what good (is) sex

      Она поставила передо мной тарелку.       Она поставила передо мной тарелку, тарелку с бургером.       Бургером, который я заказал пятнадцать, может, меньше, может, больше, пятнадцать, пятнадцать минут назад, я заказал бургер и картошку, и я попросил кофе, я сказал ей, что буду кофе, она записала все это в блокнот, блокнот прямоугольной формы, блокнот прямоугольной формы в линию, она щурилась, пока писала, напряжение, сосредоточенность, кончик языка, торчащий кончик языка, малиновые блестящие губы, она писала, ручка шуршала поверх бумаги, сколько лет ей было, за сорок, ближе к пятидесяти, мне всегда трудно было определить возраст людей, их лица, она улыбнулась мне, эта материнская нежность, она работала почти каждый день, я выучил ее расписание, я часто ходил сюда, в эту закусочную, и каждый раз, каждый раз, входя и садясь в самый угол, у окна, она обслуживала меня, эта женщина, женщина с разными именами, различными именами на ее бейджике, мне никогда не хватало смелости или заинтересованности спросить ее настоящее имя, женщина в форме официантки, плоская грудь и полные бедра, юбка так плотно облегала ее задницу, тяжелая походка, она удалилась вместе с моим заказом, мой заказ, записанный в ее блокноте, я смотрел на стол, на стол, за которым сидел, поверхность стола, влажная поверхность, которую она или кто-нибудь еще, из ее коллег, терли до моего прихода, грязная тряпка, чужая еда, стоявшая здесь, чужие пальцы, барабанившие по столу, мои пальцы, застывшие над, и я сжал свои ладони, я убрал их под стол и сложил на коленях, и я ждал, сжавшись, я слышал голоса, входившие и покидающие, веселые голоса или их полное отсутствие, я часто уходил молча, я иногда оставлял ей чаевые, тогда, когда у меня было достаточно денег, чаще всего, чаще всего этого не было, и она все равно мне улыбалась, и она все равно, узнавала меня, и она спрашивала меня: “Как у тебя дела, милый?”, “Сегодня такая плохая погода, не находишь?”, она красила волосы в рыжий, и я замечал блеск седины у корней, и я слышал ее смех, смущенный смех, когда она обслуживала парней, парней постарше, постарше, чем я, парней с багровыми лицами и пеной от пива в уголках губ, и они размахивали руками, их беседа была бурной, их беседа была громкой, свет, яркий свет этих ламп, и я смотрел на их мощные шеи, складки на выбритых затылках, несколько складок, грязная кожа, ладонь, поднимающаяся вверх, рука, закинутая за спину, движение, он чесал свою шею, ногтями, как собака, черные ногти, грязная шея, грязная кожа, после соприкосновения с которой ногти становились еще чернее.       Руки, опущенные под воду, горячую воду, они забавно разбухали, плавились, становились мягче, такие нежные, детские ладони, ладони с мозолями на указательном пальце, указательном пальце правой руки, последнее время, мне было тяжело заставить себя подняться и принять ванну, последнее время, невыносимо оторвать свою задницу от продавленного дивана и смыть с себя это, дурно пахнущее, дерьмо, от меня плохо пахло, я не менял одежду, для чего, я менял одежду и я принимал душ, когда деньги кончались, когда у меня оставалась всего пара долларов, пара долларов, господи, Аластер не пустил бы меня на порог, он бы не открыл мне дверь, он бы даже не подошел к двери, он бы даже не ответил мне, это не его проблемы, броситься умолять, я был слишком, слишком жалок, чтобы умолять, мой вид, мое лицо, мои глаза, могли только разжалобить эту женщину, эту престарелую официантку в дешевой закусочной, и она бы принесла мне остатки ланча, заботливо упакованные в коричневый бумажный пакет, она так уже делала, и я был благодарен ей, я был благодарен ей, я сидел, смущенный, это мерзкое розовое чувство, тошнота, кисло щипавшая мне глотку, и я не смел поднять на нее глаза, я говорил ей спасибо, я говорил ей спасибо, я хватал бумажный пакет, своими грязными липкими пальцами, и я бросался к выходу, я бросался к выходу, и все они смотрели мне вслед.       