Границы

I add another scar to my collection It's been a while since the last time I chose a path but the wrong direction I'll turn around and try and try again No Name Faces - Scars [acoustic]

Эмили

Девятнадцать лет – это тот период, когда хочется всего и сразу. Ты ещё не имеешь тех забот, которые влачат твоё существование, в лице кучи кредитов или собственной семьи, но и окончательно из родительского гнезда ты ещё не уходишь. Пока я до сих пор не понимала, где моё «всё и сразу». Мне хотелось романтики, тусовок, ходить на концерты и визжать у сцены, истекая слюнями с подругой по какому-нибудь гитаристу во время его мощного соло. Вместо этого я сидела у себя в комнате и делала домашнее задание, словно школьница, потому что о дедлайне я благополучно забыла. Из открытого окна в комнате послышался шум проезжающей машины. Она затормозила где-то рядом, хлопнула дверь, зашагали чьи-то ноги по гравию. Майк приехал с дневной смены. Майк – мой отчим, хотя и живут они с мамой как соседи. Не знаю, что она нашла в этом самоуверенном нахале – может, сыграла роль разница в возрасте, может, его внешность. Он живёт с нами на постоянной основе уже третий год и, в основном, просто приносит в дом деньги и помогает в быту – может, именно эту его полезность мама сочла решающим фактором, когда впустила в дом. Никогда не пойму, зачем съезжаться с мужчиной на десять лет младше, если между вами нет той искры, которая обычно становится причиной совместного быта. Как бы ни было странно задумываться о личной жизни матери, у меня были неозвученные вопросы: я никогда не видела их с Майком на свиданиях вне дома. Мама говорила, что они познакомились на предыдущем месте работы и были хорошими друзьями, и я предполагаю, что их отношения со временем зашли в тупик, не сумев развиться в полноценный брак. Я надумывала, что они в разводе, либо он просто влюблён в неё и ошивается рядом, но мама не из тех женщин, что будут держать при себе толкового парня ради собственной выгоды. Тем не менее, я чувствовала теплоту в их взаимоотношениях, и мама была счастлива рядом с ним. Для меня её благополучие было бы наградой после ухода отца. Если они с Майком не женаты, то это даже лучше – я бы не смогла назвать Майка отцом ни при каких обстоятельствах. Майк был красивым, высоким и широкоплечим. Когда я увидела его впервые, я с ужасом представила, чего стоит ему поддерживать такой внешний вид... Не сказать, что у меня огромная сила воли, но иметь такую дисциплину и метаболизм дано не каждому. Тело у него было как у премиального фитнес-тренера. Он был темноволосым, с тёмными глазами, а когда хмурился или задумывался – сводил к переносице брови, и его взгляд мгновенно тяжелел. Когда он улыбался, складывалось ощущение, что сейчас из-за угла выбежит старшеклассница с плакатом, выдранным наспех из модного журнала, с воплями: "Ну, подпиши, умоляю!". Даже если он не хотел выглядеть привлекательно для женского пола, он всё равно заставлял своей харизмой и манерой речи обращать на себя внимание, но, будучи с ним в иных социальных ролях, я испытывала к нему лишь злость и раздражение. И, может быть, совсем немного уважения... ради мамы. Я не заметила, как скрипнули половицы в коридоре. Дверь в мою комнату распахнулась, из коридора в меня полетела какая-то сине-зелёная хрень размером с телефон, затем дверь закрылась. Я вздрогнула. – Майк! Сука, ты можешь хотя бы стучаться?! – я взвизгнула, сверля взглядом дверь. Вскочив на ноги, я захлопнула дверь до конца и закрыла её на замок. – Я не маленькая девочка, мне не пять! А если я голая?! – Пожалуйста, – коротко и ясно послышалось с той стороны двери. Шаги удалялись от моей комнаты в конец коридора. Хлопнула очередная дверь. – Дебил... – я села на обратно на кровать, дописывая в тетради домашнее задание. Учиться на истфаке не так сложно, когда вовремя запоминаешь все даты. Я сгребла в кучу все листы, ручки и тетради и сунула их общей кучей под кровать, чтобы не мешались до завтрашнего дня. Когда я заглянула вниз, то увидела, что у ножки кровати что-то блестело. Шоколадка с орехами, купленная, скорее всего, в соседнем магазине. Моя любимая... с