what good (is) sex

      Пятница.       Возможность прийти домой с работы, стащить с себя галстук и рубашку, расстегнуть ремень и ширинку и стянуть брюки, и в одних носках и трусах пройти к холодильнику, распахнуть его и достать банку пива.       Банка пива, холодная банка, со стекающими маленькими капельками, приятная свежесть на кончиках пальцев, толстый слой влаги на внутренней стороне ладони, предвкушение, бурлящее в животе.              С этой банкой отправиться в гостиную, там пусто и темно, там тихо и свободно, ленивое умиротворение, устроиться на диване перед телевизором, с банкой пива в одной руке и с пультом в другой, широко и громко, зевнуть, широко и с щелчком в уставших коленях, расставить ноги, нажать на кнопку, экран моргнет, нежное свечение, полутемнота, сонный взгляд, теплое покалывание в конечностях.       Провести вечер пятницы перед телевизором, глотая пиво, первая банка, вторая, можно и третью, завтра выходной, завтра заслуженный выходной, целых два, два дня выходных, никуда не надо, мечтательная улыбка на лице, никуда, отсутствие дел, отсутствие обязанностей.       Сегодня была пятница.       Сегодня была пятница, сейчас, был вечер пятницы, и я стоял перед дверьми супермаркета, готовясь войти.       И я узнал, что сегодня пятница не благодаря висящему на стене отрывному календарю, потому что никакого календаря у меня не было.       И я узнал, что сегодня пятница не благодаря дикторше утренних новостей, дикторше, с ее великолепной дикцией и ее блестящими губами, она в белой рубашке, с расстегнутыми верхними пуговицами, чтобы всякий неудачник, собирающийся в спешке на жалкую работу, глотая кофе и засовывая в свою прожорливую глотку сгоревший тост, мог разглядывать груди этой дикторши, пока она вещает о произошедшем за неделю или за предыдущий день, она всегда весела и всегда жизнерадостна, она шутит со своим коллегой и подмигивает ему, коллеге, сидящему рядом с ней, он сидит слева от нее, и он пьет кофе, и кружка белая, с ярко-красной надписью, и эта надпись – наверняка его имя, и он говорит, что сейчас о погоде нам расскажет…       Нет, не расскажет, никто ничего не расскажет, потому что я не смотрел телевизор в течение последних нескольких недель, я не мог вынести звук голосов, звук чужих голосов, голосов людей, люди, это было слишком; запутанность, отголоски, отрывки фраз, повторение, внутри моей головы, белый шум, я избавился от него, я поставил на паузу, я не хотел слышать, ничего и никого; последние несколько недель я жил в тишине, и этого казалось достаточно.       Я не следил за течением времени, течением дней, недель, месяцев, все оставалось постоянным.       И я узнал, что сегодня пятница вчера, по пути из мотеля зайдя в магазинчик у заправки, я остановился там, чтобы купить сигарет, и я сказал об этом парню, парню-кассиру, я сказал ему: “Пачку кэмела”, он сидел за кассой, листая журнал, журнал все о рок-музыке, и он оторвался от своего журнала и поднялся, и он принес мои сигареты и положил их передо мной, у этого парня была проколота нижняя губа, маленькое железное колечко, до которого он дотронулся языком, когда сказал мне, сколько я должен заплатить, и я стал рыться в карманах, карманах, полного всякого дерьма, всякого мусора, мусор и заработанные деньги, заработанные мною деньги, и я достал смятую пачку денег, и этот парень все смотрел на меня, тяжелый, раздражающий, вымораживающий взгляд, и все его лицо было в прыщах, гнойных прыщах, красное лицо, красные прыщи, и я замер, разглядывая его огромный прыщ на подбородке, этот прыщ, пульсирующий прыщ, прыщ, готовый взорваться, и я дал парню доллар, и он взял его, его ногти были накрашены, черный лак, уже кое-где облупившийся, и он положил деньги в кассовый аппарат, и я потянулся за своей пачкой, за своими сигаретами, и этот парень, парень-кассир, он сказал:       — Завтра пятница, приятель.       Я взял пачку сигарет и посмотрел на него, его сухая полуулыбка, круги под глазами, сальные волосы, торчащие в разные стороны, поднятые вверх, темные брови, и белки его глаз такие красные, сеточка воспаленных сосудов, и я пожал плечами и собрался уходить, я подошел к выходу и открыл дверь, колокольчик зазвенел, и я готов был выйти, и прежде чем уйти, я услышал, как этот парень произнес: “Осталось недолго”, и я вышел на улицу, сорвал пленку и достал сигарету, я поджег ее и затянулся, я глубоко затянулся, и мне стало спокойнее, от сигареты, от слов, слов этого парня.       Осталось недолго.       