Она поставила передо мной тарелку с бургером; краем глаза я видел ее ноги, ноги в узкой юбке, трение ее бедер между собой, она подошла к моему столику и поставила тарелку с бургером, горячий, жирно пахнущий, бургер, и на другой тарелке, желто блестела, картошка, свежая картошка, только недавно купающаяся в кипящем масле, и я поднял этот бургер дрожащими пальцами, мелкие капельки пота, на белой тарелке, я открыл рот, я широко открыл рот, слюнявый рот, голодный рот, жадный рот, я открыл рот, я поднес бургер поближе к лицу, я вдохнул его запах, котлета, листья салата, непонятный соус, какая, к черту разница, сейчас оно окажется внутри, мое нутро, горячий бургер, я открыл рот и откусил.       Закусочная, эта закусочная, она находилась недалеко от супермаркета, из которого я вышел, я вышел вместе с Сэмом.       Он опирался на мое плечо, и мы медленно, неловко, шатаясь, шли в направлении закусочной, я, моя рука поверх голой кожи на боку Сэма, голая кожа, где его рубашка задралась, под ней не было футболки, теплая кожа, живой человек, Сэм, мое плечо, он держался за мое плечо, его правая нога плохо слушалась, он сказал мне об этом, когда я помогал ему подняться с пола в супермаркете, он сказал мне, он сказал мне об этом тихо, волосы спадали ему на лицо, я не видел его глаз, его стыдливых глаз, смущенных глаз, я видел, как его губы медленно двигались, каждое слово давалось ему с трудом, он проглатывал окончания, слова, такие грузные, неповоротливые слова, он сказал мне:       — Мне нужна твоя помощь, дойти, моя нога, — моя ладонь, его ладонь, он с усилием сжал ее, мою ладонь, и он поднимался, я тянул его, он поднялся, неловко держась за все эти полки, товары, дрожащие под его весом, его вес, он казался мне полнее, белое лицо, опухшее лицо, такое уставшее, медленное и неповоротливое, в его движениях, он оперся на левую ногу, левая дрожащая нога, и отсутствующая, правая. — Я ее не чувствую, частично.       Я посмотрел на него.              Нога, правая, левая, тогда, в мотеле, с его ногами, с его ногами все было в порядке.       И я поднял брови, я хотел сказать, я хотел спросить, что не так, что не так с тобой, на чем ты сидишь, приятель, но он перебил меня, Сэм, он перебил меня, он смотрел себе под ноги, он смотрел себе под ноги, его сгорбленные плечи, люди, все еще озирающиеся на нас и шепчущие себе под нос, уйти, мне хотелось уйти, уйти, и Сэму, наверняка ему также хотелось уйти, и я подошел к нему, ближе, я приблизился к нему, и я встал перед ним, слабый запах, шампунь и пот, он был выше, чем я, он был выше, чем я, и меня это смущало, меня это волновало, люди, смотрящие сверху вниз, едкое, улыбка, означающая силу и превосходство, ничего, на его лице, он не был сильнее меня, он не был, он не был, он, сказавший:       — Это все из-за лекарств.       — Там, в больнице, — и он напрягся, неприятное, сморщенное, морщинки в уголках глаз, он сглотнул и не смотрел на меня, все то время, пока он говорил, он упорно смотрел в сторону, не моргая, — такое бывало, и они, они сказали мне, что оно пройдет, со временем, они назначили мне высокую дозировку, потому что.       