Сад пионов

12 июля 1997 года       Лос-Анджелес пахнет деньгами и жасмином. Этот запах всегда казался Барбаре Уинстон приторным, как дешёвый сироп, которым поливают мороженое, чтобы скрыть его безвкусицу. Она стояла у высокого панорамного окна в бальном зале отеля «Беверли-Уилшир», и стекло отражало её — чёрное платье с безупречным кроем, волосы, стянутые в тугой узел на затылке, и лицо, которое не выражало ровно ничего. Только усталость вокруг глаз, которую она научилась маскировать тональным кремом ещё в двадцать.       В правой руке она держала бокал с шампанским. Пузырьки лениво поднимались к поверхности, лопались, и она машинально считала их, чтобы не слышать шум. Голоса смешивались в один монотонный гул: кто-то говорил о контрактах, кто-то о новых коллекциях, кто-то о том, как прекрасно выглядит миссис Таттл в этом платье. Барбара видела их всех одновременно и никого по отдельности. Как будто смотрела на мир через матовое стекло.       Уинстон смотрела на свою руку, сжимающую бокал. Ногти идеально накрашены, кожа гладкая, без единой морщины. Она платила косметологам, чтобы они стирали время с её лица, несмотря на совсем молодой возраст. Но внутри время копилось, как осадок в старом чайнике. — Чёрт, — прошептала она.       Барбара хотела уйти. Она всегда хотела уйти с таких мероприятий. Но была ответственность — она представляла агентство. И если она уйдёт до того, как выступят основные спонсоры, это заметят. Линда заметит. Босс заметит. И хотя она была партнёром, она всё равно должна была играть роль.       «Сколько мне ещё здесь стоять? — подумала она, и мысль эта была такой же пустой, как бокал, который она так и не поднесла к губам. — Два часа? Три? Пока не выдохнутся все эти фальшивые улыбки?»       Она вспомнила, как в детстве мать водила её на дни рождения к чужим детям. Барбара всегда стояла в углу, сжимая в руках бумажный стаканчик с лимонадом, и смотрела, как другие дети бегают, кричат, падают, смеются. Ей казалось, что они говорят на каком-то другом языке — слишком громком, слишком ярком. Она не понимала его. И не хотела понимать. — Барбара, дорогая, ты что, превратилась в статую? — раздался за спиной голос Линды, её коллеги и заместителя. Линда была из тех женщин, которые умеют появляться бесшумно, но оставлять за собой шлейф духов и приторных комплиментов. Она тронула Барбару за локоть, и та вздрогнула. От прикосновения, от запаха, от самого факта вторжения в её пространство. — Я думаю, — ответила Барбара, не поворачивая головы. — О, это заметно. Ты выглядишь как человек, который решает мировые проблемы. Или как человек, который решил, что шампанское слишком вульгарно для неё.       Линда засмеялась — звонко, неестественно, как будто репетировала этот смех перед зеркалом. Барбара молчала. Она знала, что Линда не злая. Она просто пустая. Как и все здесь. — Послушай, — Линда наклонилась ближе, понизив голос до заговорщического шёпота, — говорят, сегодня будет сам Майкл Джексон. Ты слышала? Его менеджер подтвердил. Представляешь, какой это будет пиар? Если мы подсуетимся… — Мне всё равно, Линда. — Всё равно? Ты с ума сошла? Это же… — Я слышала, — перебила Барбара, и в голосе её прозвучал лёд. Она сама не любила этот тон, но он всегда появлялся, когда кто-то пытался пробить её броню. — Это просто человек. Как и все.       Линда обиженно поджала губы и отошла, что-то бормоча о том, что «у Барбары нет вкуса к жизни». Барбара осталась одна. Вернее, в окружении двухсот человек, которые были для неё такими же далёкими, как звёзды на потёртой астрономической карте.       Барбара снова посмотрела в окно. Огни города мерцали внизу, как россыпь бриллиантов, брошенных на чёрный бархат. Лос-Анджелес жил своей жизнью, не спрашивая её разрешения. Машины двигались по улицам, где-то играла музыка, кто-то смеялся, кто-то плакал, а она стояла здесь, на двадцатом этаже, и чувствовала только одно — пустоту. Не боль. Не тоску. Именно пустоту. Как будто внутри неё выключили свет.       Она привыкла к этому состоянию. Оно было безопасным. Когда ничего не чувствуешь, тебя не могут ранить. Она выстроила этот холодный, стерильный мир вокруг себя так тщательно, как архитектор выстраивает небоскрёб. Каждая стена, каждая трещина в штукатурке была просчитана. И она знала, что в этом мире нет места для слабости.       «Мне не нужна любовь, — думала Уинстон, глядя на отражение своего бледного лица в стекле. — Мне нужен контроль. Контроль над эмоциями. Над людьми. Над ситуацией. Это единственное, что действительно работает».       И вдруг в стекле, прямо за её отражением, появилось другое лицо. Она не слышала, как он подошёл. Он просто возник, как возникает туман над океаном — внезапно, бесшумно, заполняя собой всё пространство.       Майкл Джексон.       Она узнала его сразу. Сложно было не узнать. Но она не обернулась. Барбара смотрела на него в отражении, и он смотрел на неё. Его глаза — тёмные, глубокие, смотрели не на её платье, не на причёску, не на бокал, который она так и не выпила. Они смотрели в её глаза. Прямо сквозь стекло, сквозь пустоту, сквозь годы этой выученной холодности. Барбара замерла. Она не была звездой. Она не была той, кого замечают на таких вечерах. Она привыкла быть тенью, наблюдателем. Но он подошёл именно к ней. — Здесь шумно, — сказал он, и голос его был тихим, мягким, как бархат. Он не повышал его, чтобы перекричать толпу. Он просто говорил, и каким-то чудом она слышала каждое слово. — Но ты, кажется, не ищешь способа сделать его громче.       Она медленно повернулась. Они стояли друг напротив друга — расстояние в полшага. Она могла разглядеть его лицо: тонкую кожу под глазами, лёгкую тень усталости, которую не скрывал даже грим, и ту странную, почти детскую серьёзность, с которой он смотрел на неё. Уинстон хотела сказать что-то острое, колкое, что вернуло бы её в привычное состояние защищённости. Но слова застряли где-то в горле. Он смотрел на неё так, как будто видел не просто женщину в чёрном платье, а что-то ещё. Что-то, что она сама давно похоронила. — Я не люблю шум, — наконец сказала Барбара, и голос её прозвучал глуше, чем она ожидала. — Я здесь ради себя. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте было столько внимания, что ей стало почти неуютно. — Ради себя? — переспросил он. — И что вы здесь ищете?       Она не знала, что ответить. Правду? Что она ищет тишину? Что она ищет способ сбежать из этого мира, где все улыбаются, но никто не смотрит друг другу в глаза? Или солгать, сказать что-то банальное, как делала всегда?       Но он не ждал ответа. Он просто стоял, давая ей пространство — не навязываясь, не требуя. И в этот момент внутри неё, где-то глубоко под слоями вечного льда, что-то тонко, почти незаметно треснуло. Как будто лёд на замерзшей реке, по которой осторожно ступила нога. Трещина была крошечной, почти невидимой. Но она была.       И Барбара испугалась. Испугалась того, что это может означать.       Она не знала тогда, что эта трещина станет началом конца её ледяного мира. И что человек, стоящий перед ней, будет держать в руках молот.       Гул голосов казался далёким, словно прибой за стеной. Барбара и Майкл стояли у окна, и между ними было то особое пространство, которое не измеряется сантиметрами — оно измеряется доверием. Или его отсутствием. — Я Барбара Уинстон, — сказала она, хотя он не спрашивал. Это было первым нарушением её собственных правил. Она никогда не представлялась первой. — Я знаю, — ответил он, и в голосе его прозвучала лёгкая, тёплая улыбка. — Мой менеджер говорил о вас. Он сказал, что в агентстве, которое организовало это мероприятие, есть женщина, которая никогда не улыбается и всегда говорит «нет». Я сразу подумал, что вы — та самая. — Это звучит не как комплимент, — сухо заметила она, но уголки её губ дрогнули. Едва заметно. — Это и не комплимент, — согласился он. — Это наблюдение. Я тоже часто прячусь за работой. За сценой. За тем, что люди хотят видеть. А вы прячетесь за этим окном.       Она поднесла бокал к губам, но не сделала глотка. Просто почувствовала холод стекла на нижней губе. — Может быть, я просто не люблю людей, — ответила она. — Вы их не боитесь? — спросил он. И в этом вопросе не было осуждения. Только любопытство, как у ребёнка, который спрашивает, почему небо голубое. — Нет, — Барбара посмотрела на него прямо. — Я не боюсь их. Я боюсь их близости.       Он кивнул, как будто услышал что-то очень важное. — Забыл представиться, прошу меня извинить. Я Майкл, — уголки его губ взмыли вверх. — Я знаю.       Затем, не спрашивая разрешения, Майкл снял тёмные очки, которые носил даже в помещении. Она заметила, как блеснули в свете люстры его глаза — тёплые, внимательные, с той особой глубиной, которую нельзя подделать. Этот жест — снять очки — показался ей невероятно интимным. Как будто он снял не просто аксессуар, а слой защиты. И она почувствовала себя голой перед ним. — Зачем вы это сделали? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я хочу, чтобы вы видели мои глаза, когда я говорю с вами, — ответил он просто. — Так честнее.       Она хмыкнула — скорее от неловкости, чем от насмешки. Ей было не привыкать к людям, которые пытались её «раскусить». Но он делал это не как охотник, а как садовник, который хочет понять, какой грунт у цветка.       Барбара достала из сумочки серебряный портсигар. Это была её маленькая слабость, её единственное нарушение «здорового образа жизни», которое она себе позволяла. Она щёлкнула зажигалкой, и огонёк осветил её лицо — резкие скулы, приоткрытые губы, глаза, которые смотрели на него с вызовом.       Она выпустила струю дыма в его сторону — проверяла границы. Если он отстранится, значит, он такой же, как все. Если нет…       Он не отстранился.       Майкл стоял неподвижно, и дым рассеивался, не коснувшись его лица. Он даже не моргнул. — Вы работаете в пиаре? — спросил он, прислонившись к подоконнику. Он держал бокал, который она ему предложила, но не пил. Просто держал. — Я чувствую это по тому, как вы смотрите на людей. Вы сканируете их.       Барбара засмеялась. Звук собственного смеха показался ей чужим. — Да, — кивнула она. — «Sparkle PR». Мы работаем с крупными клиентами. Кино, музыка, иногда политики. — И вы любите свою работу? — спросил он, и в его голосе не было праздного любопытства. Он действительно хотел знать. — Я люблю контроль, — честно ответила Уинстон. — Работа даёт мне контроль. Я знаю, что будет завтра, через месяц, через год. Я планирую, я управляю. Это… безопасно. — Безопасно, — повторил он задумчиво. — Знаете, я тоже ищу безопасность. Только я ищу её в музыке. Потому что на сцене я знаю, что произойдёт. Каждый шаг. Каждое движение. Там я тоже управляю.       Она посмотрела на него с удивлением. Она ожидала, что он будет говорить о славе, о деньгах, о толпах фанатов. Но он говорил о безопасности. — Мы с вами похожи, — сказала Барбара, и внутри неё что-то снова дрогнуло. — Вы курите, чтобы скрыть свои эмоции? — спросил Джексон, и в голосе его снова появилась та мягкая, почти музыкальная задумчивость. — Я курю, чтобы иметь занятие для рук, — ответила она. — Когда руки заняты, я меньше говорю лишнего. — Я тоже так делаю, — сказал он. — Только с музыкой. Когда я пою, я молчу. Внутри.       Барбара затушила сигарету в пепельнице, которую ей принесла проходившая мимо официантка. Она посмотрела на него — на его тонкие пальцы, на то, как он держал бокал с виски, который она ему предложила — он принял его, но не пил, — на его расслабленную, но в то же время собранную позу. — Зачем вы здесь? — спросила девушка вдруг. — Почему вы подошли ко мне? — спросила она, решившись, — здесь сотни женщин. Они красивее, моложе, громче. Майкл улыбнулся — той тихой, чуть застенчивой улыбкой, от которой у неё внутри что-то сжалось. — Именно поэтому, — ответил он. — Вы не громкая. Вы — сама тишина. Я устал от шума, Барбара. Вы не представляете, как я устал от шума. Каждый день люди кричат мне, требуют, хотят что-то получить. А вы стояли у окна и ничего не хотели. И я понял, что хочу просто стоять рядом. Молчать. И знать, что меня никто не прервёт.       Она смотрела на него, и внутри неё что-то таяло. Она не хотела, чтобы это происходило. Она боролась с этим как могла. Но он был слишком настоящим. — Мне почему-то захотелось узнать, как выглядит ваш сад, — вдруг выпалил Майкл. — Мой сад? — переспросила она, нахмурившись. — Да. У каждого человека есть сад. Где он прячет то, что действительно важно. Где цветут цветы, которые он никому не показывает. Я хочу войти в ваш сад, Барбара. Если вы позволите. — А если я никогда не позволю вам войти? — спросила Барбара. — Тогда я буду стоять у входа, — сказал он, улыбаясь. — Я умею ждать. Я ждал свою музыку годами. Я подожду и вас.       Уинстон замерла. Эти слова — «сад», «цветы» — они были такими тёплыми, такими живыми, что она не знала, как на них реагировать. Барбара никогда не думала о себе в таких образах. Она была пиар-менеджером, который контролирует репутации. Она была холодом, который защищает. Она никогда не думала о себе как о саде. — Вы странный, — наконец выдохнула она. — Вы говорите так, как будто мы в стихотворении. — Я знаю, — согласился он. — Люди говорят мне это каждый день. Но вы первая, кто говорит это не как оскорбление, а как наблюдение. Мне это нравится. Мы в Лос-Анджелесе, вокруг нас шум, фальшь, блеск. Но мы с вами стоим у окна и говорим о садах. Это не похоже на стихотворение?       