арахисом и солью. И скотчем к ней был примотан ключ от гаража, который я вечно теряла. Видимо, новый сделал. Я фыркнула: – Хоть бы маленькой меня не считал, что ли... Мама вернулась через час. Я спустилась вниз, чтобы встретить её с работы и крепко обнять. Она работала швеёй в ателье на соседней улице и в последнее время возвращалась домой с поникшим взглядом: дела на работе шли совсем плохо, а новых подходящих вакансий рядом с домом было мало. – Привет, мам. Как на работе? Сказать мне было больше нечего. Её поникшие глаза говорили сами за себя: всё было не радужно. Мама просто кивнула мне на приветствие, обняла, ободряюще улыбнулась и ничего не ответила на мой вопрос, выдохнув: – Прорвёмся, милая, прорвёмся. Я прошла с мамой на кухню и налила чай, пока ужин грелся на плите. Я смотрела на неё с жалостью, но понимала: она не нуждается в ней. В свои почти сорок два она выглядела лучше, чем многие её ровесницы: стройная, с милыми морщинками у глаз и губ. Светлые крашеные волосы почти всегда заколоты сзади, чёлка уложена набок, а её небесно-голубые глаза с невероятно добрым и светлым взглядом делали её ещё прекраснее. Она была действительно красивой женщиной, почти аристократкой со светлой кожей, которую бережно защищал от солнца пятидневный режим работы в швейной мастерской. Майк спустился как раз к ужину. Он сел рядом с мамой и протянул ей несколько купюр, которые она должна будет внести в счёт оплаты за дом, что-то сказал про банк. Он делал так каждые две недели, но в этот раз купюр было чуть больше. Мама смотрела на него в недоумении, которое, пройдя стадию удивлённых вздохов, трансформировалось в благодарную смущённую улыбку. Она молчала и выглядела так, словно сейчас расплачется, но я не могла промолчать. – Ого, – сказала я, – Это ты на смене в баре постарался или в стриптизёры подался? Мне хотелось его подколоть, пусть даже так. Нельзя быть таким идеальным: я приношу деньги, я помогаю по дому, я отвожу твою дочку в колледж и таскаю ей шоколадки. Аж зубы сводит. Чем идеальнее такие парни, тем больнее они бьют, когда от них не ожидаешь. Я ковырялась вилкой в мясе и ждала, что он выкинет: ответ ласкового папочки или строгого отца. – Если бы ты знала, что такое работа, то смогла бы поучаствовать в пополнении бюджета. – Майк пожал плечами. Брови нахмурены, губы поджаты, а поза выдавала напряжение. Значит, строгий отец. Хорошо, поехали. — Поэтому я и учусь, чтобы работать на нормальной работе, а не подрабатывать в баре! — Эми! – встряла мама. – Прекрати, пожалуйста, сейчас не время... — Мама, да он одним своим видом собирает толпы девчонок в этом своём баре! Они на всё готовы, лишь бы раздвинуть ноги перед таким альфой, гарантирую. Может, и деньги так появляются. Старайся, Майк, осталось всего пара десятков платежей! — Эмили! Хватит! – мама строго посмотрела на меня, и я притихла. – Майк... — Роуз, проехали, — он устало прервал её. — Ты правда сильно нам помогаешь... спасибо тебе, – и снова этот выразительный мамин взгляд прямо на меня. — Да-да... помогаешь. Спасибо. Как бы он меня ни бесил, мама была права. Он вытащил нас из такой финансовой задницы, горбатясь на двух работах, что сейчас наша ситуация дошла до уровня «стабильно неплохая» по сравнению с ужасом ранее. Мама тогда развелась с отцом и купила нам этот небольшой дом в кредит, вложив все свои имеющиеся на тот момент сбережения. Их хватило едва ли на половину, остальное ушло в кредит и проценты. Переменных в нашей ситуации было много, и расходы всегда превышали доходы. Я поступила в колледж, за который нужно было платить, и мама решила во что бы то ни стало дать мне возможность получить хорошее образование, даже если это будет в долг. Когда её сократили с работы, и она подалась в швеи, казалось, что всё скоро рухнет в одночасье. Всё складывалось «прекрасно»: к нехватке денег и необходимости платить за учёбу примешивалось вечно живущее во мне чувство брошенности: отец выбросил нас с мамой из своей жизни, когда ушёл в другую семью... я боялась за маму, плакала по ночам в подушку, но тут вдруг в этой карусели неудач появляется Майк. Весь такой отвратительно красивый. Спасает