just like you

Воздух в спортзале был спёртым. Не душным — именно спёртым, как если бы его давно не меняли. Свет пробивался сквозь узкие окна косыми, мутными полосами. В них лениво кружилась пыль. Минджон почему-то подумала, что это похоже на пепел. Её трясло. Незаметно — внутри. Как будто где-то под кожей тикала бомба. Она шла по краю площадки, шаги отдавались слишком громко, вокруг было пусто, и тошнота накатывала на неё с каждым шагом всё сильнее и сильнее. Она не остановилась, хотя ей хотелось развернуться и бежать; бежать куда угодно, лишь бы не быть здесь и сейчас, и это чувствовалась так, будто её вели на смертную казнь, будто она знала, что не хочет этого, но понимала, что у неё нет никакой дороги назад. Эта мысль подтолкнула к её горлу ком. Карина была в дальнем конце зала. Спиной к ней. Держала мяч под локтем. Плечи напряжённые. Знакомый силуэт. Она даже не обернулась. Как будто знала, кто идёт. Минджон не могла поверить, что делала это, но идиотская, почти детская надежда продолжала толкать её вперёд и вперёд, снова и снова. Сейчас всё будет нормально. Сейчас всё снова будет нормально. Она уже не могла вспомнить, когда в её жизни последний раз — было нормально хоть что-то. Минджон свернула к центру зала, и с каждым новым шагом Карина вырастала в её глазах, как тень на стене. Она ударила мячом по паркету, и звук пронзил Минджон, словно гром. — И как ты узнала, что я здесь? Вопрос застал её врасплох. Он прозвучал тихо, но гулко, оттолкнувшись от стен пустого спортзала — словно эхо. Словно чей-то чужой голос, не принадлежащий никому из них, раздавшийся откуда-то с небес. Минджон остановилась на полпути. Сердце бешено колотилось, и под его набатом ком в горле только креп. — Я… Она сглотнула. Крепко зажмурилась. Вцепилась пальцами в края юбки. — Юджин сказала, ч-что ты… Что ты т-теперь… — Цирковое животное? Она снова ударила мячом о пол. Глухо. — Ч-что?.. — Ты же за этим пришла? Посмотреть на меня? У Минджон пересохло во рту. — Н-нет, я… Слова путались и слипались друг с другом. Она чувствовала, как дрожат колени, и боялась, что — если сделает ещё шаг — то просто беспомощно осядет на пол. — Я п-пришла… Минджон сглотнула. Грудь сдавило так, будто кто-то медленно затянул ремень вокруг лёгких. — Я п-пришла извиниться. Мяч ударился об паркет. Она сказала это — и тут же почувствовала, как всё внутри обнажилось. Как будто она сорвала с себя последнюю одежду и осталась стоять посреди зала совершенно голой. Карина замерла. Застыла, рука сжала мяч, кожа скрипнула о кожу. Минджон вцепилась пальцами в собственные запястья и тяжело сглотнула, чувствуя, как едкая слизь поднимается по горлу, обжигая гортань, и как отчаянно ей хочется — затолкнуть её обратно, к низу живота, в желудок, чтобы она сгнила там, не высунув головы. Всё сжалось в одну точку. Весь мир свернулся, обрушился ей на голову, сдавленный гравитацией, скрутившийся в один миг, в жалкое мгновение перед тем, как Карина скажет ей — хоть слово. Минджон не хотела думать о том, что она будет делать, если слов не раздастся. И не могла представить, что будет делать — если слова окажутся бесполезны. — Мне не нужны твои извинения, Минджон. Слова прозвучали ровно. Почти устало. Минджон бросило в дрожь. Беспомощность облила всё её тело волной ледяного пота. Беспомощность и беспросветное, дикое отчаяние, какое бывает у тех, кому нечего терять. Кто готов пойти на всё, поставить всё, потому что больше у них — ничего не было. Ничего, что можно было бы проиграть, упустить. Чего можно было бы лишиться. Раз и навсегда. — Т-тогда… Вырвалось почти шёпотом. Она почувствовала, как в желудке разлилось едкое отвращение. Она ненавидела это. Что вообще пришла сюда. Она знала это. Она знала, что не должна была. Но это было слишком невыносимо. — Ч-что ты хочешь, ч-чтобы я сделала? И тут Карина обернулась на неё. Её острое, сумрачное лицо утонуло в тени стены, и тёмные глаза сверкнули каким-то странным блеском. Минджон моментально почувствовала на себе этот взгляд и то, как стянуло низ живота. Молчание длилось вечность. Карина смотрела на неё, держа мяч под локтем. — Я хочу, чтобы ты вернула мне мою кофту. Минджон моргнула. На секунду ей показалось, что она ослышалась. В груди что-то ухнуло вниз, пусто и глухо, будто сорвавшийся с троса лифт. Все те слова, которые она несла сюда, аккуратно складывая в голове — рассыпались моментально. Извинения. Объяснения. Страх. Всё — мимо. Не туда. — К-кофту?.. Карина чуть приподняла бровь. Не удивлённо — скорее с тем раздраженным интересом, с каким смотрят на человека, который не понимает очевидного. — А что? — сказала она. — Не нравится? Минджон почувствовала, как у неё вспыхнули уши. Горячо, стыдно. Будто её застали за чем-то скандальным, но она до конца не понимала — за чем именно. Это было