаталась, и мне хотелось схватиться за перила. Ребристое, эти перила, грубое, под моими ладонями, и я гладил их, пока поднимался выше и выше. Наверху я подождал, пока он поднимется; он пошел влево, и я шел за ним. Мы встали перед номером, номером с одной отсутствующей цифрой посередине; по белым остаткам клея я не мог определить, что здесь раньше было; Аластер нажал на ручку, дверь была незаперта; она открылась, он вошел, и я вошел за ним.       Я спотыкнулся на входе и чуть не сбил Аластера с ног. Кроссовки; синие кроссовки с выцветшими шнурками; когда я обернулся, они лежали на боку, один поверх другого. На подошве были комья грязи, грязь и втоптанные в нее травинки. Желтые; стены были желтые; насыщенное, жирное, бурлящее, с пузырьками на поверхности, золотистое, где свет трогал; тонкие шторки с непонятным узором, и они лениво покачивались, туда-сюда, я, лежа на кровати, на кровати, в своей детской спальне, я лежал на спине, моя комната, я мог видеть газон у дома напротив, посеревшее, разбитое, тротуар, футболка чуть задралась на животе, прохладное, воздух, щекотное, поверх кожи, приятное, и я вытянул руку, чтобы стряхнуть пепел в банку, стоящую на подоконнике.       Здесь, там. Я был здесь, и они были здесь, нас было четверо, в этой комнате.       — Вот, о ком я тебе говорил, —  Аластер сказал.       Я подошел к нему; его рука легла мне на поясницу, и он притянул меня ближе к себе, столкновение, плеч, его рука вдоль моей; его ладонь остановилась на моей шее, и он сжал ее сзади.       Мужчина сидел на кровати; и рядом с ним, смущенно выглядывая из-за его плеча, сидел Сэм. Мужчина похлопал его по бедру и встал, убирая скомканный носовой платок в задний карман своих брюк. Он встал, кровать скрипнула, и он подошел ко мне, его туфли, неслышно ступающие по темно-синему ковру. Он напоминал мне кеглю; маленькая голова в сравнении с его телом, узкие плечи и широкие бедра, рубашка, туго натянутая на его животе, небольшой твердый, его живот, нежно-розовое, его кожа, где рубашка не до конца сходилась, где пуговицы не выдерживали и отрывались, пуговицы, пришитые заново, нитками, концы которых умело были завязаны в крохотные твердые узелки. Его палец, обычный палец обычного мужчины, наверняка офисного работника, его палец, давящий мне на подбородок. Заставляющий посмотреть на него. Его ладонь, маленькая и мягкая, которой он похлопал меня по щеке, его губы, улыбающиеся Аластеру, его язык, кончик его языка, бледный, появившийся и тут же исчезнувший. Он прошел к креслу у стены, темно-зеленое кресло в белый горошек, над ним висела картина, картина с изображением какого-то пейзажа; краем глаза я заметил движение, услышал подсчет; купюры, Аластер подтолкнул меня к кровати, ближе к Сэму, и я слышал, как он шепотом о чем-то разговаривал с ним, с этим парнем, я сел на кровати, мое бедро и бедро Сэма, он не отодвинулся от меня; мешковатые джинсы, черные носки, на левом была дырка, шевеление, нервное движение, он сжимал и разжимал пальцы ног.       Я сидел рядом с ним, с Сэмом, пока они разговаривали, и я не мог уловить, о чем; Сэм был в футболке, белая тонкая футболка, и я мог рассмотреть шрамы на его левой руке. Много, их было много, больше поперек, чем вдоль; старые, уже побелевшие, на его бледной коже, плоские и выпуклые, несколько свежих, на запястье, неглубоких, корочка еще не слезла, корочка, шероховатая наощупь, светло-коричневая. Не отрываясь. Не отрываясь, он смотрел на Аластера, его ноздри раздувались с каждым вздохом, еле слышное, подвывание, он часто моргал, его два верхних зуба, кусающих нижнюю губу, и она была сухой и потрескавшейся. Он заметил, что я смотрю на него. Волосы спадали на его лицо, небрежно, из-под прядей, направленный на меня, один глаз, черный круглый зрачок, моргал, Сэм, он моргал слишком часто и слишком быстро, и я не мог понять, какого цвета у него глаза. Широко раскрытые глаза, будто бы его сжали поперек горла, и он задыхался, и его лицо напряженное, и он сдерживался, он заламывал себе пальцы, хруст, на костяшке указательного пальца стесанное, крошечная, ранка, хруст, кости в его запястье, его локоть столкнулся с моей рукой, и он отвернулся.       