Разгромил мне всю ванную, смотри, это зеркало, и я смотрел в него, смотри, это зеркало, и Сэм смотрел в него, рот, чуть приоткрытый рот, и глаза большие, глаза, глаза, и никакой радужки, только крупные зрачки, выпуклые черные зрачки, мне было так хорошо, так хорошо, кровь, стекающая по внутренней части руки, тонкая струйка, тонкая струйка крови, Аластер сказал, что Сэм разгромил всю ванную, что он чувствовал, что Сэм чувствовал, что он сделал, что он сломал, что он разбил, что он сделал, что он сделал, с собой, эти чокнутые самые счастливые люди, все, что им требуется — это отлежать в психушке, господи, посмотрите, Бог снизошел до меня, он говорит со мной, мамочка, папочка, услышь меня, Боже, голос в моей голове, он разговаривает со мной, они расхохотались, они блевали этим смехом, капельки слюны, влажные глаза, раскрытые рты, кирпичная стена, шероховатая, она царапала мне спину, я стоял вместе с ними, и я смеялся вместе с ними, нас четверо, и делить придется, на четверых, этим шизикам приходится просто отлежать месяц-другой в психушке, и получить эту гребаную бумажку, бумажку, ради которой нам нужно рвать свою задницу, и я смотрел на него, на этого парня, мне казалось, что он говорил правильные, правильные вещи, светлая истина, голубая грусть, умный парень, и он был готов поделиться свою мудростью с нами.       Они сдавались сами, блаженные, выстроившись в ряд, они ожидали своей очереди, они искали помощи, а Сэм, Сэма заставили.       Сэму пришлось.       Сэму пришлось, из-за…       — Потому что я поступил в тяжелом состоянии.       Из-за меня.       Помочь ему.       Я помог ему, я сказал ему: “Ладно”.       Я сказал ему: “Ладно”, и я сказал ему: “Давай, держись за меня, хватай меня за плечо, да, вот так, молодец”, и он схватился за мое плечо, его рука, вокруг моей шеи, и моя ладонь на его боку, и мы пошли, мы двинулись к выходу из супермаркета, в прохладный вечер, темный вечер, мы шли по улицам, улицам, освещаемыми фонарями, и люди, может, обращали на нас внимание, двое парней, прижатых друг другу, хромающий парень, испуганный парень, парень, дышащий мне в висок, шмыгающий мне в висок, этот парень, это Сэм, и мне было тяжело, мы шли вместе с ним, в сторону закусочной, он не спросил меня, куда мы идем, я вел его, я вел его, из последних сил, обливаясь потом, его кроссовки, шаркающие по асфальту, мои ботинки, стонущие подо мной, и я видел вдали расплывающиеся яркие буквы, открыто двадцать четыре часа, и я видел горстку посетителей внутри, и я видел официанток, с чайниками, и в них игриво плескался горячий кофе, и я представлял себя с дымящейся кружкой, теплая кружка, и я грею о нее свои застывшие ладони.       Мы зашли внутрь; я толкнул дверь левым боком, и мы ввалились внутрь, и я усадил Сэма за ближайший столик, ближайший к двери столик, и я чувствовал их взгляды, любопытные взгляды, и я сел, я сел напротив Сэма, я не успел отдышаться, как к нам подошла официантка, та же самая, та же самая женщина, что всегда обслуживала меня, и два меню, в ее руках, ее тонкие руки с выступающими венами, сине-зеленые вены вдоль сухих золотистых рук, костлявые запястья, я мог только позавидовать таким венам, и она положила меню на стол, одно передо мной, другое — перед Сэмом, она сказала: “Как будете готовы, позовите меня, мальчики”, и я кивнул ей.       Я кивнул ей, на моем лице маленькая, нервная улыбка, и я услышал, как она отошла, и Сэм не смотрел на нее, он уставился куда-то вниз, под стол, его ладони, его колени, его бедра, его пальцы, и он поднял на меня глаза, он заметил меню, лежавшее перед ним, он нахмурился, названия блюд на ламинированной бумаге, название блюд, слева, и справа, от каждого из них — жирным, черным шрифтом, его цена.       — У меня нет таких денег, — сказал Сэм.       Куртка, с потертостями на локтях, клетчатая рубашка, неправильно застегнутые пуговицы, расщелина меж, виднелась темная футболка. Сэм, Сэм, сидящий напротив меня, смотрящий, куда-то сквозь меня, такое усталое, измученное лицо, его левый глаз, его левый глаз был открыт чуть шире, чем правый, и его глазные яблоки не двигались, нет таких денег, в тот вечер, в тот вечер в мотеле я заработал столько, столько денег, это стоило недели работы, целая неделя, каждый чертов день, нет таких денег, он мог не получить их, он мог не видеть их, он мог не знать об этом.       — Это не проблема, — я сказал и подвинул к себе меню, яичница с беконом, яблочный пирог, молочный коктейль, Сэм поджал губы, он смотрел на меня из-под ресниц, он нахмурился, мелкие складочки, на лбу и между бровей, — я привел тебя сюда, приятель, так что, так что угощайся, еда за мой счет.       Принять.       Принять чужую, чужая доброта, бескорыстность, странное понятие, несуществующее понятие, доброта, просто так, милосердие, я был незнаком с ним, никому не должен, я не хотел чувствовать себя обязанным, должен, легче отдать, чем принять, и Сэм принял это, он принял это, мое предложение, мое предложение, дешевая еда в дешевой закусочной, у меня нет таких денег, деньги, на что он мог их потратить, он сказал: “Таблетки, дай мне таблетки”, амантадин, сколько он стоил, для чего он его принимал, от чего он его принимал, что с ним не так, что с ним не так, что было с ним не так, я смотрел на него, с интересом изучающего меню, детская радость, слегка приоткрытый рот, он водил пальцем по каждой строчке и читал каждую позицию про себя, затем его глаза косились вправо, цена, цена заставляла его брови вздрогнуть, цена заставляла его сжаться и перейти к следующему, следующему блюду, его левая рука гладила поверхность стола, он царапал ее ногтями, затем он стучал по ней, ногтями, тук-тук-тук, у него были длинные пальцы, три длинных пальца, стучащих по столу, этот наплыв, голосов, эй, можете принести нам еще кофе, какой-то парень поднял руку, высоко поднял и махнул ей, и к нему подбежала официантка, молоденькая официантка, она улыбалась и склонилась над ним, кофе, прозрачное, желтый свет, там, в мотеле, тоже все было желтое, желтые сцены, желтые рвотные, позывы, и он сидел здесь, напротив меня, и ему должно быть неловко, ему должно быть неприятно, он должен ненавидеть меня за все то, что я сделал, что я сделал, это самое малое, ничтожное, что я мог для него сделать, тяжелое состояние, я поступил в тяжелом состоянии, Сэм сказал, Сэм сказал, Сэм сидел здесь, со мной, он сидел со мной, и я услышал, как он что-то говорил, он что-то говорил, он говорил, Сэм, он говорил:       — Я не знаю, как тебя зовут. Ты знаешь мое имя, но я, я не знаю твое.       Я вздохнул.       Я вздохнул, я вытянул ноги, своей ногой я задел ногу Сэма, “ох”, Сэм сказал, он улыбнулся, быстрое, еле заметное, мягкие ямочки, на его щеках, он улыбнулся и посмотрел на меня, теперь, он смотрел на меня, он видел меня, своими глазами, он видел меня своими собственными глазами, когда я говорил, когда я произнес, когда я произнес свое имя:       — Меня зовут Дин.       — Дин, — Сэм сказал, он облизнул губы, меню под его пальцами, он сжал краешек, меню дрогнуло, улыбка дрогнула, на его лице, — приятно познакомиться, Дин…       — Готовы сделать заказ, мальчики?       Она подошла неожиданно, чересчур неожиданно, чересчур бодро, это смутило Сэма, чужие люди, чужая женщина, незнакомая женщина, я сказал ей: “Да, конечно”, и я стал говорить ей, что буду, я брал одно и то же, бургер и картошку фри, пожалуйста, и она записывала, она могла не записывать, она и так прекрасно знала, что я буду брать, постоянный клиент, я был ее постоянным клиентом, ее любимым посетителем, и кофе, пожалуйста, я сказал ей, я протянул ей меню, и она взяла его, она взяла его и улыбнулась мне, морщинистая улыбка, напудренная улыбка, и она посмотрела в сторону Сэма и обратилась ко мне:       — А что будет твой друг, дорогой?       — Сэм?       Двое против одного, и он, протягивая ей меню левой рукой, из-под волос, закрывающих его лицо, сказал:       — Я буду то же самое.       И она ушла.       