Границы

Hold the day, Make it through and fall into the light. All the way A carnival of causes and delight. Because we can't become Victim of a sum, Cradle our desire To keep from drowning. For all we know And all we've shown Crazy our survival To keep from drowning Radio Company - Drowning

Эмили

Когда мы вернулись, мама уже ждала нас на кухне. Майк позвонил ей по дороге домой, успокоил, назвал меня глупышкой и ни разу не произнёс моего имени в разговоре. Встретив нас, мама не ругалась. Её эмоции чуть стихли, поэтому она просто обняла меня и сказала, что я добавила ей седых волос на голове. Поблагодарила Майка за то, что разрулил все проблемы и оплатил ремонт автомобиля, а потом повернулась ко мне и сказала: — Если твой будущий муж хотя бы немного не будет похож на такого добряка как он, я прямо в ЗАГСе буду орать, что протестую против вашего брака! — потом снова повернулась к нему с благоговением. — Господи, Майк, она бы сейчас сидела там одна... как бы я туда добиралась, если бы не ты... — Роуз, успокойся. — Майк остановил её и, подумав, добавил: — Пусть учится сама, ей надо хоть иногда ошибаться. Я так и буду стоять тут и слушать, будто меня не существует? — Я всё ещё здесь. — я встряла в разговор, словно была маленькой девочкой, слушающей взрослые разговоры. Они разом посмотрели на меня. — Вот именно. Не зачасти с ошибками. Я же старый, а значит, не вечный. — Майк так раздражающе рассмеялся, что меня перекосило. «Не вечный». Его слова почему-то зацепили меня сильнее, чем должны были. Наверное, потому что он произнёс их легко, почти шутя, будто речь шла о погоде или о том, что когда-нибудь закончится кофе в шкафчике. Не вечный. Словно это было что-то очевидное и не заслуживающее внимания. Мама закатила глаза и толкнула его локтем в бок. — Перестань нести чушь. — Это не чушь. Это биология. — Майк. — Что? Мне тридцать, я уже практически древний, — он развёл руками. — Тебе тридцать, а не восемьдесят. — мама уже хотела поставить точку в этом тарантиновском диалоге. — Для некоторых это одно и то же. —он выразительно посмотрел на меня. Я моментально поняла намёк на разговор в машине и закатила глаза. — О господи. — Видишь? — он ткнул в меня пальцем, словно демонстрировал Роуз очевидную вещь. — Ты специально это делаешь! — я уже начала повышать голос, а он всё так же смотрел на меня с этой своей дебильной улыбочкой. — Что именно? — Раздражаешь меня. — Это взаимно. Мама тяжело вздохнула, покачала головой и ушла переодеваться в свою комнату, бросив напоследок: — Иногда мне кажется, что я живу с двумя подростками. — Иногда? — мгновенно уточнил Майк, глядя ей вслед, но дверь уже закрылась. Я фыркнула, победно глядя на него. Мама знает меня гораздо дольше, ей бесполезно что-то доказывать. Он усмехнулся в ответ и посмотрел на меня как-то по-доброму, расслабленно. И это было странно. Ещё пару месяцев назад любой подобный разговор закончился бы тем, что я хлопнула дверью своей комнаты. Сейчас же всё ощущалось иначе. Не проще, не теплее. Просто иначе, словно в игре разблокировали новый режим. Будто между нами впервые появилась возможность разговаривать без желания победить друг друга. После ужина я поднялась наверх, собираясь принять душ и наконец рухнуть в кровать. Но сон почему-то не шёл. Я лежала на спине и смотрела в потолок, не понимая, что чувствую. Пыталась уцепиться хотя бы за одну ниточку логики в сегодняшнем дне и отследить, когда моя броня дала трещину. За окном постепенно темнело, а дом так и жил своей обычной жизнью. Где-то внизу в гостиной негромко работал телевизор, мама смотрела свою любимую мелодраму и над чем-то смеялась. Потом послышался голос Майка. Он был спокойным, низким, немного усталым. Я раздражённо перевернулась на бок. Что со мной вообще происходит? Ещё недавно я была уверена, что знаю его. Майк был самоуверенным взрослым мужиком, который решил построить счастливую семью с моей матерью и автоматически получил в комплекте меня. Разве не так? И чем больше проходило времени, тем сильнее эта версия рассыпалась. Если бы Майк действительно хотел стать мне отцом, он бы давно пытался навязывать своё мнение, устанавливал бы правила и требовал уважения. Может, даже читал бы лекции про защищённый секс. Да, он ругался из-за Тайлера, отвозил меня в колледж, но это не мешало мне... жить. Наоборот. Иногда, когда мама говорила что-нибудь вроде: «Послушай Майка», он только морщился и отвечал, что я сама разберусь. А иногда просто победно улыбался и пожимал плечами, потому что что-то большее после таких нравоучений он не мог делать. Он и не пытался. Каждый раз, когда я грубила ему, он не бежал жаловаться Роуз. И из неприятностей вытаскивал меня так, словно это было естественным состоянием в