хуже злости. — Когда тебя отшивают, а? — К-Карина… — М-м? Тебя плохо слышно, детка. Это прозвучало — как пощечина. Минджон съежилась и зажмурилась, будто её избили. Она слышала, как по залу раздался глухой стук — подошвы об паркет. Карина шла к ней. И от этой мысли — что-то в животе скрутилось до такой степени, что ей стало трудно дышать. Она открыла глаза. Карина подошла к ней и встала прямо напротив. — Я хочу, — наконец начала она, но Минджон даже не видела, как зашевелились её губы — только эти чёрные, пронзительные глаза. — Чтобы ты перестала вешать мне лапшу на уши. — Я не… — вырвалось из Минджон быстрее, чем она успела себя остановить. И тут же врезалось в жесткое: — Минджон. Она сглотнула, подавившись всеми своими словами. Минджон задрала голову. Карина не была выше нее на фут или что-то вроде того, совсем нет, но даже эта разница в росте показалась ей сейчас критичной. Она смотрела на неё сверху вниз, и Минджон видела, как желваки ходят под её кожей, и этот темный взгляд, интенсивный и внимательный, словно она сканировала её внутренности — заставил всё внутри неё сжаться. Минджон моментально захотелось спрятаться, опуститься на пол, стать ещё меньше. Её била дрожь. Карина подняла руку и зацепила самыми кончиками пальцев её подбородок. Она чуть склонила голову в сторону, будто бы действительно изучая её лицо. Минджон тяжело сглотнула. — Ну что за прекрасное создание, — сказала она, уголок её губ дёрнулся вверх. Минджон вспыхнула. — Сядь. Она хотела кивнуть, но шея словно застыла; руки Карины обжигали лицо, заставляя его пылать, и Минджон быстро поняла, что едва чувствует собственные ноги. Она гулко сглотнула и пошла в сторону скамеек; каждый шаг отдавался в ушах, и с каждым шагом ей казалось, что её колени вот-вот подкосятся. Она отошла к трибуне и села на первую попавшуюся скамейку, забыв расправить юбку. Ладони чувствовались слишком горячими, липкими, и она сложила их на коленях, вцепившись пальцами в ткань. Карина не сдвинулась со своего места, молча наблюдая за ней. — Мне как будто даже нравится, когда ты молча делаешь то, что тебе говорят, — только и сказала она. Минджон почувствовала, как у неё загорелась кожа на рёбрах. Карина швырнула мяч в сторону, и тот со звонким лязгом, разрезавшим пустоту зала, поскакал в сторону. Его тонкий звон отдавался в ушах. Она подошла и села рядом, уперев локти в колени и согнувшись в спине. Они молчали. Минджон не могла расслабить спину и сидела ровно, как по линейке, уставившись куда-то в пол перед собой. На нем тихо расплывалось то появляющееся, то исчезающее солнце; оно испещрило паркет своими слабыми полосами. Они молчали, но это молчание чувствовалось громче любых слов. Минджон не могла отделаться от чувства, что прямо сейчас, в этом застывшем, немного душном воздухе спортзала витают все эти звуки. Резкие. Категоричные. Что они сталкиваются друг с другом, как бильярдные шары, с таким звоном, будто вот-вот расколются. Она знала, что Карина знала. Но никто из них ничего не сказал.                                                                       Её привели. Не спросили — просто сказали одеться потеплее, потому что «там кондиционер» и что это «просто разговор». В машине говорили о пробках. О погоде. О том, что школу сегодня можно пропустить. Она молчала. В кабинете пахло свечой. Она косилась на неё, словно взгляд сам притягивался. Как магнитом. Запах был слишком плотным, как будто его специально налили в воздух. Он заполнил пространство, сладкий и благовонный, и от него тошнило. Она сразу заметила её. Свечу. И ещё часы без цифр на стене. И растение в углу, у которого были слишком тёмные листья. — Можешь сесть где удобно, — сказал голос. Родители остались. Сели сзади, так, что она не видела их лиц. Это было хуже всего. Она опустилась на край стула, сцепив руки между коленями. Колени подрагивали, но она убеждала себя, что это из-за холода. — Тебе удобно? Голос был спокойный. Ничего лишнего. Не слишком мягкий, не слишком вежливый. Она кивнула, хотя это была неправда. Кресло было слишком глубоким, и ноги не доставали до пола как следует. — Если что, ты можешь изменить позу или пересесть, — добавил голос. — Или сказать, если что-то мешает. Она снова кивнула. Слова застряли где-то выше горла. Пауза растянулась, но не стала неловкой. Её не торопили. Просто смотрели — не прямо, а как будто сквозь. Это почему-то было хуже. — С чего бы ты хотела начать? Она открыла рот. Закрыла. Провела языком по сухим губам. — Я… — звук вышел слишком тихим. Она откашлялась. — Я не знаю. — Это нормально, — спокойно ответили ей. — Тогда давай я задам несколько простых вопросов. Ты можешь отвечать как хочешь. Или не отвечать, если не знаешь. Если не знаешь. Это было облегчением, которого она не просила. Она кивнула. — Тебе часто бывает