Я видел, как Аластер пожал руку мужчине, я видел деньги, согнутые вдвое, быстро исчезнувшие в заднем кармане. Покидание, он ушел, пара шагов, он ушел, и мы остались втроем.       Мужчина ничего не сказал; он сел в кресло, влево-вправо, его задница, пытающаяся устроиться поудобнее, легкое, щекотка в моих ноздрях, пыльное. Кресло, кресло, находившееся напротив кровати, в углу, рядом с окном, вытянуть руку и постучать по стеклу, он задернул штору, пятнами, на ковре, куда солнечный свет доставал, более светлыми, поверхностными, и темными, глубокими, где не доставал.       Похлопывание, сжатие обивки, я пододвинулся ближе к Сэму, моя ладонь на его шее, мои пальцы, по его щеке, через пряди волос, мои пальцы, заправляющие их ему за ухо. Он посмотрел на меня, его глаза, его широкие зрачки, влажные ресницы, и он вздохнул, когда я поцеловал его в щеку. Я поцеловал его в уголок рта, сухое, маленькое и шершавое, корочка поверх зажившей ранки. Я поцеловал его в губы, и мужчина расстегнул ширинку на своих брюках. Обеими ладонями, я обхватил Сэма за шею, туго натянутые сухожилия, он выдохнул через нос, я чуть приоткрыл глаза, его глаза, его глаза были сжаты. Трепетание. Его волосы, чуть загибающиеся на концах. Мужчина, его рука, мявшая член сквозь ткань нижнего белья, и он смотрел на нас, чуть приоткрытый рот, сосредоточенное и пустое, и он смотрел не на меня, он смотрел на Сэма.       Он здесь не ради тебя, Аластер сказал.       Правильно.       И я здесь не ради него. Я был здесь, ради обещанной суммы, обещанной суммы денег, мои ладони, соскользнувшие с шеи Сэма, его голова опустилась, его подбородок, касающийся груди, капля, на кончике его носа, капля, на его нижней губе, и он слизал ее, и он облизнул свои губы, его пальцы, цепляющиеся за рукава моей куртки, ноготь на его большом пальце, посиневшее, бескровное, крупная сумма денег, ожидающая меня после, всего через несколько, и я поднялся. И я стянул с себя куртку.       Я встал перед ним, наощупь, я начал расстегивать свою рубашку, пуговица за пуговицей. Сэм полулежал, поперек кровати, обеими локтями он упирался о матрас. Сонные, его веки слабо подрагивали, его рот был чуть приоткрыт, влажное, нижний ряд его зубов. Складками, его футболка, на груди, чуть задралась, на животе, воротник, растянутый, обнажающий его костлявое плечо. Я снял с него футболку. Растрёпанные, волосы на его лице, они слегка завивались на концах, кончики, щекочущие ему нос, он не замечал этого. Футболка, я отбросил ее на край кровати. Он обхватил себя руками поперек груди, бесполезные слабые руки, трясущиеся предплечья, шрамы поперек, левого, твердые ключицы, глубокая впадина меж ними, скелет, обтянутый кожей, дурманящая, тошнота, приливами, ярко-оранжевая, густая, горячий пот, стекающий по моей шее, мне не хотелось этого делать. Ремень, я расстегнул ремень, ребро пуговицы, врезавшееся мне под ноготь, покрасневшая, подушечка пальца, опухшее, я снял свои джинсы. Я забрался на Сэма сверху, мои колени сжали его бедра, его голова опустилась на матрас. Он смотрел куда-то вверх, потолок, лампочка, слой