моей жизни. Даже сегодня он молча приехал за мной, ни сказав ни единого лишнего слова... разве что о Тайлере, может быть. Но тем не менее, Майк приехал, отогнал машину в мастерскую, вызвав эвакуатор, и забрал меня домой. Не потому, что обязан или хотел заслужить свою любовь, а потому... что иначе не мог. Это пугало, ведь все хорошие люди уходят из твоей жизни довольно болезненно. Отец когда-то тоже был хорошим. Я до сих пор помнила, как сидела у него на плечах во время городского праздника. Помнила, как он учил меня кататься на велосипеде. Помнила, как приносил мороженое по пятницам. А потом однажды просто собрал вещи и ушёл, оставив нас с мамой без жилья, с долгами и пустотой внутри. Оказалось, что любви и обещаний хватает не навсегда. Тогда я впервые поняла, что люди могут смотреть тебе в глаза и говорить правильные слова, а потом исчезнуть, даже не подумав о том, что ты будешь чувствовать. Сначала человек становится настолько привычной частью твоего мира, что ты перестаёшь акцентировать внимание на его присутствии. Ты рядом с ним чувствуешь себя так же естественно, как дышишь воздухом – эта настройка задана по умолчанию. Постоянство этой близости обволакивает тебя, как стены родного дома. Кажется, что так будет всегда. Что утром ты проснёшься, спустишься вниз, и он снова окажется там. Снова улыбнётся, снова скажет какую-нибудь глупость, снова спросит, как прошёл день. А потом наступает момент, когда всё заканчивается, и происходит это без какого-либо предупреждения и подготовки. Приходит понимание, что даже если бы ты смог попытаться что-то исправить – уже поздно. Став старше, я осознала, что отец не ушёл за один день. Наверное, его уход начался задолго до того, как он собрал вещи и переехал к другой женщине. Возможно, он уже тогда любил её и начал строить новую жизнь, и уже тогда смотрел на нас с мамой, понимая, что однажды исчезнет. Но для малышки Эми это всё равно произошло мгновенно: вчера он был рядом – сегодня его не стало. Окунувшись в эту пустоту предательства, я видела, как вместе с ним исчезла и какая-то важная часть моей жизни. И тогда я зареклась доверять людям слишком сильно, даже самым близким. Особенно самым близким, потому что именно они способны причинить самую сильную боль. Я перевернулась на спину и уставилась в потолок, освещённый тусклым светом фонаря за окном. По белой поверхности медленно скользили тени веток, покачивающихся на ветру. Где-то внизу хлопнула дверца кухонного шкафчика. Наверное, мама решила выпить ещё чая. Хлопнула входная дверь, через пару минут из окна послышался гул мотора – Майк уехал на ночную смену в бар. От этой ворвавшейся в поток мысли о Майке внутри неожиданно стало тепло, и я затрясла головой: мне это не нравилось. Последние дни я всё чаще замечала вещи, которые раньше предпочитала игнорировать. То, как он всегда оставлял включённым свет на крыльце, если я задерживалась допоздна, или незаметно чинил сломанные вещи в доме раньше, чем кто-либо успевал пожаловаться. Он не вмешивался в мои конфликты с мамой, если его об этом не просили, и с непревзойдённым спокойствием выдерживал все мои колкости, будто прекрасно понимал, что большая часть из них вообще не имеет к нему отношения. Я столько лет убеждала себя, что он хочет занять место отца, старается подлизаться ко мне и маме, терпит мои выходки и помогает. И чем больше я наблюдала за ним, тем сильнее понимала неприятную правду. Майк никогда не пытался стать моим отцом. Он просто заботился о нас с мамой, не имея собственной семьи. А потом незаметно стал её частью. И каким-то совершенно непостижимым образом принял и меня, такую проблемную и истеричную. Мне стало так стыдно перед Майком... Все эти годы я выливала злость на человека, который ни в чём не виноват, вместо того, кто реально её заслуживал. Я закрыла глаза и позволила слезинке скатиться по щеке. И вдруг очень отчётливо вспомнила сегодняшний день. Трассу, сломанную машину, пустую дорогу. Я держала телефон в полной растерянности, сидя за рулём на обочине в одиночестве. Перед глазами мелькал список контактов в телефоне. Мама, которая была слишком далеко, и не дай бог она узнает от меня. Тайлер, который даже после третьего звонка не взял трубку, который до сих пор не перезвонил и не спросил, как я. И Майк. Человек, которому я позвонила последним, но который примчался первым без каких-либо вопросов, потому что мне нужна была помощь. В груди снова неприятно сжалось, и я свернулась калачиком под одеялом. Мне не хотелось, чтобы Майк уходил. Ни из дома, ни из нашей жизни. И эта мысль стала самой плохой новостью за сегодня, ведь как только начинаешь надеяться на человека, появляется риск однажды его потерять. А терять людей я уже умела слишком хорошо.