плохо без видимой причины? Она пожала плечами. — Наверное… — «Наверное» — это как? Раз в месяц? Раз в неделю? Она задумалась. Считала в голове. — Каждый… день? Мама тихо втянула воздух. Она это услышала и сразу напряглась. — Тебе в последнее время бывает тяжело? Она открыла рот — и закрыла. — Я… не знаю, — сказала наконец. Голос вышел тоньше, чем она ожидала. — Наверное. Она посмотрела на свои кроссовки. Шнурок развязался, потонув в ворсе ковра. Она почти потянулась, чтобы завязать его, но потом вспомнила, где находится. — Ты когда-нибудь просыпаешься с ощущением, что что-то случилось, хотя ничего не произошло? Её горло сжалось. — Д-да. — Часто? — Да. — Ты когда-нибудь думала, что с тобой что-то не так? — Да. Ответ вылетел быстрее, чем она хотела. — А что именно «не так»? Она задумалась. Слова не складывались. — Как будто… — она поморщилась. — Как будто у всех… есть инструкция. А у меня нет. Женщина кивнула. Записала что-то. — А бывают моменты, когда тебе кажется, что ты как будто не совсем здесь? Внутри что-то обвалилось. Она подняла на неё испуганный взгляд. — Это плохо? — Нет, — быстро ответили ей. — Я просто спрашиваю. Она кивнула. — Когда? Всегда. Она пожала плечами. Женщина не отреагировала. Что-то чиркнула в блокноте. Желудок скрутило в узел. — А когда ты впервые это заметила? Она пожала плечами. — Я не знаю… Давно. — Это связано со школой? — Да… — Только со школой? — Не знаю… — А в школе — что именно? Она посмотрела на кроссовки. — Что я не успею… — тихо сказала она. — Или сделаю плохо. — Даже если ты готовилась? — Особенно… если готовилась. Женщина кивнула, как будто это было важно, но ничего не сказала. — А если ты всё сделала правильно, что ты чувствуешь? Этот вопрос застал её врасплох. Она прикусила щёку. — Что… можно было лучше. — Ты часто переделываешь задания? Она кивнула. — По несколько раз? Кивнула. — Это занимает много времени? Застыла. И кивнула — тихо и с опозданием. Родители молчали. От этого хотелось провалиться сквозь пол. — А тело? — сменил тему голос. — Как оно себя ведёт, когда ты чувствуешь, что что-то не получилось? — Я н-не знаю, — сказала она быстро, но слова не вышли нормально. Шею сводило. Она не удержалась и обернулась. Мама сидела на диване с ровной спиной. Отец согнулся, сложив руки коленях. Её горло сдавило. Она моментально почувствовала, что сделала что-то не так, но не могла отвернуться. Глаза защипало. — Ты пропускаешь школу, когда тебе плохо? — Нет… — Почему? Она отвернулась от них. — Потому что нельзя… Женщина не улыбнулась, но в её взгляде мелькнуло что-то странное. — Бывает, что ты думаешь о плохих событиях? — продолжил голос мягко. — Войне, катастрофах, болезнях? Она кивнула. — Ты боишься, что это случится с тобой? Она кивнула. — Или с родителями? В глазах поплыло. — Д-да. — И ты не можешь перестать об этом думать? Она кивнула. Очень тихо. Повисла пауза. — Ты когда-нибудь чувствуешь, что устала бояться, но не можешь остановиться? Где-то тут она заплакала. Не резко. Просто слёзы начали течь, как будто кто-то открыл кран. — Д-да, — сказала она тихо. Женщина замолчала. Нос не дышал. — Мне важно понять одну вещь, — прозвучал, наконец, голос. — Это с тобой происходит уже не первую неделю, верно? Она кивнула. — И не первый месяц? Снова кивнула. — Хорошо, — сказал голос. — Тогда мы не будем спешить. Слово хорошо прозвучало слишком тяжело. — Мне нужно будет увидеться с тобой ещё несколько раз, — продолжил голос. — Понаблюдать. Понять, как именно это влияет на твою жизнь. — Со м-мной что-то н-не так? — вырвалось у неё. Женщина посмотрела ей прямо в глаза. — С тобой происходит что-то сложное, — прозвучал её голос. — И мы попробуем это разобрать на более простые части. Попробуем. Она вытерла лицо рукавом и подумала, что хотела бы, чтобы ей сказали что-то другое. Что-то точное. Слово. Название. Но вместо этого получила время. И это пугало больше всего.                                                                                                                Унижение. Она почувствовала это тогда. И это была она. Стояла перед ней, на расстоянии вытянутой руки, и ей до смерти хотелось что-то сделать с этим, но она не могла пошевелиться. Внутри будто гудел мотор. Всё тело тряслось, мозг чувствовался воспаленным, глаза сухими, но полными слёз, и её губы дрожали, когда она пыталась дышать или что-то сказать. — Оставь хоть что-то для Джимин.                                                                                                 