what good (is) sex

У него были бирки на одежде, бирки с его. Его именем. Я впервые заметил ее, эту бирку, на его куртке. Она была пришита внутри, внутри его куртки. Куртка Сэма, и он оставил ее у меня на диване, он расстегнул и бросил ее здесь, и обернулся ко мне, я стоял, прижавшись к стене, у меня в руке была незажженная сигарета, я недавно проснулся, сколько было времени, судя по лицу, по лицу Сэма, его усталой, но одновременно счастливой, улыбке, рот, широко растянутый улыбкой, ряд зубов, морщинки в уголках глаз, был уже поздний вечер, и его смена кончилась, и он пришел ко мне, как и обещал, как он и хотел, последнее время, он часто бывал здесь, вместе со мной, я и он, я и Сэм, я, проводивший вечер или ночь или день, или все в целом, вместе с Сэмом, Сэм, разделяющий это со мной, он сказал: — Я был в Макдональдсе, и я принес, — и он потряс двумя бумажными пакетами, и там стукались, друг о друга, картонные коробки, и я смотрел на эти пакеты, бумажные пакеты, с жирными темными пятнами, я смотрел на пакеты и на Сэма, и он поставил их на столик, столик со всяким хламом, использованные влажные салфетки, уже высохшие, скомканные в шарики, и один шарик упал на пол, и Сэм нагнулся и поднял его, он поднял его двумя пальцами, указательный и средний, и он все еще улыбался, и я сказал ему: — Здорово, нас ждет ночной киносеанс. Сэм, он плохо разбирался в расположении, всех мест, он не знал ни одной улицы, или он просто их не запоминал. Он спросил у меня, как добраться до того места, где он временно, временно находился, так он сказал, и я был еще сонным, я потер глаза и стал монотонно называть примерный маршрут, куда и когда свернуть, и он смотрел на меня, нахмурившись, он мял кожу на шее, я заметил, что она успела покраснеть, и его лицо, его лицо тоже покраснело, и когда я закончил, и я откинулся на стуле, в ожидании того, как он скажет: “Да, все предельно ясно, я все понял”, я не получил этого. Я услышал, как он что-то промямлил, что-то, что начиналось громко и четко, и кончилось вязко и спутанно, оно кончилось, очень тихо, очень. Смущенно. — Что? — Я не понимаю, — сказал Сэм. Он не смотрел на меня, он низко опустил голову, и я мог видеть только часть его лба, его белый гладкий лоб, и спадающие волосы, и его ладони были сжаты, он сжимал их и разжимал на столе. — Я-я плохо разбираюсь во всех этих- этих улицах и названиях, я теряюсь. Он сказал мне, что хорошо понимает, когда знает, что находится рядом с тем или иным местом. Торговый центр или какая-то забегаловка или какой-то чертов памятник, что угодно, я понятия не имел, были ли здесь памятники, и я не придумал ничего лучше, чем нарисовать ему. Нарисовать ему схему. Или карту, это могла быть карта, какая, к черту, разница, мы сидели на диване, и я чертил прямые вдоль и прямые поперек, и я писал названия улиц, моя рука подрагивала, Сэм следил за каждым, за каждым моим движением, я чувствовал его дыхание у себя на лице, он несколько раз задел меня плечом и каждый раз он говорил мне “извини”, и я отвечал ему “перестань, ты меня отвлекаешь”, и он смеялся с моего почерка, с моих криво выведенных букв и дрожащих линий, “Я ничего не могу разобрать”, сказал Сэм, “как ты разбираешься в этом, как ты понимаешь то, что написал”, и я впервые услышал, как он смеется, я впервые увидел, как он смеется, он, закрывающий свой рот обеими ладонями, и его глаза были зажмурены, и его глаза были широко открыты, его глаза были влажные, и он часто моргал, и он продолжал смеяться, и он так и не отнял свои руки от лица, и он сидел рядом со мной, смеясь, я чувствовал дрожание, вибрацию от его радости, я чувствовал присутствие, присутствие тела, теплое живое тело, и я отвернулся от него, улыбаясь, и я сказал ему: “Да пошел ты”, и он пихнул меня в плечо, и я