Осталось недолго, был вечер пятницы, и я зашел в супермаркет, холод снаружи, резкое, паром, тепло внутри, внутри супермаркета было жутко тепло, почти что жарко, я чувствовал, как начинал потеть, скопление, людей, люди, и их было так много, целая толпа, людей, мамочек со своими детками и мужчин, одиноких или семейных, в очках или без, скрупулёзно вглядывающихся в свои листочки со списками, списками, написанных их женами, от руки, почерк крупный и круглый, такой понятный, заботливая пухлая ладошка, маленькие толстенькие пальчики, ручка поверх бумаги, и они, закусив нижнюю губу, наматывая прядь волос, пишут то, что им необходимо для приготовления.       Завтрак, обед, ужин, и все эти мужчины, и все эти женщины, ходили здесь, в вечер пятницы, с тележками и корзинками, полными продуктов.       Я проходил мимо них, мимо желтых ценников, рассказывающих мне об огромных скидках на то или иное, на то, что мне наверняка не нужно, но нужно им, железные банки с горошком или кукурузой, для полезного салата, она следит за фигурой, ему тоже приходится следить, тушеное мясо, сочная вырезка, холодный пласт, и продавщица его упаковывала, женщина внимательно наблюдала за ее действиями, поджав губы, уставшая продавщица, она протянула ей сверток, и на ее лице, на лице этой продавщицы, морщинистое желтое лицо, тонкие бесцветные брови, сухая улыбка, приходите еще, и женщина двинулась дальше, катя тележку, впереди себя, и я шел дальше, сквозь ряды, в поисках отдела с выпивкой, и я дошел до него, пиво, самое дешевое, они ставили его в самый нижний ряд, я наклонился и взял две бутылки, две бутылки пива, я приду домой и поставлю его в холодильник, оно охладится, я успею, может, неважно, я могу сделать это и позже, небольшая доза, слабый прилив, пиво охладится, и я вернусь и возьму его, я выпью одну бутылку за этот вечер, или две, две, разницы нет, оно ни на что не повлияет.       Я взял эти две бутылки, две бутылки пива, и развернулся, обратно, к кассам, я представлял очередь, длинную очередь, в которой мне придется стоять, вместе с ними, вереница людей, и все недовольные, все они, были на грани, изможденные, уставшие, рвущиеся к выходу, поигрывающие ключами от своих автомобилей в карманах, звон ключей, голоса из трубок телефонов, черт возьми, все это ожидало, все это ожидало меня, впереди.       Я прошел через отдел детских товаров, и там была женщина, молодая мамочка, и в ее тележке, болтая ножками, сидела девочка, ее дочка, пухлые розовые щечки, и она тянула женщину за рукав ее пальто, и слюнявое, детское, мама-мама-мамочка, и я задержал свой взгляд на этой девочке, на этой маленькой девочке, девочка в пестрой куртке и дурацкой шапочке, большие блестящие глазки, светлые ресницы, и она улыбалась мне, крошечные редкие зубы, и она засмеялась, она засмеялась, смотря на меня, я и две бутылки пива, в моих руках, ее мать оторвалась от созерцания цен на детские подгузники и обернулась, ее мать, ее безразличное лицо, я и две бутылки пива, ее осуждающее лицо, и я прошел мимо, я, мое бледное лицо, мое больное лицо, сухая кожа, на моем лице, маленькие никогда не заживающие до конца, ранки, и я прошел мимо этой идеальной парочки, мать, дочь, детские подгузники, я столкнулся с кем-то, и этот кто-то сказал мне, смотри, куда прешь, и я не послал его к черту, я шел дальше, я шел дальше к кассам, и я дошел, я стал в очередь, в длинную очередь, как и ожидал, как я это и предвидел, длинная очередь, очередь в супермаркете, вечером в пятницу.       И я не знал, сколько я там стоял. Я стоял там, очередь медленно двигалась, человек впереди, вываливающий тонну, тонну своих гадских продуктов на кассу, и кассир, пробивающий все это добро, и я делал шаг, раздражающе небольшой шаг вперед, такой шаг, чтобы не врезаться в спину стоящего впереди урода, и мои руки устали держать эти дурацкие бутылки, дурацкие бутылки пива, дурацкий вечер пятницы, невыносимая духота, зуд подмышками, пот, собирающийся над бровями и стекающий по носу, и я не имел возможности стереть его, и я стоял в ожидании, я стоял, стиснув зубы, я стоял, и стоял, и стоял, пока не услышал, как что-то.       Что-то грохнулось.       