нас, словно герой из фильма, и остаётся на подольше в нашем доме. А спустя время он получает отдельную комнату от мамы и ведёт себя так, словно жил с нами всю жизнь. За столом повисла неловкая тишина. Я старалась как можно быстрее закончить есть и подняться к себе, лишь бы не находиться в его компании. Он был и остаётся для меня чужим человеком, сколько бы времени он ни прожил с нами. Пусть хоть десять лет тут пробудет, я никогда в жизни его отцом не назову. У меня вообще теперь нет отца, а такого мне и даром не нужно. Я встала из-за стола и положила тарелку с приборами в раковину. — Сегодня Майк моет посуду. И ушла наверх. Меня не интересовало, что он мыл её вчера. Пусть продолжает свои хозяйские дела, раз ему так удобно и замечательно с нами живётся. Раньше он был прикольный, пока я была младше: он катал меня по городу, мы ходили в кино и спорили дома перед телевизором. Но чем больше он старался втереться ко мне в доверие, тем меньше я чувствовала к нему положительных эмоций. Он словно принудительно вытеснял мои воспоминания об отце, хоть мы никогда с ним не говорили об этом, и чем старше я становилась, тем меньше мне вообще хотелось с ним контактировать. Этот человек вклинился в освободившееся место практически без приглашения, и меня не спрашивали, хочу ли я жить с Майком под одной крышей. От бессилия в этой ситуации хотелось плакать: я не могла повлиять на его уход, ведь мы иначе не потянем платежи и мою учёбу, и для мамы были важны не только его деньги, но и он сам. А если я пойду работать, то мне перестанут платить стипендию. Разница между зарплатой официантки в баре и стипендией не сильно большая, но я предпочла выбрать меньшее из зол, особенно когда есть возможность провести свободное время на своё усмотрение: хоть дополнительные занятия, хоть тусовки с друзьями, хоть по дому чем-то занимаясь, пока мама отдыхает в свой выходной. На телефон пришло сообщение. Это был Тайлер. Мой бойфренд, первый и единственный, с которого началось какое-то взросление... первый поцелуй, первый секс, первая сигарета. Сигареты, конечно, со мной надолго не остались – после двух затяжек я закашлялась так сильно, что зареклась брать в рот эту гадость. Он писал мне почти каждый день, иногда пошло шутил, а когда мы встречались где-то вживую – любил зажимать меня по углам и целовать, зная, что наши друзья смотрят. Ему важно было показать всем, что мы вместе, что я всегда рядом с ним, и мне это нравилось: мы были в отношениях уже больше года. Да, у нас были недопонимания, он повышал голос на меня, но парни всегда такие: им вечно что-то не нравится. Тайлер был старше на три года. Мы впервые встретились при моём поступлении в колледж, и уже тогда он был в разы опытнее меня: у него было много бывших, которые, как он говорил, расстраивали его своим поведением или непокорностью. Но мне было привычно с ним – и я была покорна почти всегда, когда ему это было нужно. В конце концов, я понимала: сколько бы ты ни заводила отношений, парень всё равно променяет тебя на другую юбку. Прямо как отец. Но думать так о Тайлере мне было невыносимо. Подруги опасались за меня в начале отношений с ним, но я говорила, что всё в порядке, ведь моё сердце всегда шептало мне голосом Тайлера: «Всё под контролем, детка, и это любовь искренна в обе стороны». Тайлер Не спишь? Эмили Пока нет. Тайлер Приезжай ко мне, развлечёмся, все собираются уже! :) Эмили Завтра рано вставать... Тайлер Да ладно тебе... Эми, давай я тебя привезу обратно через пару часов... приезжай? Сидеть дома теперь не хотелось. Я вызвала такси и спустилась вниз. Прошла прямо к выходу, мимо кухни, где всё ещё сидел Майк. Мама, наверное, уже ушла спать. — Куда ты? – строгий мужской баритон нагнал меня уже в прихожей. — К Тайлеру. — Время видела? — Да, полдвенадцатого. — Ты никуда не поедешь. В груди заклокотало от злости. Все его эти указы действовали на нервы что тогда, что сейчас. Я не маленькая. Мне не пять, не десять и даже не пятнадцать, чтобы запрещать. Мне девятнадцать, я вправе сама принимать решения в своей жизни, будь то ночная прогулка или переезд. — Ты никуда не поедешь, — повторил Майк