Минджон проснулась в ледяном поту. Всё тело казалось покрытым тонким слоем воды. Но таким холодным внутри. Как будто она была куском мяса, который только что достали из морозилки. Она пошевелилась с тихим стоном, перекатившись на другой бок; небо окрасилось в синий, но солнце ещё не встало. Минджон сощурилась на окно, едва разлепив покрытые соленым песком глаза. А затем — Это обрушилось на неё. Все слова, и всё, что она сказала ей, — будто упало и раздавило её в мгновение ока. Дыхание спёрло; желудок скрутило, резко и мерзко, Минджон моментально проснулась и подскочила с кровати. Через секунды она уже была в туалете, стояла над унитазом, и её раскачивало, как морская болезнь, это чувство. Она всё испортила. Снова. Она знала это, и это даже не звучало как упрек. Просто факт. Как что-то, что не требует доказательств, как гравитация, которая просто есть, которая сжимает её кости, тянет её на дно, хочет прижать к земле. Минджон сглотнула, подошла к раковине, включила воду и впилась в холодные края ладонями. Желудок всё ещё сводило, как будто внутри кто-то медленно выкручивал мокрую, грязную тряпку. Её тошнило, но рвоты не было, только это унизительное, липкое предчувствие катастрофы, от которого невозможно избавиться. Она задышала ртом. Медленно. Не помогло. Ты должна была промолчать. Ты должна была сказать больше. Карина. Её лицо. И этот взгляд — не злой, не холодный, а окончательный. Как будто что-то решили без неё. Она закрыла глаза, но это сделало только хуже. Мысли не исчезли — наоборот, стали лишь чётче. Её пальцы дрожали, голос предательски ломался, и она всё равно продолжала говорить, потому что остановиться было страшнее, чем сказать лишнего. Я не хотела этого. Я не хотела так. Но в итоге — именно так и вышло. Она набрала в руки воды и плеснула себе в лицо. Джимин. Имя всплыло в голове, и вместе с ним — тяжесть. Не образ, не воспоминание, а ощущение. Как камень где-то под рёбрами. Минджон зажмурилась сильнее. Ты плохой человек. Она чувствовала, как в груди снова поднималось что-то горячее, щекочущее, пугающее. Слёзы подкатили, но не пролились — застряли где-то на уровне горла, превращаясь в пульсирующую боль. Она посмотрела на своё отражение в зеркале — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами — и вдруг ей показалось, что время утекает сквозь пальцы. Что она стоит на месте, пока все остальные куда-то идут. Поступают. Выбирают. Живут. А она… Она просто… Существует. Где-то между истериками. Между жалкими попытками не разрушить всё окончательно. Ты тратишь время. Сердце колотилось слишком быстро. Слишком громко. Она прислонилась лбом к зеркалу — холодному, безмолвному — и почувствовала, как внутри всё снова начало дрожать, как будто её собрали из слишком тонкого стекла. И хуже всего был даже не страх. Хуже — было ощущение, что она уже опоздала. Что что-то важное произошло без неё. Что дверь захлопнулась, а она всё ещё стояла в лабиринте коридора, не понимая, в какую сторону нужно было идти. Минджон медленно выдохнула. Тело всё ещё здесь. Пол холодный. Раковина твёрдая. Но внутри — снова пустота. И тревога, которая уже ждала следующего повода, чтобы начать всё сначала.        Она вышла из ванной и спустилась на первый этаж. С кухни лениво лился свет. Мама суетилась возле плиты, шумел чайник. Минджон беспомощно сощурилась на люстру и зашла на кухню. — О, ты уже встала, — донеслось от мамы; она быстро обернулась, коротко улыбнувшись, и вернулась к готовке. — Я делаю омлет. Тебе добавить бекон или лук? Минджон медленно опустилась на стул, сцепив руки на коленях. Она на мгновение прикрыла глаза, прежде чем ответить. — Нет, я… — не хочу есть. — Может быть, без бекона? — Хорошо. Она снова посмотрела в окно. Синева растеклась, словно её разбавили водой, стала тоньше, бледнее. Минджон подумала, что сегодня не будет солнца. День начнется без него. Как и любой другой её день. Горло сдавило. — Как дела? — вдруг донеслось от мамы, и Минджон дёрнулась на месте. — Ты уже получила результаты? — Ещё… нет. — А Джимин? Минджон помолчала. — Она боится, что ей придётся пересдавать. — Переживаешь? — мама обернулась. Она посмотрела на неё коротким, но внимательным взглядом, и Минджон тихо кивнула, не в силах открыть рот. — Всё будет нормально. — Да, мам. Всё будет нормально. Слова осели чем-то кислым в желудке. Она почувствовала, как её изнутри бьет холод, и как быстро кожа покрылась мурашками. Минджон обхватила себя руками. Она жалела, что проснулась. — Как дела? — снова спросила мама, наклоняясь за чем-то над плитой. — Ты же только что спрашивала. — Нет, я имею в виду другое, — она помотала головой и посмотрела на неё; но, к счастью, быстро отвернулась обратно. — Как дела… в целом? Последнее время мы мало разговариваем, потому что я много работаю и… Мама вдруг замолкла, обернувшись к ней, и замерла. Она посмотрела на неё с таким… встревоженным, заботливым, грустным выражением, что желудок Минджон моментально скрутило в панике. Каждый вдох подталкивал истерику к горлу, и она криво, ломано пожала плечами, будто могла с себя это скинуть. — Эти экзамены… Это