пихнул его в ответ. И он взял этот листок, эту бумажку, и он смотрел на нее так же, как смотрел на мой номер и мой адрес, которые я ему дал в тот раз, в закусочной, и я не сказал ему: “Прощай” или “Пока” или “Еще увидимся”, я просто махнул ему рукой, стоя в коридоре и смотря, как за ним закрывается дверь, и он уходит, чтобы впоследствии снова вернутся, спустя большой или не слишком, промежуток времени, и он. Он вернулся. В конце концов, он вернулся. Он возвращался. Я легко привыкал к хорошему, я трудно привыкал к новому, я приспособлялся, существование, оно вынуждало меня так делать, так. Поступать. Его присутствие, присутствие Сэма, его сообщения, вероятно, у него был телефон, или он купил его, и у него был мой номер, конечно, он был, я сам дал его, и он писал мне, в течение дня, короткие ничего не значащие сообщения, он задавал все эти банальные вопросы, постепенное узнавание, человека человеком, и он интересовался, как прошел мой день, мой день, мои дни, ничего интересного, ничего нового, не произошло, я игнорировал его сообщения и отвечал ночью или поздно вечером или рано утром, когда не мог заснуть, и он был навязчивым, я проявил внимание, сострадание, сочувствие, он был одиноким, я был одиноким, он страдал от своего одиночества, одиночество, я наслаждался своим одиночеством, одиночество, одиночество есть безопасность, одиночество есть наблюдение и притворство, я был один вместе с ними, в номерах мотелей и где-нибудь в переулке, улыбаясь им и поигрывая бровями, я был один в квартире вместе с телефоном, который бесконечно гудел на столике, и его экран вспыхивал в темноте, и я хотел взять его, и я хотел не брать его, интерес, мне было интересно, что он мог написать, мне было неинтересно, что он мог написать, одиночество, я был один, бросая деньги Аластеру, я был один, нет, я не был один, одиночество заканчивалось вместе с тем, что было в шприце, одиночество переставало существовать, потому что оно больше не волновало меня, меня ничего не тревожило, тревога, странное слово, т-р-е-в-о-г-а, беспокойство, тремор, мои пальцы, плотное, внутри моей груди, оно рассасывалось, оно теплело, оно растворялось, и шло вниз, оно покидало меня, покидание, я закрывал глаза и растягивался, на своем диване, скрип, шум, он оседал вдоль, меня, моего тела, пола и всех поверхностей, в этой квартире, тишина, тишина ускользала, тишины не было, ничего не было, я был один, и я просыпался один, открыв глаза, в панике, не помня, что было вчера, и все было громким, все было шумным, так Сэм говорил, Сэм говорил, он чувствовал это каждый день, чувство, я ощущал это физически, понимание, взаимопонимание, иногда я понимал его, верить его словам, верить ему, доверять ему, он верил мне, он доверял мне, иначе он бы. Иначе он бы не нуждался в моем обществе. И он делился со мной. Эти маленькие, брошенные вскользь, факты, он рассказывал о себе у меня к квартире, сидя на полу и вытянув ноги, он рассказывал мне о своей коллекции фильмов, которая осталась у него, дома, я лежал на спине, на диване, и наблюдал за ним, он, перебирающий диски, диски с фильмами, он всматривался в каждое название, пластмассовая коробка в его руках, и он говорил мне, чуть повернув голову, “у меня такой есть, я столько раз, столько раз пересматривал его”, и он возвращался, возвращался к перебору, к узнаванию, диски с фильмами, иногда я воровал их, в этом магазинчике на углу, там работал какой-то панк, может, школьник, может, студент, я помнил, что это был парень, и я помнил, как легко было его одурачить, спрятавшись за всеми этими полками, в самом углу, осторожно расстегнуть куртку и засунуть диск под ремень джинс, и взять что-нибудь, хоть что-нибудь, неважно что, древнюю комедию или мелодраму или боевик, я не следил за сюжетом, просматривая