what good (is) sex

Я думал о нем.   Конечно, я не думал о нем, когда проснулся на следующий день – утром после Рождества.   Я засыпал с ощущением присутствия (его присутствие, его голос – это тихое невнятное, бормотание себе под нос, он напевал эту мелодию из фильма).   Я засыпал в уверенности, что, проснувшись, он будет рядом (он будет здесь, и я открою глаза и услышу это – движение, в комнате, на кухне, в моей квартире).    Но я проснулся, и это было отсутствие.   Его отсутствие.    И я не сразу понял это.   Пробуждение, оно не было резким, оно было ленивым и тяжелым (и все было тяжелым и скованным, потому что я заснул, полусидя на диване, и часть моего лица была влажной – слюна или пот, было чертовски жарко – и моя шея затекла, этот щелчок, клац, когда я поворачивал голову из стороны в сторону, и в тот момент я заметил).   Его здесь не было.   Я положил свою ладонь на часть дивана – часть слева от меня, где он просидел весь тот вечер – весь вчерашний вечер – и она была холодной.   И я не открыл рот, чтобы позвать его, потому что это было бессмысленно.   Я поднялся.   И я не стал доходить до кухни – я остановился между – прихожая и кухня, и около двери были высохшие, светло-коричневые разводы, следы от его ботинок, значит, он ушел тихо (я не слышал этого), он ушел, не попрощавшись (он не удосужился разбудить меня, его ладонь, сжимающая мое плечо, и он бы потряс меня, легко и осторожно, и он бы мог сказать: “Эй, Дин, мне пора. Я ухожу.”)   Он не сделал этого.   Он мог бы оставить записку своим кривым почерком (хотя, может быть, его почерк был аккуратным, округлые буковки, медленно выведенные его трясущейся рукой, я не знал, я никогда не видел, чтобы он что-то писал – он ничего мне писал – но он смеялся, когда я делал это для него – его смех, я стоял на кухне в ожидании, когда закипит чайник, и все было слишком медленным, эта медлительность жизни, действующая теперь мне на нервы, и я представлял его смеющимся, его, закрывающего свой рот обеими ладонями, или обхватывающего себя руками поперек живота, и его плечи тряслись от смеха, и его губы, растянутые в этой нелепой улыбке, и он смеялся только вчера, рядом со мной, на этом чертовом диване, мой диван, моя квартира, я, стоящий здесь, и его здесь не было).   Он ничего сказал.    Именно поэтому я думал о нем.   И я думал о нем перед Новым Годом, и я думал о нем после.   Я думал о нем несколько недель спустя, когда все эти праздники кончились, и все вернулось к тому, что было до.   И я думал о нем в редкие моменты посещения супермаркета, стоя между рядов и уставившись на что угодно – с усилием уставившись и задумавшись, что взять (и я всегда брал одно и то же), и я мог представить себя (отчаявшегося до такой степени, чтобы дойти до его работы) перед Уоллмартом, в нерешительности застывшего – преодолеть и войти и столкнуться – пытающегося высмотреть его, его, переставляющего все эти консервные банки (или чем он там занимался, “ты же видишь, что я плохо лажу с людьми”) – и он мог заметить меня, он мог заметить меня и что он бы…   Но я не сделал это.    Я не стал пытаться.    И я не думал о нем, приходя к Аластеру (и покупая у Аластера, и разговаривая и не разговаривая с Аластером – Аластер ничего не говорил о нем, Аластер не стал бы говорить о нем, он уже наверняка забыл о его существовании, а я не стал бы спрашивать), потому что это не имело смысла.    И я не думал о нем, проходя мимо этой комнаты (комнаты, в которой я впервые видел его – и не увидел его, потому что я увидел его намного позже, после мотеля, после того, что я сделал с ним – и что, в конце концов, он сделал со мной).   И я не думал о том, что он сделал со мной (потому что он ничего не сделал).   Внимание, проявление внимания.   Внимание, граничащее с навязчивостью (и он больше не посылал мне своих глупых сообщений, я проверял телефон – и я перестал его проверять, когда январь достиг своей середины, а моя уверенность сменилась усталостью – усталость, бывшая со мной до и оставшаяся со мной после).   Конечно, я мог бы сделать это сам.    Это было просто – набрать его номер (или набрать пару слов, “хей, Сэмми, как дела, что-то давненько ты…”).   Но это было слишком легко.  