большое давление, — вдруг продолжила мама тише, чем до. За её спиной что-то шипело на сковороде. — Я просто хочу убедиться, что с тобой всё в по… — Со мной всё в порядке, — вырвалось из Минджон быстрее, чем стоило. Мама замолчала и поджала губы. — Ты же знаешь, что можешь сказать мне обо всем, милая? — Да. Нет. Никогда. — Просто помни, что, что бы ни случилось, мы можем с этим справиться. Ты можешь с этим справиться, — добавила мама с легкой улыбкой. — Папа скоро приедет. — Да, хорошо, — кивнула Минджон. В горле стоял ком. — Спасибо, мам. Мама улыбнулась и вернулась к готовке. Минджон хотела испариться. Провалиться под землю, рассеяться, как рассветный туман, что уносит за собой все ужасы и тяготы ночи. Просто… исчезнуть. Как будто её никогда и не было. Она чувствовала себя худшим человеком в мире. Кем-то, кого просто не должно было существовать, если бы мир был добрым и справедливым местом. Она молча смотрела на то, как мама суетится возле плиты, тихо напевая себе под нос, и чувствовала себя так, словно у неё в руках был нож, и она вот-вот вонзит его ей прямо в спину. Без предупреждения. Без повода. Как удар от человека, от которого ты не ожидаешь ничего плохого. Что-то настолько отвратительно и мерзкое, что по какой-то причине случается не с каждым, не со всеми, но всё равно происходит — без видимой причины. Без объяснения. Без ответа на вопрос почему и за что. Что-то, о чем обычно слышишь только в новостях и спрашиваешь себя — как мир допустил нечто подобное? — а потом забываешь через несколько минут. Вот только Минджон не могла забыть. Она вдруг представила, что случилось бы, сделай она это. Что случилось бы, если бы она просто сказала — Мама, мне плохо. Просто обрушила это на неё, как гнев небес. Как цунами. Которое смыло бы всё, что у них было, в мгновение ока. Всего одно слово. Всего одно слово, и всё, ради чего они жили, ради чего делали всё это, ради чего пожертвовали столь многим, обвалилось бы в один миг им прямо на голову. Сколь многое им пришлось бы исправить, и сколь долго Минджон бы пришлось снова жить, беспомощно наблюдая за тем, как тоска плещется в их глазах и как чувство вины сжирает её родителей изнутри, без остатка. Она не могла этого допустить. Минджон вытерла взмокшие ледяные руки о пижамные штаны. Медленно, тихо — неслышно — вдохнула. Один. Два. Три. Четыре. Мама поставила чайник. — Когда он приедет? — Скоро, — коротко ответила мама. Она посмотрела на время. — Уже вот-вот. Я быстро успею с вами позавтракать, но потом мне нужно будет бежать. Минджон промычала что-то себе под нос. И тут оно пришло. Это чувство, будто кто-то оставил под её ребрами крошечного сверчка. Едва заметный писк, затем — гул, будто кто-то дунул в бутылку; низкий, заполняющий грудную клетку. Ей хотелось закрыть горлышко ладонью, чтобы он затих. Каждое движение казалось тугим. Мама поставила завтрак на стол.              

---

       — Проверка — это не плохо, Минджон. Это твой ритуал. Телефон в кармане, ланч в рюкзаке. Это маленькие правила, которые говорят тебе о том, что всё под контролем. Она хотела сказать, что это не так. Что когда паника прорывается — никакие правила не помогают. Что воздух густеет настолько, что его сложно охватить весь и разом, как будто дышать — это как пить через соломинку. Но промолчала. — Сделай глубокий вдох. Посчитай до четырех. Один. Два. Три. Четыре. — Выдохни спокойно. Не торопись. Воздух медленно покинул лёгкие. — Положи руку на подлокотник. Что ты чувствуешь? — …Кожу? — Хорошо. Опишешь её? Она нахмурилась. — Она гладкая… Холодная. Кожа к ней липнет. Немного. — Хорошо. Вся твоя ладонь это чувствует? — Нет… Только пальцы. — Хорошо. Хорошо.                                                                       Они молчали. Минджон не видела, но чувствовала её присутствие. Как будто Карина была раскрытой духовкой, из которой клубами валил жар. Её руки были крепко сцеплены на коленях. Минджон разглядывала их так, будто видела впервые. Худые запястья. Пара царапин на костяшках. Острые коленки, едва заметные из-под баскетбольной формы. Карина едва заметно стучала носком кроссовок по паркету. Минджон тихо дрожала под этим звуком. — И часто ты их пьёшь? — наконец, раздалось в пустом зале. — Нет, — только когда всё становится совсем плохо, хотела сказать Минджон, но не смогла выдавить слов. Карина еле слышно вздохнула, и от этого звука по её коже с вихрем пронеслись мурашки. — Они тебе не нужны. Минджон сглотнула ком в горле. — Хотела бы я, чтобы это было так. Карина не ответила сразу. Резко встала и спрыгнула со ступеней. Она развернулась и пошла прочь — не демонстративно, а так, будто разговор закончился сам по себе и больше не требовал её участия. Кроссовки глухо отбивали шаги по паркету, и каждый из них отзывался в Минджон где-то