Сад пионов

12 января 1997 года Сегодня мне приснился сон. Впервые за много лет я запомнила, что мне снилось. Обычно я просыпаюсь с пустой головой, как будто ночь — это просто чёрная дыра, в которую проваливается время. Но сегодня я видела сад. Я не знаю, чей он. В нём пахло чем-то сладким, как мёд или пионы. Я стояла посреди зелёной травы, и солнце светило так ярко, что я щурилась. А потом я проснулась, и в комнате было темно, и за окном шумел Лос-Анджелес, и я поняла, что это был просто сон. Мне двадцать восемь лет, и я никогда не была в таком саду. Наверное, поэтому мне он и приснился — я скучаю по тому, чего у меня никогда не было. Я думала о том, как я дожила до этого возраста. Как я стала той, кто я есть. Мне кажется, я всегда была старше своих лет. Даже в детстве я не бегала с другими детьми. Я стояла у забора и смотрела, как они играют в салки. Они смеялись, падали, кричали, а я стояла тихо, и мама говорила: «Барбара, почему ты не играешь с ними?» Я не знала, что ответить. Я просто не чувствовала желания бегать. Она злилась на меня. Говорила, что я слишком серьёзная, что я похожа на старуху. Может быть, она была права. Я не помню, когда я чувствовала себя ребёнком. Наверное, никогда. Сегодня я снова работала допоздна. В агентстве новый клиент, и мне нужно подготовить стратегию. Я сидела в офисе до одиннадцати, пила кофе, смотрела на цифры. Мир цифр — он понятный. Он подчиняется правилам. В нём нет хаоса, нет сюрпризов. Я люблю этот мир. Он безопасен. Когда я вышла на улицу, шёл дождь. Я стояла под козырьком и смотрела на капли, которые падали на асфальт. И вдруг я подумала: «Я так и умру здесь. Под дождём, у офиса, с папкой в руках. Никто не заметит, что меня нет». Это была не тоска. Это была просто констатация факта. Я поймала такси и поехала домой. Дома я налила себе виски и села у окна. Город горел огнями, и я смотрела на него, и не чувствовала ничего. Ни злости, ни грусти, ни радости. Просто пустота. Наверное, я так и буду жить. Это не плохо и не хорошо. Это просто моя жизнь. 15 января 1997 года Сегодня звонила мама. Она сказала, что я должна приехать к ней на выходные, что она соскучилась. Я ответила, что у меня работа. Это всегда работает. Мама злится, но она привыкла. Интересно, она вообще знает, кто я? Не как дочь, которая звонит раз в месяц и говорит «всё хорошо», а как человек? Она не знает, что я не сплю по ночам. Она не знает, что я почти не ем. Она не знает, что я чувствую себя пустой. Может быть, это и к лучшему. Если бы она знала, она бы начала переживать, а я не хочу, чтобы она переживала. Мы никогда не были близки. Она всегда была занята своей жизнью. Я научилась не ждать от неё тепла. Когда я была маленькая, я иногда плакала в подушку, чтобы она не слышала. Я хотела, чтобы она пришла, обняла меня и сказала, что всё будет хорошо. Но она никогда не приходила. Со временем я перестала плакать. Сегодня я снова пила виски. Слишком много. В голове шумело, и я думала о том, что если бы я умерла сегодня, кто бы пришёл на мои похороны? Коллеги. Клиенты. Мама, наверное. Но никто не заплакал бы по-настоящему. Потому что никто не знает меня настоящую. Я сама не знаю, есть ли я такая. Я легла спать в два часа ночи. И снова мне приснился сад. На этот раз я видела пионы. Они были такими огромными, что я могла спрятаться за ними. Я сидела на траве, и кто-то звал меня по имени. Я не узнала голос. Проснулась в холодном поту. Что за глупость. Сады. Пионы. Голоса. Наверное, это от виски. Или от одиночества. Я не знаю. 20 января 1990 года Я купила сегодня пионы. Белые. Они стояли в цветочном магазине у входа, такие пышные, нежные, что я не смогла пройти мимо. Я никогда не покупаю цветы. Зачем? Они умирают через три дня, и ты остаёшься с пустой вазой и чувством, что ты снова потеряла что-то красивое. Но сегодня я купила их. Поставила в вазу на кухне. Смотрела на них целый час. Они пахли так же, как во сне. Сладко, свежо, как весна. Я сидела на полу кухни, обхватив колени руками, и смотрела на них, и вдруг я заплакала. Впервые за несколько лет. Я не знаю, почему я плакала. Может быть, потому что они были слишком красивыми. Или потому что я знала, что они умрут. Или потому что я хотела быть как они — живой, цветущей, но я не умела. Я вытерла слёзы и выпила виски. Я больше не плачу. Это глупо. Но пионы стояли на кухне. И они пахли садом. 