Может, ему нужно было время (или пространство, он не давал мне пространства, в течение этого времени – и теперь он не давал мне пространства, потому что я думал о нем – или думал о том, чтобы перестать думать – могло что-то случиться – и если бы что-то случилось, он бы позвонил, он позвонил – нет, он попросил позвонить – в тот раз, с заправки – и иногда я сидел в темноте, посреди ночи в ожидании, что экран мобильного загорится, и телефон завибрирует, и я схвачу его, нажму на кнопку, прижму к уху, и я. Я услышу его голос).      Но этого так и не произошло.    Я надеялся (или я не надеялся, признаться самому себе в том, что надеешься – жалкое чувство, это было жалко – ждать и быть уверенным в том, что это случится – случится то, чего я хочу – хотел ли я этого, хотел ли я – он бы сделал это – дал о себе знать – если бы хотел сам).    Я не думал о том, что произошло в мотеле.    Я больше не думал об этом (но он мог думать об этом – что могло поменяться в его восприятии – меня – и в его мнении – обо мне, моя ничтожная эгоистичная помощь – жалкая игра в искупление – моя вина, не моя вина, здесь не было моей вины – мне хотелось в это верить, мы никогда не говорили об этом).   “Мне хочется забыть”, это то, что он мне сказал (и что он, возможно, действительно пытался сделать – новая жизнь, новый я, новые возможности – и это ему удавалось).   Или мне хотелось это видеть (что что-то – не получившееся у меня – было доступно другим. Было доступно ему).   Думать о нем, мне оставалось только думать о нем – к черту его и его истеричное поведение – кто он такой, чтобы я – и я таскался по городу в одиночестве (чтобы избавиться, и это только заставляло меня еще больше погрузиться, еще сильнее вспоминать), я бродил по городу (и катался на автобусах, забирался внутрь и проводил пару часов в дороге – до конечной, чтобы, в конце концов, вернуться к началу – имитация деятельности, наблюдение за декорациями жизни, моя жизнь, сделал ли он мою жизнь более интересной – всякое вовлечение других в свое существование, я сделал это сам – но это было его решение: остаться и продолжать. И это было его решение – закончить и бросить).   Он мог бы сказать мне об этом.   Неведение (что мог бы я сделать, что я, черт возьми–), он оставил меня в нем и вернулся к тому, что успел построить за это короткое время (или он мог вернуться к тому, где был раньше – уехать к родителям – “я не думаю, что после всего того, что я сделал, они захотят видеть меня” – хватило ли у него смелости, но у него могло хватить смелости – и идиотизма, нет, он не был идиотом, он сам об этом говорил – вернуться к этому парню, Нику – “бросил меня, Ник, он бросил меня” – бросить тебя, ты бросил меня, это я сказал ему – или себе, потому что я был один).   Я был один – это то, чего я хотел большую часть своей жизни.   Я был один до него, и я должен был остаться один после (после того, как он уйдет, но я не знал, что это случится так скоро – или что это вообще случится – заставлять обращать на себя внимание, заставлять привязываться, заставлять–).   Кто может не захотеть меня, это то, что я сказал ему.   То, на что он усмехнулся и сказал “верно”.   Кто может, и он смог.   И теперь это было неважно, потому что мне больше не хотелось думать об этом.   И, может, я не делал этого (конец января, резко перетекший в начало февраля – смена, которую я замечал, если я вставал к моменту показа прогноза погоды по телевизору – что случалось достаточно редко, особенно сейчас), я вернулся к тому, где и был – до мотеля, до того дня в квартире Аластера, где я впервые увидел его – и это было.    Это было, и оно вселяло надежность.    Ничего не произошло.    Я мог продолжать дальше (и я продолжал).    Если избегать достаточно сильно (и не замечать схожести, вот тот качающийся из стороны в сторону парень – и у него такие же дурацкие постоянно лезущие в глаза волосы – и он нервно заправлял их за уши – и он постоянно смотрел в сторону, когда разговаривал со мной – но это был не он, это был какой-то парень, раздающий листовки на углу улицы и открывающий рот так широко, что я мог видеть его зубы), можно было забыть.   Но я всегда возвращался.   И я всегда заставлял себя развернуться и пойти в противоположную сторону.    Признаться в том, что тебе больно (но ты – это я, а мне никогда не было больно; что есть боль, сколько боли я вынес, не было никакой боли, были только ощущения последствий, а я уже пережил это – всего пара недель, и это забудется).   