под рёбрами. Она проводила её взглядом, не понимая, уходит ли Карина от неё или просто дальше. Посреди площадки стояло пластиковое ведро. Минджон поняла, что заметила его только сейчас. Рядом лежала тряпка — очевидно, для полов. Карина остановилась рядом, взяла его за ручку и чуть качнула, будто прикидывая вес — часть воды выплеснулась наружу. Минджон напряглась. — Что ты… делаешь? — едва слышно спросила она. Карина обернулась. — Я? — пожала плечами. — Не парюсь. И прежде, чем Минджон успела что-то сказать, ведро взлетело вверх. Вода обрушилась на Карину целиком — с головы до плеч, тяжело, шумно. Она даже не зажмурилась. Холодная струя пропитала майку, потекла по шее, по ключицам, каплями разлетелась по полу. В зале эхом отозвался плеск. Карина выдохнула — коротко, резко — и тряхнула головой, сбрасывая воду с волос. Они обе замерли, будто испуганные этим движением. А потом — засмеялись. Минджон с опозданием поняла, что она тоже. Хихикнула — громко, неожиданно даже для себя. Смех вырвался сам — сорванный, почти истеричный. Она прикрыла рот ладонью, не в силах остановиться. — Какого чёрта?! Карина пожала плечами и опустила пустое ведро на пол. — Наслаждайся. — Боже, чем… — Тем, как мне похуй. Хочешь попробовать? Тут ещё немного осталось. — Нет, спасибо. Я воздержусь. Карина прищурилась: — А если так… Она резко схватила ведро, и остатки воды плеснули вперёд. Брызги ударили в скамейки, разлетелись по полу и задели край юбки Минджон холодным, неожиданным прикосновением. — Эй! Она подскочила, принимаясь стряхивать со своей одежды ещё не впитавшиеся капли воды. Из груди вырвалось недовольное бормотание. — Что с тобой, блин, нахрен не так… Она услышала, как Карина фыркнула. — Это ты мне говоришь? — только и бросила она. И Минджон вздрогнула от этих слов. Внутри неё мгновенно осело что-то холодное и тяжелое. Она подняла на неё взгляд. Карина выгнула бровь, проводя пальцем по своей щеке и кивая на неё. Минджон с опозданием вытерла холодные капли со своего лица. — Пошли. А то скоро придут выгонять. Минджон кивнула и начала спускаться с трибуны. Карина подхватила пусто ведро и пошла в сторону раздевалки, размахивая им из стороны в сторону, как флагом — капли маленьким градом рассыпались по сухому паркету. В раздевалке пахло сыростью и старым мылом. Карина зашла первой, швырнула ведро к стене и, не оборачиваясь, потянулась к краю майки. Движение было быстрым, привычным — как будто она делала это тысячу раз и даже не задумывалась, кто может смотреть. Ткань скользнула вверх, и она осталась в чёрном спортивном топе. Минджон замерла на пороге. Она не собиралась пялиться — это вышло само. Взгляд задержался, будто споткнулся. В этом движении не было ничего показного: ни позы, ни намерения произвести впечатление. Карина швырнула сырую майку куда-то под скамейки и достала свою спортивную сумку. Минджон беспомощно уставилась на её спину, и эти крепкие плечи, и она видела каждую чертову мышцу, гуляющую где-то под кожей. Щёки зажгло. Ей вдруг стало неловко — как если бы она подсмотрела что-то слишком личное, хотя Карина и не делала из этого никакого секрета. Минджон резко отвела взгляд, уткнувшись в шкафчики. Дверь раздевалки глухо хлопнула за её спиной. — Почему ты… вдруг моешь полы? — спросила она, лишь бы занять свой мозг хоть чем-то. Хоть чем-то, кроме неё. Со стороны Карины раздался смешок. — Просто небольшое недопонимание на тренировке. — Мгм… Минджон пошла вдоль шкафчиков, проводя пальцами по дверцам, цепляя замки. Она вдруг почувствовала, какими горячими стали её руки. — А что? — донеслось сзади. — Волнуешься за меня? Минджон фыркнула и закатила глаза, хотя всё внутри неё вспыхнуло с новой силой. — Нет, — холодно отрезала она. — Где же мое утешение? Сочувствие? Соболезнования? — Ты уже большая девочка. Справишься сама. Она услышала, как Карина глухо рассмеялась где-то позади неё. Минджон набрала в лёгкие побольше воздуха, будто это могло остудить её пылающее лицо, и развернулась, уткнувшись лопатками в дверцы шкафчиков. Карина складывала свою сырую майку в сумку. — Большая девочка? — переспросила она, выгнув бровь. Минджон едва удержалась от того, чтобы снова закатить глаза. — Буду знать, что произвожу на тебя такое впечатление. — Не льсти себе. Карина ничего не ответила, только улыбнулась — уголок её губ поднялся вверх, и она окинула всю Минджон взглядом. В её глазах блеснуло что-то такое, что заставило живот Минджон сжаться. Она вдруг почувствовала себя загнанной в угол, как будто ей некуда было от этого деться. Она не хотела пялиться на неё, но Карина притягивала её взгляд, как магнит. — Обнимемся? — неожиданно спросила Карина. — Нет, — отрезала Минджон, но её это не остановило. Улыбка стала шире, почти по-дурацки широкой. Карина выгнула бровь и сделала к ней шаг. Минджон