Майк

Я вернулся под утро из бара. Дэвид, мой приятель и по совместительству владелец бара, придумал какую-то новую штуку по возрождению рок-группы, игравшей несколько лет назад. Сказал, что это может стать визитной карточкой бара, повысится интерес публики, мы начнём больше зарабатывать. Была лишь одна проблема: я больше не пел и не играл, моя гитара висела на стене, цепляясь ремнём за вбитый гвоздь так, словно хотела остаться подвешенной навсегда. Дэвид иногда устраивал биты на барабанной установке во время тусовок, чтобы выплеснуть напряжение и поорать, но это было не то. Я играл иногда по вечерам что-то из старого рока, превращая его в акустическое соло, но этого недостаточно для интереса публики. Нужен был образ, и мы решили подумать об этом потом. Роуз уже была на кухне и собиралась на работу. Это было странно, ведь когда я приезжал с бара, она обычно ещё спала. — Обычно ты уезжаешь позже. Новость о том, что Роуз уезжает послезавтра на полторы недели, меня порадовала гораздо сильнее, чем я показывал. За те годы, что мы дружили, я видел, сколько сил эта женщина вкладывала в свою работу. Не счесть вечеров, которых она проводила за швейной машинкой и переделывала готовые вещи только потому, что строчка легла неидеально. Роуз была прекрасной швеёй, но редко говорила о своих амбициях. Практически никогда не жаловалась и категорически не просила чего-то для себя. Поэтому, когда она рассказала, что её разбудили звонком и предложили сопровождать коллекцию на крупном показе в столице, я был счастлив не меньше неё. Её заприметила дама из какого-то агентства, которой срочно потребовался умелый специалист для подгонки нарядов на подиуме. И эти два дня Роуз буквально светилась: она говорила о поездке за завтраком, ужином, перед сном, и мы с Эми ни разу её не перебивали, потому что видели, насколько эта работа стала важной для неё. А здесь она сумеет показать всё, на что способны её волшебные руки. В день отъезда я помог донести чемодан до такси, обнял её на прощание и пообещал, что дом за эти дни не развалится. Эмили стояла рядом, неловко топчась на месте. Она тоже обняла мать и пожелала хорошей поездки, взяла обещание звонить и рассказывать всё-всё, что покажется интересным. — Постарайтесь не убить друг друга, — сказала она с доброй улыбкой перед тем, как сесть в машину. — Не обещаю, — ответила Эмили. — Я тоже, — сказал я. Роуз только рассмеялась и махнула рукой. Она качала головой и наверняка думала о том, что мы поругаемся в первый же день, и весь вечер она проведёт за телефонным разговором с дочерью. Когда такси скрылось за поворотом, я повернулся к дому и уже тогда понял, что ближайшие дни будут интересными. Потому что до этого между мной и Эмили всегда существовал своеобразный буфер в лице её матери. Теперь буфера не было, остались только мы и наши характеры, которые удивительным образом умудрялись сталкиваться практически во всём. Первый конфликт произошёл тем же вечером из-за кружек. Выяснилось, что я ставлю их не в тот шкафчик, и делать это надо донышком вниз. И плевать было этой Эми, что мы всегда так делали. Проехали. Второй случился из-за зарядки от телефона, которую Эми оставила в ванной вблизи раковины. Третий — из-за кондиционера, когда мы не могли решить, кому из нас холоднее смотреть телевизор в гостиной. Четвёртый — из-за музыки, я затыкал уши на её попсу, а она морщилась, едва услышав The Animals из моей колонки. На пятый день я начал подозревать, что девчонка специально ищет новые способы испытывать мою нервную систему на прочность. — Ты специально это делаешь, — сказал я однажды вечером, валяясь на диване в гостиной с кружкой кофе. Она сидела в кресле и пила чай. Фоном по телевизору шла какая-то передача про охоту и рыбалку. — Что именно? — Проверяешь пределы моего терпения. — А у тебя есть терпение? — Было. — Соболезную. Я посмотрел на неё поверх кружки с кофе. Она посмотрела в ответ. И вместо того чтобы разозлиться, я вдруг усмехнулся одновременно с ней. Странное ощущение. Я уверен на сто процентов, что ещё год назад подобный разговор закончился бы хлопаньем дверями. А сейчас это всё больше напоминало дружеский обмен колкостями, хотя вслух я бы этого никогда не признал. В субботу, когда я вернулся с ночной смены и предвкушал нормальные выходные, я налил себе кофе и сообщил, что собираюсь отдохнуть и уеду вечером после того, как отосплюсь. — Отлично. — Эмили закинула ногу на ногу и довольно расправила плечи. — Я ещё не закончил. — Продолжай. — Поеду на озеро. В горы, километров двести отсюда. Пожалуйста, без глупостей, меня не будет ровно сутки. Это было место, куда я ездил уже много лет в гордом одиночестве. Иногда на выходные, иногда на несколько дней, а если представлялась возможность – мог пропасть на неделю. Там почти не ловила связь, не было никаких соседей, работы или бесконечных звонков. Только кристальная озёрная вода, густой хвойный лес и прохладная тишина под звёздным небом. Идеальное место для человека, который устал от людей. И так как у меня были примерно сутки на всё, я хотел провести время с пользой для себя и восстановить ресурс. Поэтому, когда Эмили заявила, что поедет со мной, я едва не поперхнулся кофе. Я не выдержал и засмеялся. Представить её в горах было примерно так же сложно, как представить белого медведя на пляже. — Обычно я езжу один. И ты не едешь. — Почему? — Потому что это не отдых для нормальных людей. — Спасибо. Я честно перечислил все недостатки поездки. — Там нет интернета. — Переживу. — Нет душа. — Переживу. — Там комары. — Переживу. — Там холодно. — Переживу. — Там я. — Вот это уже серьёзный аргумент. Я тяжело вздохнул. — Эмили, ты никогда не ездила даже в лагерь. — Неправда. — Три дня на базе отдыха с вайфаем не считаются лагерем. — Зануда. — Реалист. Спор продолжался почти десять минут, и я был близок к тому, чтобы начать с ней серьёзный разговор, но она внезапно села и невинно захлопала ресницами. — Ну хорошо. Тогда я останусь дома одна. Я чувствовал подвох всем своим нутром, но решил начать прощупывать почву с простого: — И? — А если что-нибудь случится? — её улыбка стала шире. — Ничего не случится. — А если случится? — Эмили... — Представляешь лицо мамы, когда она узнает, что ты бросил меня одну? Я тихо выругался. Вот к чему она меня вела. — Это шантаж. — Это забота о твоей репутации. — Иногда мне кажется, что ты слишком похожа на свою мать. И ваша с ней сила в том, что обе вгрызаетесь в желаемое до хруста зубов. Моё сравнение было жестковатым, но звучало с иронией. Роуз не была слишком амбициозной, но если дело касалось её семьи, то она была готова разорвать любого. Эмили, ловко манипулируя моим чувством принадлежности к их семье, буквально подмяла меня под себя в этой перепалке. — Значит, я еду? Я посмотрел на неё долгим взглядом, ещё колеблясь. Улыбка победителя появилась на её лице очень быстро, и я тихо, почти с мольбой, произнёс: — Господи, дай мне сил.