И, может, это забывалось.    Когда он перестал быть тем, что волнует – и стал тем, что постоянно оставалось со мной впоследствии.   Воспоминанием.   И он был воспоминанием, пока я не нашел этот диск.  Я не сразу понял, что он принадлежал ему (хотя, может, это было и так ясно – я понятия не имел, что это за парни); иногда, когда позволяли средства (или позволяла наглость – аккуратно стащить коробку с фильмом – или с альбомом – и заплатить за что-то другое – или ни за что не заплатить, я просто обычный покупатель, выбирающий за просмотром – или прослушиванием – чего мне бы сегодня провести мой приятный вечер – и на следующий день заняться тем же самым. И я часто уходил, не заплатив – или заплатив, все зависело от того, кто работал за кассой в тот день. Или что это был за магазин. Где он находился. Но я всегда прихватывал с собой что-то. Что лежало теперь грудой около телевизора. И что мне осточертело пересматривать).   Но это точно был не мой диск.    Radiohead, я открыл коробку и достал этот диск, и вставил его в проигрыватель.   И я сел на диван и уставился в экран – десять композиций, десять чертовых композиций – и когда я нажал на первую – Radiohead, это те парни, которые прославились благодаря этой песне про неудачников, как же она называлась, Creep?   Этот парень завыл – или заныл, кто может в здравом уме слушать чье-то нытье и наслаждаться им – я сразу понял, чей это диск.   И кто мог его забыть.   Только Сэм мог быть поклонником подобного депрессивного дерьма, это то, о чем я подумал.   И что заставило меня подняться и выключить это.   И, может, мне стоило выбросить этот диск (или сломать его, я смотрел на него, держа в своих руках, это было так просто – схватиться за обе стороны, надавить – и он разломается напополам, две половины ненужного мне – и не принадлежавшего мне – хлама).   Но я не сделал этого.   Может, он мог вернуться за ним (он мог забыть его, чтобы вернуться позже, чтобы напомнить о себе – “эй, Дин, ты не находил у себя диск с альбомом группы–“).   Да, разумеется, это то, о чем я подумал, убирая диск обратно в коробку.   Оставляя его среди фильмов – моих фильмов.    И я не думал, что попытаюсь послушать его снова.    Но, может, легче было не думать – когда что-то звучало на фоне – даже такое эмо-дерьмо – или не эмо, какая разница, если каждая песня вынуждала желать меня повеситься все сильнее и сильнее – но я все равно слушал этот альбом.   Я слушал этот альбом, думая о нем (или думал о нем, слушая этот альбом, бессмысленно вертя в пальцах коробку из-под CD-диска).   И в какой-то момент эта коробка случайно открылась (и я достал все эти глянцевые вкладыши – названия песен, какие-то не интересующие меня сведения о группе).   Оттуда что-то выпало.    Это была светло-желтая бумажка – что-то вроде тех, которые вешают на холодильник и прижимают магнитом – “Дорогой, помой посуду!” – и ниже, жирно подчеркнутое – “сегодня!!!”.   Но там было написано совсем другое.    Я сжимал в пальцах эту бумажку – и каким-то образом я дослушал до последней песни – до десятой, до “Videotape”, – и этот чувак начал петь о том, чего мне не хотелось слышать (он мог выбрать этот альбом специально – он мог быть уверен в том, что я дослушаю его до последней песни – до этой чертовой песни, в которой этот плаксивый мудак говорит мне прощай).   И, может, я ждал, когда она, наконец, закончится – невыносимо долгие (и какой-то из тех дней – дней, что он провел здесь, рядом со мной, – мог быть самым лучшим в его – или это относилось не к нему – и не ко мне) четыре с половиной минуты, и когда все кончилось – когда я остался в тишине, я прочитал то, что он написал мне.    И у него был ужасный почерк.    “С новым годом и Рождеством, Дин.   хoxo, Сэм”     Он оставил это как напоминание – реальная вещь, подтверждение – я был здесь – и я не остался здесь – хороший день, лучший день, какой у меня когда-либо был – это то, о чем пел этот парень – и это то, чем закончилась эта песня – и, может, я не хотел, чтобы она кончалась.   Если оно кончится (и я не хотел думать об этом).   