пыли, поверх, комки пыли, внутри, когда кровать начнет стучать о стену, бам-бам-бам, и эта пыль, она осыпется вниз; человеческое, волосы, смешанные с мусором, оставшиеся на этом ковре. Слабое, я попытался поцеловать его в губы. Но он увернулся. Мои губы, целующие его выступающую скулу. Зубами, я мог сжать кожу и слегка оттянуть. Я не стал этого делать. Я провел пальцами по его костлявой груди, ниже, еле заметный мягкий детский пушок на его животе, слегка щекочущий мою кожу, моя ладонь на его лобке, моя ладонь, смещенная вправо и обхватывающая его тазобедренную кость.       Я расстегнул молнию на его джинсах и стянул его с них. Мои руки, на его бедрах, это кости, его бедренные кости, никакой мягкости и плотности. Пупырчатый жир, его пугающие отсутствие. Розоватая кожа на кончике его локтя, он прикрыл лицо рукой, пока я снимал с него нижнее белье. Я хотел перевернуть его, проще, мне не придется смотреть на него, мне не придется. Но он перехватил мое запястье. Он сжал мое запястье, его большой палец, мой бьющийся под ним пульс.              — Не надо, — Сэм сказал, — я не хочу.       Пряди волос, прилипшие к его лбу, влажные, пот и слезы, склизкое, над его верхней губой, он шмыгнул, он отпустил мое запястье; коленом, я расставил его ноги.       Человеческое тело,       сексуальность,       возбуждение,        вожделение.       Я не был возбужден.       Несколько раз, мне пришлось провести по своему члену несколько раз, чтобы он встал. Тот больной ублюдок на диване, наверняка он уже кончил, и не раз, мне не хотелось смотреть на него. Мне не хотелось смотреть на Сэма. На его костлявую грудь и впалый живот, и на его мягкий розовый член, мне не хотелось смотреть ему в лицо, мне не хотелось видеть выражение его лица, когда я буду его трахать. Я знал, что увижу. Все это. Все это уже, только в прошлом, и я был на его месте, это больное мычание, когда я вошел в него, и это холодное, разбухшее внутри живота, когда я начал двигаться; чаще всего, он брал меня сзади, мои колени разъезжались, посеревшие, простыни, подо мной, кое-где, остатки пепла, потому что иногда, иногда я позволял курить себя в кровати, его это не волновало; такое быстрое, происходящее, душное, мне было душно, пот стекал по моему лицу, пот стекал по моей груди, мои бедра, липкий хлопок, по ягодицам Сэма, его рот, открывающийся и закрывающийся, и он дышал ртом, сухое, его тело, замершее и холодное, кулачки, сжавшие покрывало, пухлые налившиеся зеленоватые, вены, рваные, стоны, мои, того урода, отрывчатые вздохи, Сэма, я сжал его правый бок, мои пальцы, вдоль его живота, к его члену, я не успел прикоснуться к нему, его ногти, впившиеся мне в руку, сильное, четыре красных впадинки, на моей коже, и я чувствовал это, я чувствовал ее, ненависть, Сэма, ненависть, направленная на меня; ненависть, моя собственная, направленная на него, сзади, я двинул ему локтем в нос, когда он хотел прикоснуться, удовольствие, признак того, что мне это нравится, удостовериться в этом, ему хотелось удостовериться в этом, и я ему не позволил. Дать сдачи, дать отпор, мой локоть, его нос, и я услышал хруст, и мне захотелось смеяться, я открыл рот, и звук вышел, булькающий звук, пузырящаяся слюна, я смеялся, щекотное, поднимающееся от груди к горлу и застрявшее там, ладонь, прикрывающая мне рот, ладонь, бьющая меня по щекам, ладонь, сжимающая мне горло, трудно дышать, мне было трудно дышать, тогда, сейчас, мне было больно, мне было приятно, я готов был кончить, пальцы Сэма разжались, я зажмурился, номер мотеля, Сэм, отпечаталось, четкая картинка, в моем слепом сознании, теплая, моя сперма, теплое, внутри Сэма.       