Она ушла, она удалилась, она не размахивала блокнотом, она просто ушла, не оглядываясь, и я смотрел ей вслед, я смотрел на ее удаляющеюся спину, мы остались вдвоем, с Сэмом, снова, мы остались вдвоем.              — Я здесь, я никогда здесь не был.       Он сжимал и разжимал ладонь своей правой руки, ладонь, лежавшая на столе, перед ним, он смотрел на свою ладонь, как пальцы сжимались и распрямлялись.       — В этой закусочной?       — Да.       — Ну, иногда я бываю здесь. Тебе стоит попробовать их бургеры и яблочный пирог, оно стоит того, поверь мне.       Он хмыкнул, Сэм хмыкнул, скольжение, его взгляд заскользил по другим людям, он рассматривал их, он рассматривал их с интересом, будто бы, будто бы он видел их впервые, после долгого времени, долгое время, он был в больнице, сколько времени он провел в больнице, его гладкая щека, еле заметный, светлый пушок, прядь волос, заправленная за ухо, сколько времени ему понадобилось, чтобы прийти в себя, чтобы вернуться к себе, вернуться сюда, в мир, распахнуть дверь, освещенный ярким, жгучим светом, полностью белое, такое белое, слезящиеся глаза, улыбка на лице, расправленные плечи, ровная спина, широкий шаг, и он сделал его, он сделал его, войдя сюда, войдя в мир, войдя в реальность, оставив позади, оставив позади…       — Как твоя нога?       — Что?       — Как твоя нога? Ты сказал, ты не чувствуешь своей ноги, там, в супермаркете.              — Ох, — вопрос, и он заставил его расстроиться, он заставил его поникнуть. – Это побочный эффект, знаешь, от лекарств, — он подвинулся ближе, трение, его джинс о мягкое, кожаное, его рука на середине стола, — от лекарств, которые я принимаю, такое бывает, они сказали мне, что такое будет, и они сказали мне, что принимать, чтобы, чтобы убрать этот нежелательный эффект, и я делаю так, как они сказали мне, но такое случается, и оно всегда случается, на людях, понимаешь? — Он засмеялся, нервный, тихий смех, его волосы тряслись, и его лицо напряглось, и он стал моргать быстрее, он моргал так быстро, и от этого у меня заболела голова. — Я, я давно не принимал этих лекарств, и каждый раз, когда я начинаю их принимать, появляются эти, эти побочные эффекты, но они сказали мне, они сказали мне принимать их, чтобы снова не оказаться в больнице, и я принимаю их, потому что мне.       — Мне больше не хочется там оказываться, — он отодвинулся, он отодвинулся и прижался к спинке дивана, и он не смотрел на меня, отсутствующее, многое, он выдал мне многое, то, чего я не знал и чего мне не хотелось бы знать, какое мне дело, это моя вина, моя вина, с ним всегда было что-то не в порядке, до меня, Аластер так сказал, но если бы не я, кто-то другой, мог быть кто-то другой, если бы не я, может, может, он продержался бы дольше.       И я не знал, что сказать, что ответить на это, кроме.              Кроме молчания.       Мы сидели, друг напротив друга, я и Сэм, и мы молчали, и время тянулось, оно тянулось невыносимо медленно, утекание, сквозь пальцы, я все ждал, я все поглядывал, краем глаза, когда она принесет нашу еду, эта медлительная жизнерадостная женщина, когда же, когда она принесет еду, пусть она придет и поставит ее перед нами, я съем все быстро, я буду есть так быстро, как смогу, еле прожеванное, большие куски, еле-еле проглоченные и застревающие в горле, я запью это кофе, кофе, горячий кофе, пузырящийся в кофейнике и льющийся мне в кружку, спасибо, сэр, приходите еще, деньги, я отдам ей деньги, за себя и за Сэма, возможно, больше мы не увидимся, смотреть на него, задумавшегося, это расслабленное, гриппозное состояние, амантадин, все движения мягкие, легкое подрагивание, конечностей, нечто теплое, циркулирующее внутри и слабо кусающее, и оно приятно, ему, должно быть, приятно и хорошо, спокойно, и он не улыбался, я не улыбался, провести неизвестно