23 января 1997 года Я смотрела на пионы сегодня. Они начали увядать. Лепестки стали коричневыми по краям, и они опустили головы, как будто устали. Я не выбросила их. Я смотрела на них, и мне казалось, что они умирают медленно, как я. Не драматично, не красиво. Просто увядают. Я думала о своей жизни. О том, что я никогда не была влюблена. Я имела отношения — несколько раз, но это были сделки. Удобство. Комфорт. Я никогда не чувствовала того, что описывают в книгах. Того тепла, той страсти, той боли. Я не знаю, что такое любить. Иногда я думаю, что я сломана. Что я просто не способна чувствовать. Что во мне нет той части, которая отвечает за любовь. И я научилась с этим жить. Наверное, это тоже своего рода дар. Меня не могут ранить. Меня не могут уничтожить. Потому что меня нечего уничтожать. Но сегодня, глядя на увядающие пионы, я подумала: «А что, если я всё-таки могу? Что, если я просто боюсь? Что, если я спрятала свою способность любить так глубоко, что сама забыла о ней?» Я выбросила пионы в мусор. Смотреть на них было слишком больно. 30 января 1997 года Сегодня я снова стояла у окна в своём офисе и смотрела на город. Он казался мне таким далёким, как будто я смотрела на него с другой планеты. Люди внизу двигались, машины ехали, жизнь кипела, а я стояла и чувствовала только одно — ничего. Абсолютно ничего. Эми принесла кофе. Я сказала «спасибо» механически, даже не взглянув на неё. Она спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответила: «Да». Я всегда отвечаю «да». Потому что если я скажу «нет», мне придётся объяснять, почему мне плохо. А я не хочу объяснять. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что внутри меня — пустота. Пустота, которая разрастается с каждым днём, заполняя собой все трещины, которые когда-то были заполнены чувствами. Я смотрела на своё отражение в стекле. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, которые я маскирую тональным кремом, но они всё равно проступают. Я выгляжу как призрак. Как будто я уже умерла, а моё тело просто забыло об этом. Мне почти тридцать лет. Я управляю крупным пиар-агентством. У меня есть деньги, власть, уважение. Но у меня нет ничего, что имеет значение. У меня нет мужа, нет детей, нет друзей — только коллеги, которые боятся меня и ненавидят за мою холодность. У меня есть мать, которая звонит раз в месяц и спрашивает, почему я до сих пор одна. Я отвечаю: «Потому что так проще». И она молчит. Потому что она знает, что я права. Я не верю в любовь. Я не верю, что можно быть счастливой. Я просто существую, день за днём, неделя за неделей, год за годом. И я уже не помню, когда в последний раз чувствовала что-то живое. Может быть, в детстве, когда я упала с велосипеда и отец поднял меня. Он поцеловал меня в лоб, и я почувствовала тепло. Но потом он ушёл. И тепло ушло вместе с ним. Я помню, как плакала тогда. Я плакала долго, до истерики. А потом перестала. Потому что поняла: слёзы не приносят ничего, кроме боли. Я научилась не плакать. Я научилась не чувствовать. Я научилась быть такой, как сейчас — холодной, пустой, безопасной. Но иногда, по ночам, когда я не могу уснуть, я задаю себе вопрос: «А что, если я ошибаюсь? Что, если я всё это время строила стену не для того, чтобы защитить себя, а для того, чтобы никто не увидел, как мне на самом деле страшно?» Я не знаю ответа. И боюсь его узнать.