хотела отшатнуться назад, но вдруг поняла, что ей некуда отступать. По коже пронеслись мурашки. — Ну же. Это просто обнимашки. — Обнимашки? — фыркнула Минджон. — Что с тобой, нахрен, сегодня не так? Карина пожала плечами, что-то напевая себе под нос. Но не остановилась. Она широко раскинула руки и пошла ей навстречу, огибая стоящие в центре скамейки. Минджон взвизгнула и унеслась в другой конец раздевалки, как в то же мгновение услышала за собой — топот чужих ног. В лёгких мельтешило что-то щекотное. — Хотеть обняться — это преступление? — Ты сырая! — Да ладно, я уже сняла майку. — От тебя воняет! — Вода была чистой? — Нет! Минджон оббежала скамейки и почувствовала, как на повороте её едва не схватила чужая рука. Из груди вырвался визг, и она с новой силой рванула в другую сторону. Но Карина неожиданно запрыгнула прямо на скамейки и встала посреди раздевалки, наблюдая за ней. Минджон вжалась в дверцы шкафчиков, тяжело дыша. Её коленки дрожали, но это была другая дрожь. Не слабая, а как будто в её теле сконцентрировалось слишком большое напряжение; настолько, что она не могла снести его на своих хрупких ногах. Карина склонила голову вбок, глядя на неё свысока, будто Минджон была добычей, которую ей нужно схватить. По её лицу расплылась ухмылка. Минджон вздрогнула в ужасе. Она едва успела глянуть в сторону, чтобы сообразить, куда ей бежать, как Карина рванула вперёд и спрыгнула со скамеек. Собственный пронзительный визг отдался в ушах быстрее, чем Минджон успела понять, куда ломанулась. Она оббежала скамейки с другой стороны, но неожиданно — врезалась прямиком в неё. Дыхание застряло в горле и вылетело наружу, как взорвавшаяся пробка шампанского — в то же мгновение, как Карина схватила её за плечи и впечатала в шкафчики. — Попалась, — только и выдохнула она. Её голос упал на лицо раскаленным паром. Карина нависла над ней, упершись ладонями по обе стороны от её плеч. Слишком близко. Настолько, что Минджон чувствовала тепло её тела, влажный воздух между ними, запах воды и чего-то ещё — чего-то почти болезненно знакомого. Она рефлекторно уткнулась ладонями ей в живот, собираясь оттолкнуть. Под пальцами было твёрдо. Не напряжённо — не так, как если бы она специально напряглась, — а просто… так, как бывает у тела, которое привыкло быть сильным. Карина чуть выдохнула, и этот короткий, почти рваный выдох прошёлся по коже Минджон мурашками. Она не толкнула. Карина тоже не двинулась. Их разделяло смешное, почти невозможное расстояние — меньше вдоха. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Её лицо было так близко. Минджон вдруг поймала себя на том, что задержала дыхание и застыла, сгорая в ужасе и ожидании — что случится? Случится ли? Как будто между ними существовало какое-то правило, какой-то предел, который нельзя пересечь. Она знала это чувство. Это было не впервые. Им всегда было проще прикасаться друг к другу по делу. В темноте. В спешке. Когда всё уже решено. Когда не нужно смотреть в глаза и гадать, что это значит. Они никогда не… стояли вот так. Тихо, сдавленно, близко, сжато, будто кто-то вынул чеку из гранаты, которая вот-вот взорвётся. Карина слегка наклонила голову, и когда она заговорила, Минджон вдруг поняла, что пялится на её губы — на этот короткий, едва заметный разрыв между ними. Воздух застрял в лёгких. — Ты не очень-то стараешься, — тихо сказала Карина. Голос был насмешливый. Почти. Минджон еле сглотнула. Во рту стало сухо. — Отойди, — сказала она, и это прозвучало не как приказ. Карина смотрела на неё ещё секунду. Две. И Минджон вдруг увидела, как её зрачки мечутся из стороны в сторону, по всему её лицу, не останавливаясь нигде надолго, и как едва заметно она кусает свои губы, будто её мучает что-то, что она не может решить, будто она хочет… Стало страшно. И больно. В её глазах мелькнуло что-то быстрое, нечитаемое, и когда Карина почти наклонилась, из Минджон вырвался оборванный вдох, и — Где-то в коридоре раздались шаги. Сначала глухо, будто сквозь толщу воды, потом ближе — отчётливее, тяжелее. Минджон заметила их раньше, чем успела осознать, что именно слышит. Карина тоже уловила звук — судя по тому, как мгновенно изменилось её лицо. Она отскочила от неё так резко, что Минджон почти испугалась. Дистанция вернулась — неестественно большая, почти неловкая. Карина отвернулась первой, сделав вид, что копается в сумке. Минджон выпрямилась, пригладила юбку ладонями и уставилась в сторону шкафчиков, будто всё это время только ими и занималась. Её руки дрожали, а всё тело звенело от невысказанного напряжения и… Желания. Как будто она хотела чего-то, что вырвали у неё прямо из рук, и всё никак не могла понять, что это было. Дверь раздевалки скрипнула. — Эй, — раздался недовольный мужской голос. — Что вы здесь делаете? Минджон вздрогнула, но