громче и встал перед дверью, заслонив её собой. Надо признать, у него получилось: его плечи были буквально шириной почти с дверной проём. Я со своим «метром с кепкой» выглядела с ним рядом абсолютно убого. — Майк, отойди. Я не маленькая. — Эмили, мы уже говорили о Тайлере, и ты знаешь, что я не хочу тебя туда отпускать. Он как-то раз увидел нас вместе, а потом якобы услышал, что он назвал меня «членосоской». Или как-то ещё, я не помню. У Тайлера это разговорные слова, а не ругательства, поэтому вполне вероятно, что это было даже не в мой адрес. А Майк так взъелся в тот раз, что почти запретил нам общаться. — Ты кто такой вообще, чтобы указывать? Ты видишь тут людей младше восемнадцати? — Если бы он был нормальным парнем, я бы ничего не сказал. Я почувствовала, как раздражение начинает брать верх над спокойствием. — Не начинай. — Он кричал на тебя посреди парковки. — Это было между нами. — Он хватал тебя за руку. — Майк... — И ты плакала после этого. В прихожей повисла тяжёлая тишина. — Ты едешь к человеку, который даже не сумеет защитить тебя, если что-то случится. Его одним пинком можно по стене размазать и не запачкаться. Майк говорил уверенно. Но без крика. Он просто говорил, и это бесило сильнее всего. Я чувствовала угрозу, исходящую от него, но не была к ней готова и сорвалась на истерический визг: — Майк, отойди от двери сейчас же! Мне не нужно ничего тебе объяснять! — Я пытаюсь тебя защитить. — Мне не нужна твоя защита! Не смей делать вид, что тебе есть до меня дело! — Есть. — Ты мне никто, чтобы говорить такое. Понимаешь, никто! Я толкнула его и вышла на улицу. Он не стал меня останавливать.

Майк

Мне было до неё дело. «Есть» прозвучало слишком быстро в ответ на её слова. Слишком искренне. И поэтому она ударила меня туда, где было больнее всего. «Ты мне никто». «Понимаешь, никто». Эти слова въелись в голову так болезненно, что было непонятно, в какую сторону думать об их причине. Я никогда не настаивал на том, чтобы меня звали папой или хотя бы отцом в этом доме, да я и не называл себя так. Моё отношение к Эмили строилось исключительно на заботе и доверии. Я понимал, что в начале нашего знакомства она была простым подростком без какого-либо доверия к миру, учитывая семейную ситуацию, и я из кожи вон лез, чтобы она приняла меня хотя бы как приятеля матери. Я не претендовал на роль лучшего друга или отчима, но мне было приятно проводить с ней время и спорить о музыке, когда она сама была не против. Мы подружились с её матерью, Роуз, когда мне было двадцать. Тогда я работал грузчиком на складе транспортной компании, где она была управляющей. Мне Роуз сразу понравилась за её неконфликтный характер и готовность помочь даже тогда, когда она сама была в беде – такие качества в людях были всегда на вес золота. Когда я сильно простудился после ночной смены в холоде, Роуз носила мне бульоны прямо на работу, потому что я принципиально никогда не пропускал смены из-за возможности заработать немного больше на кредит за мотоцикл. Я подвозил её домой и прикрывал от выговоров начальника, если она задерживалась дома. Наш симбиоз постепенно перерос в крепкую дружбу, но чем-то большим между нами никогда не искрило: она была замужем, потом развелась и осталась с дочкой одна, я тоже был одинок и не стремился к серьёзным отношениям. Дело было не только в наших жизненных картинах, но и отчасти в возрасте: женщины постарше не были моим любовным интересом никогда, а вот другом она оказалась на редкость хорошим. Когда склад закрыли, я помог ей найти подработку в ателье рядом с её домом, когда по случайному совпадению моя знакомая оттуда уволилась. На тот момент Роуз развелась с мужем, и, когда она погрязла в его долгах, я не сумел пройти мимо. Среди всех моих друзей она была в числе тех, кому я готов был помогать безвозмездно за их отношение ко мне. За их безусловное моё принятие и понимание. Сначала я пришёл как друг семьи. Эми была такой малышкой, такой ранимой, и я сначала не знал, как поддержать её. Катал её по киношкам, а на следующий день она ругалась на меня и говорила, что я мечу на место её отца. К слову, он был тот ещё мудак. На его