Я проводил каждый вечер (или каждый второй вечер или день), возвращаясь домой и сворачиваясь на диване (и эта песня была последней, я слушал каждую, чтобы, в конце концов, прийти к ней, и, может, я уже выучил ее наизусть – засыпая с ней и просыпаясь с ее остатками – и она преследовала на улице, эта навязчивая пленка, видеопленка – это мой способ попрощаться с тобой, я не мог сказать тебе это в лицо – он не смог сказать этого даже в своем жалком пожелании – с новым годом и рождеством дин  хохо сэм – кто в здравом уме оставляет в конце xoxo – но он не был в здравом уме, он сам в этом признался, кто попадет туда, куда он попал, если не конченый – нет, я не думал об этом).   И я не думал о нем, сидя в баре в один из вечеров – мне хотелось компании. Безликая, громкая компания – и я мог найти ее здесь.   И я наблюдал за одним парнем – чертовски веселым и прилипчивым и навязчивым (и еще недостаточно пьяным, но уже близким к этому) – за его нелепыми заигрываниями с двумя малолетками (и они открыто потешались над ним, пока он все подходил к стойке и кидал деньги и забирал их напитки) – и в какой-то момент эти малолетки ушли, и он тяжело опустился на стул рядом со мной.   Его лицо было покрасневшим, несколько потных прядей на его лбу, и он снял очки и протер глаза двумя пальцами.    – Веселый вечерок, не находишь? – Это то, что он сказал, повернувшись ко мне, с глупой полупьяной улыбкой.    У него был странный голос. Высоковатый, мерзкий голосок, и он все смотрел на меня, близоруко щурясь, и он так и не надел свои очки.   Я пожал плечами.    И когда его ладонь – не слишком крупная ладонь, с белыми пухлыми пальцами – опустилась на мое бедро и несильно сжала – я все понял.    Он сказал, что снял номер в мотеле.    – Ненавижу эти мотели, – это то, что он сказал мне уже в номере, сбрасывая с себя свою куртку – и нетвердо опускаясь на кровать.    Я смотрел на него краем глаза – на его полное тело, такие узкие плечи и широкие бедра, толстые бедра, туго обтянутые офисными брюками – и его голова была какой-то маленькой, в сравнении со всем его телом.    Он напоминал мне кеглю.   – Знаешь, – этот парень сказал, пока я стягивал с себя рубашку, когда я уже был готов снять футболку и приняться за ремень на джинсах. – Я уже видел тебя.   Он не смотрел на меня. Он смотрел на стену – обычная стена с дешевыми плохо наклеенными обоями, кое-где были видны изломы, темные изломы, слишком яркий свет лампочки.   – Я все думал, – он засмеялся. Он засмеялся, и от его смеха затряслась кровать. – Где же я тебя видел.    Я повернулся к нему; рубашка все еще была в моих руках, и я сжал ее пальцами.   И тогда он посмотрел на меня.    И это было обычное лицо – ничем не примечательное лицо, такие лица я видел сотни раз – и сотни раз забывал о их существовании. Лицо с ехидной улыбкой, водянистые глаза, редкая щетина, это лицо, открыто смеющееся надо мной.   –  И я вспомнил, где я тебя видел, приятель. Я был в там, когда ты трахал того паренька – господи, сколько денег мне пришлось отвалить, чтобы посмотреть на него вживую. Эта сумма не сравниться с той, которую я оставил, чтобы купить его фотографии.    И я забыл о рубашке.   Я забыл о рубашке – она выскользнула у меня из рук, когда я подошел к кровати.   Когда я встал между его широко расставленных коленей.   И я стоял над ним – человеком, который сделал это – который был связан с этим – я хотел забыть, понимаешь, я так хотел…   –  Где твой дружок, приятель? Я заходил на этот сайт, и пытался связаться с ним – знаешь, он уже давно не выкладывал своих…     И его ладонь легла мне на бедро, его ладонь, притянувшая меня к себе ближе, его лицо, прижимающееся к моей груди, и он сказал мне:   – Теперь я бы хотел оказаться на твоем месте. – И он посмотрел мне в глаза.   Я смотрел на его лицо, на его пьяное лицо, пьяно улыбающееся мне, его руки, сжимающие мою задницу, его пальцы, пытающиеся пробраться мне в джинсы.   – Не беспокойся, дружок, – я сказал ему, обхватив его лицо обеими ладонями. Он закрыл глаза. Он вздохнул. Это был тихий, довольный вздох, его теплое лицо в руках, мой большой палец упирался ему в щеку. – Ты скоро окажешься.   И тогда я ударил его.   И, конечно, он не ожидал этого – его улыбка, сменившаяся чем-то – непониманием или яростью – “я был там, когда ты–“ – он был там, я был там, Сэм был там – что ты творишь, сука, что ты – и он не успел закончить – я ударил его снова.   