Она хотела сказать что-то колкое, что-то, что разрушило бы эту странную, хрупкую магию. Но вместо этого она сказала: — У меня там пионы. В саду. Много пионов.       И замолчала, испугавшись собственной откровенности. — Пионы, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах как музыка. — Я запомню. Я никогда не видел, как растут пионы. Но теперь, когда я представлю их, я буду думать о вас.       В этот момент в их разговор бесцеремонно ворвалась Линда. Она подплыла к ним с той неестественной грацией, которая выдавала её желание быть в центре внимания. — О, Майкл! Простите, что прерываю! — воскликнула она, сверкая улыбкой, которая могла бы осветить целый стадион. — Барбара, милая, ты почему не познакомила нас? Я так мечтала с вами поговорить! Ваша музыка… она просто… — Простите, — мягко перебил её Майкл, не поворачивая головы. Он смотрел на Барбару. — Наш разговор, кажется, не закончен. Может быть, мы продолжим его в другое время? Как я могу связаться с вами?       Линда застыла с открытым ртом. Барбара почувствовала странное, почти забытое чувство — удовольствие. Он выбрал её. Не Линду, с её идеальной улыбкой и идеальным платьем. Её. — Я работаю в агентстве, — сказала Барбара, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы знаете, как меня найти.       Он кивнул, надел очки обратно и, прежде чем уйти, тихо сказал, чтобы слышала только она: — Я найду вас. Даже если вы будете прятаться за самым высоким забором.       Она не знала, почему продолжает стоять здесь. За окном уже опустилась ночь, и огни Лос-Анджелеса превратились в мириады светлячков. Майкл ушёл — его проводили к выходу, окружив кольцом телохранителей и менеджеров, и Барбара осталась одна.       Вернее, снова в окружении людей, которые были для неё ничем.       Но внутри у Барбары что-то изменилось. Трещина на льду стала чуть больше, и сквозь неё просачивался свет — тёплый, золотистый, чужой. Она не знала, что с этим делать. — Ты слышала? — Линда снова возникла рядом, как змея из травы. Её голос был пропитан разочарованием и завистью. — Он поговорил с тобой целых десять минут. Десять минут! А на меня даже не посмотрел. Скажи, что ты ему сказала? Это какой-то новый метод? Ты притворялась загадочной? — Я притворялась, что я есть, — холодно ответила Барбара. — Это сложно для тебя?       Линда обиженно фыркнула и отошла, но Барбара уже не обращала на неё внимания. Она смотрела на свой бокал. В нём всё ещё было шампанское — тёплое, без пузырьков. Она так и не выпила его.       Что он сказал там, в конце? «Я найду вас»? — подумала она, и сердце её сделало странный, неритмичный скачок. — Он не найдёт. Я не позволю.       Она поставила бокал на поднос, который проносила мимо официантка, и направилась к выходу. В кармане её пальто лежал портсигар, и она сжимала его так сильно, что побелели костяшки пальцев.       В такси она села, не глядя на водителя. Назвала адрес и уставилась в окно. Мимо проносились огни города — рестораны, магазины, люди, люди, люди. Она чувствовала себя как айсберг, который медленно плывёт сквозь тёплые воды, зная, что рано или поздно он растает. — Вы в порядке, мисс? — спросил водитель, взглянув на неё в зеркало заднего вида. — Да, — ответила она. — Всё отлично.       Она всегда так говорила. Даже когда всё разваливалось на куски. Она привыкла врать. Врать было так же естественно, как дышать.       Но сегодня, впервые за много лет, она почувствовала, что хочет сказать правду. Хотя бы одному человеку. Хотя бы этому странному человеку в очках, который говорил о садах.       Дома она разулась, прошла на кухню, налила себе виски — двойную порцию, без льда — и села на пол, прислонившись спиной к кухонному шкафчику. Вокруг было темно. Она не зажигала свет. Ей было комфортно в темноте. Темнота не требует притворяться.       Она поднесла стакан к губам, сделала большой глоток, и обжигающая жидкость разлилась по горлу, согревая изнутри.       «Я хочу войти в ваш сад», — звучал у неё в голове его голос. — Глупость, — прошептала она в пустоту. — Всё это глупость.       Но внутри неё, где-то там, где она прятала свои пионы, сад начинал просыпаться. И она не знала, сможет ли снова заморозить его, когда утро наступит.