Что-то грохнулось, пирамида из банок, стойка с дорогим кетчупом, женщина выронила кучу подгузников и смотрела на нее, широко раскрыв глаза и прикрыв рот рукой, пока ее дочка заливалась смехом в тележке, я не знал, но что-то случилось, и все обернулись, и где-то в глубине супермаркета прозвучал крик, кто-то взвизгнул, кто-то сказал: “Человеку плохо”, кто-то сказал: “Вызывайте скорую”, кто-то сказал: “У него, кажется, приступ”, и я услышал перешептывание, перешептывание людей в этой чертовой очереди, и кассир привстал со своего места, смотря куда-то, куда-то поверх людей, и я увидел администратора, администратора супермаркета, какой-то парнишка, галстук и бейджик, и он быстро шел, расталкивая людей, и все смотрели, смотрели на него, и некоторые пошли за ним, интерес, им было интересно, и я пошел вместе с ними, зачем, я пошел вместе с ними, туда, в глубине супермаркета, небольшой круг, круг из людей, и там был человек, человек, сидящий на полу, и администратор стоял рядом, с телефоном около его уха, и он пытался говорить что-то в трубку, кричать сквозь этот гул, сквозь эту суматоху, и я не мог рассмотреть этого человека, сквозь все эти широкие куртки и тяжелые пальто, и на мгновение, когда какой-то человек отошел, охая и ахая, в этом узком просвете между столпившимися телами, я увидел часть, часть лица, запрокинутая голова, линия горла, спутанные волосы, сжатые челюсти, и на мгновение мне показалось, мне показалось, что я снова.       Что я снова вижу Сэма.       И я поставил бутылки на полку, полка с какими-то средствами, толстые баночки из-под шампуней и других сладко-пахнущих средств для волос, я растолкал всех их, этих людей, людей, озиравшихся на меня, пока я пробирался, я хотел увидеть, я хотел удостовериться, что это был действительно Сэм, я говорил им, отойдите, я говорил им, я знаю его, я, кажется, знаю его, это мой друг, я сказал им, опустившись на колени, я опустился на колени перед Сэмом, и они все шептались надо мной. Белки, белые белки, у него закатились глаза; он часто моргал и дрожал всем телом, судорожно, его горло, вверх-вниз, движение кадыка, левой рукой он пытался добраться до чего-то в верхнем кармане своей куртки, пальцы, безуспешно царапающие железную пуговицу.       И я сказал ему:       — Сэм, эй Сэм, — я дотронулся до его ладони, до его левой ладони, и она застыла; Сэм издал звук, мычащий звук, тихий звук, слабый звук, ничтожный звук, я не думал, что он узнал меня, мне не хотелось, чтобы он узнал меня, вспомнил меня.       Он всхлипнул. Он шмыгнул носом.       Он сглотнул, прежде чем его рука снова двинулась, и он похлопал по своему карману, карману куртки, и он сказал мне:       — Таблетки, — он снова похлопал по карману, три пальца поверх ткани, поверх топорщащейся ткани, гулко, там что-то было. — Достань таблетки.       И я дотронулся до его кармана, картонная коробка, белая картонная коробка, белое и ярко-оранжевое, я достал эту коробку, дрожащими руками я вытащил блистер, название, тонущее в шуме, название этих таблеток, плоские круглые таблетки, плоские круглые оранжевые таблетки, амантадин, которым я закидывался пару лет назад, амантадин, который я положил в его открывшийся рот, мелькнул, бледно-розовый язык, и администратор протянул мне бутылку с водой, я открыл ее и приложил к губам, к губам Сэма, и он сделал несколько жадных, несколько жадных громких глотков, и я слышал жужжание, позади меня, позади нас, и я не видел всего этого, всех их, я видел Сэма, я видел его лицо, его постепенно закрывающиеся глаза, и я видел движение, хаотичное движение глазных яблок под его лиловыми веками, и я взял его за руку, слабо, он сжал ее, он сжимал ее.       Я сидел рядом с ним, водя большим пальцем по костяшкам его левой ладони, и постепенно, люди расходились, толпа редела, они теряли интерес, все закончилось, люди заканчивались, администратор удостоверился, что ничего не случилось, ничего страшного, не произошло, и он ушел вместе, вместе с кем-то, кем-то, кто сказал, когда они отошли, когда они отошли на небольшое расстояние, совсем на небольшое расстояние, этот кто-то, он сказал, он сказал это вскользь, он сказал это, небрежно брошенное, простое, пустое, ничего не значащее, он произнес, вздохнув:       — Эти чертовы наркоманы, употребляют всякую дрянь, а потом им становится плохо, и они пугают народ.       И администратор хрюкнул, ха-ха, он согласился с ним, с этим мудаком, и я смотрел на их удаляющиеся ноги, их удаляющиеся ноги, моя ладонь, в моей ладони, ладонь Сэма, она теплая, она горячая, липкая, тяжелая ладонь, и спустя время, спустя короткий промежуток времени, безумное движение под его веками прекратилось, и он открыл глаза, и медленно, он стал моргать, обводя взглядом окружающее, и он посмотрел на меня, и он смотрел на меня, амантадин, одна таблетка, одна таблетка имела на меня такое маленькое, такое ничтожное влияние, но для него.       Для него.       Для него, сидящего здесь, привалившегося спиной к полкам с какой-то химической дрянью, потного и испуганного, униженного собственным бессилием, он стал.       Он стал облегчением.