место я точно не хотел. Я пытался к ней подступиться, но наше счастливое взаимоприятное общение длилось недолго. Вскоре она нещадно отвергала меня раз за разом. Роуз сказала, что это временно и соответствует её возрастному периоду, что после ухода отца она считает себя брошенной и ненужной. Я смягчился, сам понимая, как тяжело расти без родителей, но у неё была как минимум мама. И я не давил, хотя старался быть как можно доброжелательнее и снисходительнее к этой девочке. Сначала я помогал с ремонтом нового дома. Каждую неделю я приезжал чинить протекающую крышу, потом латать дыры в напольных покрытиях, красить стены в комнатах и коридоре. Я был уверен, что всё это ненадолго, что Роуз встанет на ноги, разберётся с долгами, найдёт хорошую работу, и моя помощь больше не понадобится. Но проходили месяцы, а я всё ещё приезжал по выходным чинить то, что ломалось. Потом начал оставаться на ужин, затем на ночь, если было слишком поздно ехать домой. И вот, спустя год, я понял, что знаю, где в этом доме лежит каждая отвёртка, каждый счёт за коммуналку и каждая запасная лампочка. Я не заметил момента, когда этот дом перестал быть просто домом Роуз – ведь тогда он стал и моим тоже. Только вот для Эмили ничего не изменилось. Она терпела меня, хоть иногда даже разговаривала нормально. Мы могли посмотреть фильм, поспорить о книгах или заказать пиццу, а потом словно кто-то переключал рубильник, и она становилась невыносимой. В последнее время это поведение сильно участилось. Участилось настолько, что я не знал, когда вернётся та Эмили, с которой можно будет снова заказать пиццу и посмотреть её любимую сопливую мелодраму. Я провёл ладонью по лицу и откинулся на спинку кровати. В доме стояла тишина. Роуз наверняка крепко спала, отсыпаясь после дня в мастерской. Спустя два часа Эмили не вернулась, а на телефоне не было ни сообщения. Я знал, что она сейчас с этим придурком Тайлером. Наверняка снова выслушивает претензии, оправдывается и считает, что это любовь. В девятнадцать лет все считают подобное любовью, я даже сам был таким. Поэтому сейчас чаще двух ночей в моей постели не задерживался никто. Я даже не привожу их домой, потому что считаю этих двоих своей семьёй, о которой забочусь и заботился все эти годы... Роуз и Эмили, буквально принявшим меня в свою стаю и занимающим отдельное место в моём сердце, незачем становиться невольными свидетелями моей личной жизни. Я забывался в одноразовой страсти ненадолго, но это разбавляло мою жизнь и особенно хорошо скрашивало однотипные смены в баре. Я не всегда даже помнил их имена, потому что я для них был лишь харизматичным барменом, а они для меня – просто никем. «Никто». Я вернулся мыслями к Эми, толкнувшей меня и выбежавшей в ночь навстречу такси. В груди словно зияла дыра из разочарования и обесценивания моих усилий. Я убеждал себя, что злой и что меня бесит её упрямство и неблагодарность. Эмили имела легендарную способность превращать любую попытку помочь в повод для ссоры, но истинная причина крылась в другом: мне было страшно. Мне было действительно не по себе от мысли, что однажды ей действительно понадобится помощь, но меня рядом не окажется, если вдруг Тайлер сделает что-нибудь, после чего уже ничего нельзя будет исправить. Я закрыл глаза и снова услышал её голос. Жестокий, дрожащий, надрывный. — Ты мне никто. Господи, если бы она только знала. Я никогда не хотел быть её отцом, и это было даже не потому, что мне было всё равно. Наоборот, я слишком хорошо понимал, что такое отец. Отец – это человек, которого невозможно заменить, даже если он оказался последней сволочью и бросил семью. Даже если этот мудак не заслуживал этого места, оно всё равно остаётся за ним по праву существования. Поэтому я никогда не претендовал на него. Никогда. Я просто хотел быть человеком, на которого Эмили могла бы рассчитывать. Тем, кому можно позвонить среди ночи, и тот приедет за ней на другой конец города, не задавая лишних вопросов. Она была дочерью моей подруги, я жил с ней под одной крышей уже несколько лет и, казалось, смог выучить её наизусть. Но говорить такое о бунтующих молодых девчонках всегда ошибочно.