сколько, месяц, полтора, в невозможности выйти, разноцветное, завтрак, обед, ужин, таблетки, их в маленьком стаканчике приносит симпатичная медсестра, симпатичная, я сомневался, что он обращал внимание на ее внешность, ее внешность, его внешность, будто бы он только встал с постели, надел первое, что попалось под руку, встать с постели в пятницу днем, в пятницу вечером, выйти на улицу, улица, полная звуков и полная присутствия, полная кипения, кипение жизни, и он шел, прострация, он шел, не озираясь по сторонам, а, может, озираясь, кто его встретил, когда его выписали, с кем он сейчас жил, с кем он находился, кто помог ему вернуться, возвращение в люди, возвращение, возвращение, белая тарелка, передо мной, и сероватый скол по правому краю, и Сэм улыбался, он улыбался одними губами, и эта улыбка была, и женщина, женщина-официантка, она сказала:       — Сейчас принесу кофе, — и она отошла, чтобы вернуться, она вернулась, чтобы принести, кофе, я получил свой кофе, Сэм получил кофе и бургер, и он смотрел на него, прищурившись, и я уставился на свой собственный, свой собственный бургер, и я протянул к нему руки, теплая булка, сочная котлета, я открыл рот и сделал укус, первый, второй, я ел, и мне становилось легче.       Еда.       Мне нравилось есть.       Мне нравилось не есть.       Мне было безразлично, что есть, когда есть, где есть. Зачем есть.        Я ел, когда чувствовал голод.       Я часто ел руками.       Я ел на диване, жирная пища, жирные пальцы, жирные пятна на футболке, о которую я вытирал свои руки, темные пятна на обивке дивана, куда случайно падали куски, куски чего угодно, они съезжали вниз, на пол, и оставляли свой след там, и я мог наступить туда, случайно, я мог не наступать туда, безразлично, я ел много, когда были деньги, я ел мало или не ел вообще, когда денег, нет, я оставлял деньги, даже самую малость на то, без чего действительно не мог существовать, еда, какая разница, что есть, я ел здесь и сейчас, я наслаждался этим, кусок бургера, глоток кофе, я слизал остатки соуса с нижней губы, и я сделал еще глоток, глоток кофе, кружка опустела на половину, я поставил ее на стол, и я хотел сказать, мне хотелось сказать Сэму, что здесь неплохо готовят, я поднял глаза, Сэм, Сэм, отламывающий от верхней булки небольшие куски, он отламывал от булки небольшие куски и отправлял их себе в рот.       Он странно ел.       Верхняя булка, он снял ее со своего бургера и положил на тарелку, мякотью кверху, кусочки прилипшего салата и тонкий слой майонезного соуса, он отламывал кусочки от этой булки, отправлял их в рот и медленно, медленно и тщательно он пережевывал их, его блестящие пальцы, пальцы в соусе, и он не облизывал их, он вытирал их салфеткой, после каждого кусочка хлеба, отправленного в рот, он вытирал свои пальцы и свои губы салфеткой. И кофе, все это он запивал кофе, он делал глотки, жадные глотки, и смотрел перед собой, съежившись, сосредоточенный, на своей тарелке, его еда, нетронутая котлета, остывающая котлета, сочная, поджаренная на плите, повар не пожалел масла, жирное, стоило заказать салат, он ничего не сказал, он взял то же самое, то же самое, что и я, не ест мясо, может, он не ест мясо, ничего не сказал, он мог заказать что угодно, мне было бы плевать, мои деньги, я плачу, мои деньги, в этом проблема, рот, такая узкая полоска, белое, зубы, и он проталкивал внутрь эти куски хлеба.       — Тебе не нравятся бургеры?       Он оторвался, рука, застывшая на середине, между большим и указательным, смятое, мягкое, и он пожал плечами, он произнес: “Не знаю”, и он продолжил есть, он продолжил делать все то же самое, что делал до, и это было странно, это было ненормально, это раздражало меня, и я почти что доел, я отодвинул тарелку, подальше, пустая тарелка, съеденный бургер, и я подвинул кружку с кофе, поближе, и я сказал, наблюдая за ним, я сказал это просто так, обычная фраза, безобидное сравнение, забавная шутка, я сказал:       — Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь ел так, как ты. Серьезно, ты ешь, будто бы какая-нибудь фотомодель, следящая за своей фигурой.       