Я бил его по лицу – его лицо, липкое от крови, его ладони, пытающиеся столкнуть меня – и я слышал треск, я слышал его грузное хриплое дыхание, его стоны, стоны боли, и он пытался кричать – или не пытался, Сэм не кричал, когда он был там – и я был там – и он мог задеть меня, этот урод, сжавший мою челюсть, его кулак, бьющий меня в скулу, хватит, перестань, хватит – я не хочу, это то, что Сэм сказал – мне или ему – пожалуйста, хватит, пожалуйста…    И теперь это я оставил его в номере.    На том месте, где он и хотел оказаться.    Ты видел фотографии, это то, о чем я думал, возвращаясь.    То, о чем я вспоминал (и это был Сэм, в закусочной, и он стоял надо мной, и все было тихо – вокруг, и это было громко – то, что он произнес до и то, что он хотел сделать после, то, что он попытался сделать – уйти).   И тогда я схватил его за руку.   И не дал ему сделать это.   И уже в квартире, стоя в ванной и пытаясь отмыть с пальцев кровь – кровь этого мудака или это была моя собственная – въевшаяся, успевшая засохнуть – она была розовой, эта вода, стекавшая с моих ладоней, слегка жгущая мои стесанные костяшки.    И мое лицо болело – то место, куда этот урод смог ударить, смог достать.   Жалкий удар, от жалкого человека.    Но он видел его.    Та сумма, которую я оставил, чтобы…   Он видел его еще до.    И кто мог его еще видеть – этот гад говорил о каком-то сайте – и я прошел в кухню и достал банку пива – холодная банка, я осторожно прижал ее к своей скуле – сколько всего того, что я не знал – потому что я не спрашивал, а он и не рассказывал – это было не мое дело, это меня никогда не интересовало – все, что было важно для него – а что именно – то немногое, что я узнал, из этого короткого общения, это взаимодействие, оно заставило меня.   Привязаться к нему.    Это то, что я понял – уже сидя на диване, и часть моего лица была холодной и отсутствующей – это слабое покалывание, долгожданное онемение – и я устало опустил банку пива, она выскользнула из моих пальцев и укатилась куда-то в сторону – слева от меня, к самому краю, то место, которое постоянно занимал он, то место, где он его теперь не было.   Может, это было и к лучшему – он сам говорил, что хотел забыть – я забрался с ногами на диван, и я включил телевизор – и диск с этим альбомом – который он мне оставил, который он мне подарил, черт возьми – все еще был вставлен в проигрыватель, я так и не смог достать его – и я дошел до последней песни – до десятой – и нажал на нее.     Может, ему было больно – смотреть на человека, говорить с человеком, притворяться с человеком, который сделал это с тобой – и я делал то же самое столько лет, чтобы, в конце концов, уйти – и я ушел, не попрощавшись, – и он–.   Я просто хотел, чтобы оно имело смысл – желал видеть то, чего в действительности не было.    Я хотел искупления – исправить то, что я совершил – и, может, он понял это – и он принял это, он принимал все то, что я делал для него, до тех пор, пока это не стало слишком.    Или пока он просто перестал нуждаться в этом.    Я представлял, как не делаю этого.   Как я не приглашаю его провести вместе Рождество (и он не бросается ко мне с объятиями, и я не держу его в своих руках).   Как я не отвечаю на его звонок, и не привожу его в свою квартиру, и он не спит на моем диване, и он не говорит свое жалкое: “Спасибо, что не бросил меня”.   И не было больше ничего – ни его сообщений, ни нашего совместного времяпровождения – не было ни закусочной, ни его припадка в супермаркете, потому что я решил пройти мимо и не замечать.    И не было этого альбома, и этой чертовой песни – потому что она скоро должна была подойти к концу – и не было этого мудака, и его разбитого лица, и его удара, и моей боли, потому что я решил пожать плечами – не мое дело, это меня не касается, какая разница, что могло прийти в голову какому-то ублюдку по пьяни – и я просто бы сделал все то, что делал раньше – и вернулся обратно в спокойствии, но я вернулся сюда, и я все слушал эту песню, и я не хотел, чтобы она заканчивалась.   – Да пошел ты, Сэм, пошел ты.   И я обхватил себя руками и сжался, и я отвернулся, уперевшись лбом в подушку, и она была мокрой, и мое лицо было мокрым – от слез, которые щипали мне глаза – или от этой чертовой банки пива – тебе не должно быть страшно – и, может, мне и не было страшно.    Я лежал в тишине, тишина и мое дыхание, и мое жалкое всхлипывание – потому что впервые за долгое время я плакал.