фильмы дома, всеми этими перестрелками и потными ранеными мужчинами, все их действия, спасти красотку, поцеловать красотку на фоне разрушений и гремящих взрывов, не было никакого смысла, даже реклама, больше увлекала меня, чем все эти фильмы, куда пропал задор, куда пропала эта радость, наслаждение от просмотра, я смотрел на Сэма и на сваленную в кучу груду дисков у его ног, и я заметил темно-зеленое, темно-зеленые носки на ногах Сэма, и на них был вышит Санта-Клаус, и я мог прочитать задом-наперед, “Счастливого Рождества”, чуть выше его пальцев, дурацкие носки, Рождество, скоро будет Рождество, его неумолимое приближение, и я задумался об этом, и я дернулся, моя рука, она дернулась, и съехала куртка, куртка Сэма, и он не заметил этого, я заметил это, я схватил ее и вернул обратно, обратно себе под бок, на диван, и тогда, тогда я увидел эту бирку, внутри, бирка, его имя. Вессон, С. Я провел прижал к ней палец, каждая буква, я мог различить каждую букву с закрытыми глазами, вести по ним, проговаривая про себя. Вессон, С. И в тот раз, в тот раз. В тот раз я не спросил его об этом. Мы посмотрели фильм, мы смотрели фильм, сидя на диване, я был на одной его стороне, Сэм — на другой, и на его коленях была подушка, и я больше обращал внимание на него, чем на фильм, я мог уже видеть это, это кино, все казалось знакомым, ностальгия, воспоминания, все казалось знакомым, этот фильм, просмотр фильма с человеком, человек, рядом со мной, и мы разделяли просмотр, и мы делили диван, одно и то же, мы смотрели одно и то же, и это вызывало, вызывало разные чувства, в нас обоих. Присутствие, чужого, это бумажные пакеты, коробки из-под гамбургеров и стаканы с кока-колой, я съел всю картошку, влажная картошка, и мои блестящие от масла пальцы, и мои пальцы были солеными, и я облизал их, каждый, и Сэм вытирал свои, свои собственные, салфетками, и он неохотно ел, картошка и наггетсы, это съел я, какой-то овощной салат, это съел он, и листья салаты шуршали, пока он равнодушно скреб по ним вилкой, и я старался не смотреть, я старался не смотреть на то, как он ест, это нервировало его, я понял это еще тогда, тогда в закусочной, и иногда по ночам, когда он оставался у меня, когда было слишком поздно и то, что он принимал, то, что ему приходилось принимать, делало его невыносимо сонным, мягкие и медленные, его движения, и он ложился спать, и я слушал его дыхание, и я слышал, как урчало у него в животе, эти утробные звуки, звуки мольбы, звуки просьбы, и он не ел по утрам, он сказал мне, что его тошнит от еды по утрам, от любой еды, жирной и не очень, он пил много кофе, он пил кофе без молока, несколько кружек, он сказал мне, что там, дома, у его родителей, у него была большая пивная кружка, и он пил из нее кофе, “Моему отцу подарил ее его друг, он купил эту кружку в Мюнхене, в одной пивной”, кофе, панацея от усталости, плацебо для повышения бодрости, он сказал мне, что очень часто может заснуть посреди смены, он готов вжаться лицом во все эти консервные банки и яркие бутылки из-под соков, и просто закрыть глаза и уснуть. — Это все снотворное, — Сэм сказал. — У меня были проблемы со сном, кажется, они были у меня большую часть жизни. Снотворное, дерьмо, которым его пичкали в этой больнице, он больше не мог спать без него, но с ним он не мог проснуться. — Это так странно, не иметь возможности встать, - сказал Сэм, он сидел на диване, прижав колени груди и опустив подбородок на одно из них. — Я просыпался уставшим, и мне, мне все еще хотелось спать, но при этом в голове была эта мысль, что, — он нахмурился и посмотрел на меня, и он поджал губы, в попытке улыбнуться, — что мне нужно чем-то заняться, что-то делать, я тогда был в школе, я еще учился в школе, в средней, наверное. Мне хватало сил только, чтобы