И я сказал это.       Я сказал это, не смотря на него, я сказал это, и кружка в моих руках не дрожала, я сказал это и посмотрел в сторону, на людей, глазами я искал официантку, свою официантку, кофе кончался, мне хотелось бы, чтобы она пришла и налила еще, я искал ее, я хотел позвать ее, крикнуть ей, я готов был это сделать, я открыл рот, пустая кружка, я мог размахивать ей, чтобы привлечь внимание, эй, леди, не могли бы вы мне налить еще немного?       — Черт!       Пятно, коричневое пятно, двигающееся ко мне, медленно захватывающая поверхность стола, и все обернулись, кружка, его кружка, кружка Сэма, лежавшая на боку, и из нее вытекали остатки кофе, он смотрел на меня, широко раскрыв глаза, и это испуганное, осознание, он смотрел меня, он дышал ртом, его бледно-розовый рот, он смотрел на меня, и он сказал мне, он сказал мне это громко, и они стали обращать на нас внимание, парень, сидящий за, напротив него, парень, полувставший, опирающийся ладонями на стол, мокрый от кофе стол, его трясло, его слова трясло, он сказал мне:       — Ты видел их, да? Ты видел фотографии? Ты знаком с Ником? Это он, он попросил найти меня? Он попросил найти меня и привести обратно?       И Сэм повернулся, чтобы уйти.       Он повернулся, чтобы уйти, и я успел, я успел схватить его за рукав куртки, влажный рукав, он хотел вырваться, он стал вырываться, и к нам подбежала официантка, я все уберу, не переживайте, ее тряпка, ее глаза, громоздкое, успокойся, пожалуйста, успокойся.       — Я не знаю никакого Ника, Сэм, правда, — я сказал ему.       Она ушла, она ушла, и ее тряпка, она забрала ее вместе с собой, и стол был мокрый, мокрый от воды, высыхающие разводы, и Сэм отвернулся от меня, я видел только уголок его глаза, влажный уголок, он смаргивал слезы.       — Я сказал глупость. Я, я не хотел тебя обидеть.       — И я не знаю Ника, честно.       Он вытер глаза ребром ладони.       Он вытер глаза ребром ладони и развернулся ко мне, покрасневшие веки, опухшее, под его глазами, угол его рта дрожал, когда он сказал мне, что Ник бросил его.       — Ник оставил меня в больнице, знаешь.       Тот парень, на чьих коленях он сидел, в квартире Аластера, за чью шею он хватался, в квартире Аластера, к кому он прижимался, от кого он искал, что он искал, этот парень, Ник, он сказал мне идти к черту, он вышвырнул меня, комната в мотеле, он дал ему пощечину, пустой бессмысленный шлепок, бледная щека, красная щека, и Сэм, Сэм перестал плакать.       — Он ни разу не навестил меня. Они, они выписали меня, и я не знал, куда мне идти. Он сменил номер. Он сменил номер, и мне не удалось до него дозвониться, и тот мужчина, тот мужчина, с которым ты и я, с которым мы были вместе, там, — он не смотрел на меня, он зажмурился, он сделал вдох, он сделал вдох, он сделал выдох, — тот мужчина был его другом, Ник говорил мне, что он его друг, хороший друг, и я пошел к нему, я пошел к нему, и я спросил у него, где Ник, и он сказал мне, что не знает, и он сказал мне больше не искать его.       Я протянул свою ладонь, его ладонь, лежащая на столе, моя ладонь, накрывающая его, моя ладонь, слабо, сжимающая его, и я, я ничего не сказал, я сжимал его ладонь, влажную и дрожащую, и он тихо всхлипывал, он всхлипывал, и его голова была опущена, волосы, закрывающие его лицо, волосы и его слезы, моя ладонь, моя теплая ладонь.        И я сжимал своей теплой ладонью его.       И я держал его.       Я держал его, за руку.