И все кончилось.              Я сидел, здесь, на этой кровати, в этом номере, в этом мотеле, кончиками пальцев, кончиками пальцев ног я ощущал грубый ворс ковра. Синий, в белую крапинку, я рассматривал его, множество мелких точек, я закрыл глаза, множество мелких точек, которые хаотично двигались и хаотично сталкивались, группировались, я открыл глаза, и передо мной тёплое, тепло-желтая стена, и рядом со мной хрипло, еле слышно, дышал Сэм. Он лежал ко мне спиной, его позвоночник, согнувшийся под странным уродливым углом, его выпирающие лопатки, ребра, проступающие еще сильнее, с каждым вдохом.       Незаметно, он старался дышать незаметно, осторожно, недостаточно глубокий вдох, его лицо, его лицо, вжималось в матрас, его спутанные волосы, я видел бледно-красные пятна на задней стороне его шеи, болезненный вид его кожи, это были расчесы. Правую ногу он спрятал под себя; левая свисала с края кровати, нога в чёрном носке, носке, который был велик ему и собирался гармошкой на лодыжке.       Жалкий. Несколько родинок на его плече, крохотных и плоских, обтягивающая кости, кожа, кости, такие выпуклые.       Медленно, я коснулся пальцами его позвоночника. Мой указательный, моя подушечка, влажная и липкая, трогающая твёрдое. Я вёл вниз, от позвонка к позвонку, перекатывание, галька вдоль берега, и она блестела от морской воды, и его кожа блестела от пота, золотистое, волоски на его спине, безнадежность, он замер, он напрягся, скованность, острыми углами, мне казалось, что он не дышал, ожидание, моя ладонь, остановившаяся на нижней части его спины, его задница, хлопанье, между его бедер, остатки, вязкое, смазки, между его ягодиц, моя ладонь на его теле, я смотрел на нее, мои пальцы на его коже, я смотрел на них, по-птичьему тонкая шея, выпирающие лопатки, плоское, костлявое, хруст, маслянистое, жир на моих пальцах, запихивание, ему нравилось есть быстро, ему нравилось есть много, когда он был пьян, нож, входящий в мякоть, индейка посередине кухонного стола, я сидел напротив него, вилка застыла на пути к моему рту, я смотрел на кусочек индейки, проколотый насквозь зубчиками, распотрошённая, пухлая, пышущая здоровьем, мёртвая и тяжёлая, внутри моего желудка, плохо прожеванная и запитая виски, в его желудке, мясо, застрявшее в его зубах, мясо, погребенное под пюре, пюре, смешанное с соусом, в моей тарелке.       Ножка индюшки, он открыл рот, чтобы впиться в нее зубами, грязное, неряшливое, блеск на его губах, он стёр его ребром своей ладони, кости на столе, кости, мелкие и тоненькие, с кусочками мяса вдоль, где ему стало неохота обгладывать, и я собрал их в салфетку, и я скомкал эту салфетку, и оно хрустнуло у меня в ладони, и оно, не до конца переварившееся в моем желудке, забурлило, и ему захотелось всплыть и выйти наружу, и я пошатываясь выбросил салфетку, салфетку с костями, в мусорный мешок, и я убрал остатки в холодильник. Неудобное. Крошки от хлеба на столешнице, мелкая, хрустящая, боль, впивалась в мои пальцы, грязное, застывшее в моей груди, посмотреть, что я наделал, боль, его боль, Сэм, я, прикасающийся к нему, я, трогающий, я, к беззащитному, и я услышал, как он всхлипнул. Его голова двинулась влево, его левая лопатка дернулась, я так и не убрал ладонь, густое, внутри него, дрожь, вдоль его позвоночника, два, его лицо, оторвавшееся от матраса, свисающие вниз, прилипшие к щекам и ко лбу, волосы, я убрал свою ладонь и сжал ее в кулак, его тело, его тело, неуклюже перевернувшееся на бок, снова, спиной ко мне, колени, он прижал свои колени к груди, его пальцы опустились на предплечье, поверх овального, уже начавшего желтеть, синяка.       