поесть, и я не знал, что я ем и сколько я ем, мне было неважно, это сосущее чувство внутри, ощущение пустоты в желудке, рот наполнялся слюной просто при виде любой еды, и я ел, я так много ел, я ел по ночам, стоя у холодильника, и мои родители, они все это видели, и потом я ложился спать, и я не мог встать с утра на занятия, маме пришлось отвозить меня в школу, и я засыпал у нее в машине, я засыпал на уроках, и все учителя были в курсе, в курсе моей проблемы, и иногда мне кажется, что мои… Мои одноклассники были тоже, что они все знали, об… Об этом. — Они, ну, как бы… Травили тебя? — Нет, не совсем, — сказал Сэм. Он сгорбился, и я видел его выступающее предплечье сквозь ткань толстовки, и как была напряжена его правая рука, обнимающая голени. — Никто просто… Просто не хотел иметь со мной дела. Я был, не знаю, обыкновенным лузером в обыкновенной школе. Я неплохо учился, знаешь, — он смотрел на заставку, заставку, которая обычно бывает в фильмах на дисках, начать просмотр, посмотреть дополнительные материалы, выбрать язык, он упорно смотрел на нее, и она была красной, и его лицо, его лицо было освещено, освещено этой заставкой, я видел, как подрагивали его ресницы, и маленькие засохшие болячки на его щеке и на его виске, и он вздохнул, он глубоко вздохнул, его плечи поднялись и опустились, он поднял брови, и широко раскрыл глаза, будто бы что-то, что-то вспомнил, а потом его лицо снова приняло это, безразличие, равнодушное выражение. — Я неплохо учился, до, я неплохо учился после, даже несмотря на все то, что… Что происходило со мной, что мешало мне. Я не идиот и не отсталый, как они все говорили мне, как они твердили мне и уверяли меня, что я… Что я ничего не смогу. И в школе… Может, взрослые, учителя, мои родители, они принимали это и пытались помочь, а остальные, мои ровесники… Они сторонились меня, будто бы я… Я ненормальный. Нормальный, нормальность, норма. Что значит быть нормальным, что выбивает тебя из этого круга, круга нормальных, вышвыривает за границу, как футбольный мяч, и ты оказываешься неизвестно где. Нормальный. Я всегда был не совсем, не совсем нормальным, я никогда не знал нормальности, всю жизнь прожить вне досягаемости этого понятия, этого общества, и здесь был он, здесь был Сэм, которого это общество, эта кучка людей, отвергла, и он страдал от этого, будучи подростком, и он, вероятно, до сих пор страдал от этого сейчас, можно понять, если ты сам сталкивался с этим, я не сталкивался, нет, я всегда был здесь, я всегда был, это единственное, что я знал, большинство людей мудаки, это я сказал, я сказал Сэму, и он усмехнулся, тихий смешок, и он шмыгнул носом, и он потер глаза ребром ладони, и он посмотрел на меня, его теплые сонные глаза, и он спросил у меня: — Расскажи что-нибудь, что-нибудь о себе. Вопросы, вводящие тебя в тупик, и я съехал ниже по спинке дивана, я вытянул ноги и задел ступней столик, и он слегка дрогнул, и я думал, что мог сказать, сообщить ему, правда, половина правды, выдуманная история, в которую я верил и мог верить, в которой я жил, я пожевал нижнюю губу и сказал, что. — Я ушел из дома, когда мне было семнадцать. Все было, так сказать, — я засмеялся. — Непросто. С моим отцом и… И все такое. Я хотел начать новую жизнь, вдали от родного города, дома, вдали от него. Но чаще всего… Чаще всего все оборачивается по-другому. Недостаточно просто все бросить и… — Я пожал плечами. Я не смотрел на Сэма, я смотрел на что угодно, темная стена, яркий экран телевизора, бутылка из-под пива, моя, пустая бутылка, стоящая на столике, и на дне осела, пушистая пена, и горлышко было влажным и блестящим, прозрачная бутылка, и крупные уродливые буквы, чистые, белые, просвечивающиеся сквозь стекло, смотреть фильм, это была с или м, я не мог разобрать. — Начать