***

После того, как я проспал днём семь часов подряд в комнате с зашторенными окнами, приближающийся закат казался особенно ярким. Эмили ждала меня в гостиной с рюкзаком. И каждый шаг до гаража давался мне с мыслью, что я совершаю ошибку. В дороге мы спорили о музыке, а затем о маршруте, который я забил в навигатор. Честно говоря, по большому счёту он мне даже не был нужен: я прекрасно помнил дорогу. А вот расположение новых камер на трассах знал не всегда. Потом мы начали спорить о том, кто из нас хуже ориентируется на местности. И к тому моменту, когда мы проехали по гравию, а затем по лесной дороге, когда наконец впереди показалось озеро, я уже успел пожалеть о своём решении минимум раз двадцать. А потом мы приехали. Я заглушил двигатель, мы вышли из машины, и всё стало тихо. Даже Эмили непривычно затихла. Я всегда любил это место именно за тишину, за спокойствие, которое оно дарит даже таким болтушкам, как она. Здесь время будто шло иначе, и появлялось ощущение, что остальной мир находится где-то очень далеко. Каждый раз, оказываясь здесь, я чувствовал, как напряжение постепенно отпускает плечи, и я наконец мог выдохнуть... Наверное, Эмили тоже это заметила, потому что несколько раз я ловил на себе её внимательный взгляд. Она смотрела на меня по-другому, словно видела перед собой другого Майка, и, возможно, так оно и было. В городе я постоянно думал о работе, счетах, ремонте, бытовых проблемах, но здесь всё становилось проще. И первое, что я сделал, это нырнул в ледяную воду. Я снял футболку, разулся и прыгнул в озеро прямо в джинсах, оставив Эми возле машины в чистейшем недоумении. Закатное солнце почти догорело, ледяная вода обжигала кожу, она словно натягивалась на мышцы и становилась тоньше. Первое, что я услышал, когда вынырнул, был возглас Эми: — Ты, блять, нормальный?!