Жёлтое.       Всё было жёлтое.       Всё было застывшее.       Все было застывшее и выпуклое и такое гладкое и четкое кресло ковёр его волосы уже потные и жирные у корней, он сделал пару влажных вдохов, забитых и рваных, прежде чем снова вжаться лицом в матрас и разрыдаться.       Утешение.       Я никогда не был хорош в нем.       Чужой плач заставлял чувствовать меня неловко. Я, сидевший здесь, рядом с ним, плачущим, воющим, пытающимся подавить свои вопли, старающимся зарыть свое отчаяние, преодолеть его, темнеющие, отпечатки пальцев на его боках, мои или чужие, я не знал, он пытался справиться с болью, расцарапывая себе плечи ногтями, короткие вспухшие полосы, его тело тряслось, кровать потряхивало вместе с его рыданиями, забитые, попытки дышать сквозь слезы, я хотел схватить его за плечо.       Я хотел встряхнуть его.       Я хотел сказать, что.       Ничего не произошло.       Ничего страшного.       Это всего лишь секс.       Его глаза, вдоль стены, вдоль дивана, чуть приспущенные брюки, движение ладони вдоль члена, хлюпанье, затрудненное, дыхание, стон, дыхание, стон, его глаза, и он смотрел на меня.       То же самое, видел и я.       То же самое.       Мои глаза, полные слез.       Его глаза, полные слез.       И я ничего не сделал.       Моя ладонь, медленно, приближающаяся к нему и останавливающаяся рядом, кончики пальцев, слабое, тепло его тела.       И я позвал его по имени.       Я сказал: “Сэм”.       И я повторял его имя, и я повторял его имя, несколько раз, оперевшись на правое колено, кровать прогнулась под моим весом, и я склонился над его телом, моя ладонь поверх его головы, и я прикоснулся к его вспотевшему затылку, пальцы, запутавшиеся в волосах, и я гладил его по голове, и я старался не задеть кожу на его шее, только хуже, мне не хотелось сделать все только хуже.       Онемение.       Моя нога онемела. Тело, тело Сэма перестало трястись, я слышал только усталое всхлипывание; зудящая, боль, стучащая в моих висках, сжимающееся и наваливающееся, пространство, мои ногти, слегка царапающие кожу его головы.       Я убрал руку, когда дверь открылась, и вошел какой-то парень. Он не стал ее закрывать. Прохладное, воздух с улицы, и легче, мне стало легче дышать.       Я уже видел его.       Там, в квартире Аластера, в той комнате, Сэм, на коленях этого парня, Сэм, и его руки, руки вокруг шеи, шеи этого парня, парня, который за несколько шагов преодолел расстояние, расстояние от двери до кровати, и его лицо ничего не выражало, и он был старше, чем я, и он был старше, чем Сэм, и он сказал мне.       Он сказал мне:       — Пошел отсюда.       Он, склонившийся над Сэмом, его ладонь, с силой сжимающая предплечье, одевание, я одевался, не слушающиеся меня, пальцы, слабые узлы, на моих ботинках, звук шлепка, сухой звук, звук, который я услышал на выходе, звук закрывающейся двери, последнее, что я увидел, лицо Сэма, в ладонях этого парня, и его покрасневшая, щека, по которой этот парень ударил.       И я ушел.       Стоило дождаться Аластера, мне, и я стоял, оперевшись о перила, и подо мной парковка, неспешно, подъезжающая машина, и она притормозила, почти что сразу же, подпрыгивая и хлопая себя по рукам, к ней подбежала девушка, ее блондинистые кудрявые волосы, на ветру, она, согнувшись в спине, открывшееся окно со стороны водителя, ее короткое блестящее платье, оголившееся белое, бедро, и дальше.       Дальше я не видел.       Горящие красным буквы, мотель, дрыгающаяся тень на асфальте, от них.       Я стоял, здесь, в ожидании Аластера.       Я стоял, здесь, в ожидании своих денег.       Я стоял, здесь, в ожидании.       Окончания.