все с нуля. Я ушел, но одновременно с этим я остался. Так легко, говорить об этом, у себя в голове, так легко, представлять разговор с кем-то, с кем угодно, незнакомец или знакомый или друг, и так тяжело. Говорить об этом вслух, и я замолчал, мои челюсти напряглись, и я сжал зубы, это отчаяние, несправедливость, жалость, к самому себе, мерзкое, ничтожное, слезы, щекочущие мне глаза, я ощутил влажное, на своей щеке, слеза, она текла вниз, и я вытер ее пальцем, и я потер глаза, Сэм, он видел это, и я слышал, как он вздохнул, он открыл рот, чтобы что-то сказать, и я перебил его, я перебил его, меняя тему: — В общем, ничего интересного. Во мне, нет ничего интересного. Я ничем не отличаюсь от других. Я… — Я встал и включил свет в комнате, и нажал на кнопку на проигрывателе, чтобы достать диск, и диск вышел, и экран стал светло-синим, и я чувствовал, что Сэм, Сэм смотрит на меня, Сэм, пустая бутылка на столике, я, на коленях, перед телевизором, и я стал перебирать диски, занять руки, занять руки, и оно продолжится само собой. — Я люблю кино, прямо как ты, да? — Я улыбнулся ему, и Сэм, он улыбнулся мне и пожал плечами, и его лицо, все еще жалость, желание узнать, но он ничего не говорил, ничего не спрашивал. — Я не такой умный, как ты, приятель, и не такой целеустремленный, поэтому я и не думал о… О колледже. — Возможно… Возможно, это из-за твоих… Твоих обстоятельств, в семье. Коробка, коробка из-под фильма щелкнула в моих руках, я закрыл ее, я закрыл ее достаточно плотно, треск пластмассы, я вернул фильм к этой стопке, стопке дисков, и я встал, я потер ладони между собой. Я. Я пожал одним плечом и сказал: “Возможно”. Я сказал: “Возможно, так и есть”. Я сказал: “Возможно, и нет, я этого не знаю”. И я ушел на кухню. Я ушел на кухню и вернулся с пакетом, мусорным пакетом, и Сэм, он понял, он поднялся, и он. Помог мне убрать все это, бумажные упаковки, бутылки из-под пива, оно оказалось в мусорном мешке, и я оставил его у входной двери, и Сэм стоял все там же, где был до, перед диваном, его ладони, засунутые в задние карманы его джинс, и он сказал мне: — Я, наверное… Я, наверное, пойду… Завтра, завтра у меня смена с утра, и мне ближе идти… — Ладно. Его куртка, она оказалась за диваном, и я поднял ее, я потряс ее, “вот, как новенькая”, сказал я, протягивая ее Сэму, и я снова, снова заметил эту бирку, бирку с его именем, Вессон С. Я спросил у него, пока он надевал куртку, его пальцы, сжимающие застежку, мои слова, тонущие в этом металлическом звуке, издаваемым язычком: — У тебя там, внутри, вышито твое имя. — Ох. Он сжимал и поджимал пальцы ног, сморщенное, лицо Санта-Клауса, постепенно обретающее свой первоначальный облик, я поднял глаза на Сэма, и он не смотрел на меня. — Это, это сделала моя мама. Она… Она передавала мне вещи, вещи в больницу, и, может, она боялась, что их не отдадут мне или передадут другому по ошибке. — Да, матери… Матери могут такое сделать. Я проводил его до двери. Я проводил его до двери, и он натянул свои кроссовки, он готов был уйти, он улыбнулся мне, прежде чем нажать на ручку, дверь открылась, Сэм был уже за порогом, его нога, делающая шаг, и я крикнул ему: — Эй, Сэм? — Да? — Что ты делаешь… Что ты делаешь на Рождество? Может, если у тебя нет никаких планов, то мы могли бы… Он не дал мне говорить. Он не дал мне договорить, он, подбежавший ко мне, он, сказавший мне: “Конечно, я- я бы хотел”, его руки, вдоль моей спины, он обнял меня, Сэм, он обнял меня, он обнимал меня. Его ладони, слегка сжавшие футболку на моей спине, его волосы, щекочущие мне щеку, я не успел дотронуться до него, я не успел подумать об этом, я не успел осознать, и он уже отстранился, и он улыбнулся в мне, его мягкая улыбка, и он ушел, крикнув: “Пока, Дин!”, он ушел, и я. Я остался.