Карина даже не обернулась. — Собираемся домой, — бросила она легко. Минджон с опозданием заметила, что она уже успела натянуть на себя черную футболку. Охранник шагнул внутрь, окинул взглядом раздевалку — мокрый пол, скамейки, валяющееся в углу ведро. — А почему на площадке огромная лужа? Карина наконец повернулась. Спокойно. Собрано. Ни намёка на то, что было всего секунду назад. — Я мыла полы, — сказала она. — Тренер сказал. Можете спросить. Мужчина посмотрел на неё, потом на Минджон. Задержался дольше, чем было комфортно. Слишком пристально — будто он пытался сложить паззл, который всё никак не сходился. Минджон заставила себя не отводить взгляд. Повисла пауза. — Ладно, — наконец буркнул он. — Собирайтесь и уходите. И не задерживайтесь. Он развернулся и вышел, дверь снова хлопнула — уже не так резко, как раньше. Минджон выдохнула с облегчением — слишком громко, слишком очевидно расслабленно. — Придурок, — услышала она сухой голос Карины. — Я хотела сходить в душ. Минджон сглотнула и ничего не сказала. Лишь кивнула — машинально, будто это вообще было кому-то нужно, — и уставилась в пол. Доски паркета сходились в тонкие, почти ровные линии. Она поймала себя на том, что считает их, как будто от этого зависело что-то важное. Одна. Две. Три. Четыре. Ничего не сходилось. Она слышала, как Карина возится со своими вещами, но всё её тело будто… застряло где-то там. Пальцы помнили тепло чужой кожи, грудь — то, каким плотным, натянутым был ещё минуту назад между ними воздух — и теперь он рассыпался, оставляя после себя странную пустоту, от которой хотелось съёжиться. Без стыда. Без страха. Просто… пусто. Как резко всё оборвалось. В мгновение ока. Будто кто-то выключил свет. К ней вновь подкралось это чувство — медленно; тяжёлое и вязкое, оседая где-то под рёбрами. Не из-за того, что не случилось что-то конкретное — нет, Минджон даже не могла бы сформулировать, что именно она ожидала. Просто ощущение, что её снова выдернули из чего-то реального, не спросив. Карина уже снова была собой. Сухой, собранной, с этим своим голосом в горле, в котором ничего не застревало. А Минджон всё ещё стояла там, на той секунде до, и не знала, как вернуться. Она сжала пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и заставила себя вдохнуть глубже. Губы покалывало. Ничего не было, сказала она себе. И от этой мысли почему-то стало только хуже. — Пошли со мной? — вдруг раздался вопрос. Минджон едва вынырнула из-под толщи воды. — Чего? — В душ, — пожала Карина плечами. Всё тело взвинтилось. — Нет. — Да брось, — буркнула она, накидывая себе на плечо полотенце. — Я не пойду так домой. — Он сказал нам не задерживаться. — Похуй. Пусть заходит и смотрит, если так хочется, — фыркнула Карина. — Мне нечего стыдиться. Минджон сощурилась на неё. Изо рта вырвался нервный смешок. — Ты сумасшедшая. Карина положила руку на грудь и склонилась в медленном, фальшивом реверансе. — Спасибо. Это лучшее, что я слышала за последние дни в свой адрес. Минджон закатила глаза и отвернулась, поймав себя на том, что не может сдержать чертову улыбку. Она услышала, как хлопнула дверца душевой комнаты, и беспомощно опустилась на скамейки. Позади раздался шум включенной воды. Она сидела, поджав под себя ноги, и слушала, как вода за стенкой набирает силу. Шум был ровный, плотный, почти успокаивающий — белый, будто стремящийся заглушить мысли. Но он не заглушал. Только подчёркивал паузы между ними. Она уставилась на свои руки. Пальцы всё ещё подрагивали, и это вдруг вспыхнуло в ней почти злостью. Она сжала ладони в кулаки, будто могла схватить и выбросить это чувство. Пол твёрдый. Скамейка жёсткая. Воздух влажный, покрывающий кожу тонким слоем. Она знала это, но внутри всё гудело. Как будто тело на секунду вспомнило что-то, что умело раньше, но давно не использовало. Сердце билось нормально. Без рывков, без паники. Именно это и было странно. Как будто всё вернулось на место слишком быстро. Минджон вдруг подумала, что в этом, наверное, и есть вся её гребанная проблема. Внутри неё всё всегда происходило либо слишком густо, либо не происходило вовсе. Либо накрывало с головой, либо обрывалось на полуслове. Ни конца, ни края — только эти вечные почти, чуть-чуть и едва, после которых оставалось странное послевкусие. Не разочарование и не радость, а что-то между. Как насыщенный сон, с которым ты просыпаешься, но не помнишь, что в нём происходило. Она подумала о Карине — не о том, как она кусала губы, пока смотрела на неё; не о том, каким сбитым и горячим ощущалось её дыхание на собственной коже, и даже не о том, как близко она была, будто проникла ей прямо под кожу. А как о… Ком-то. Как легко она умела выходить из любой ситуации. Как у неё на всё и всегда был четкий, окончательный ответ. Как будто у неё внутри был переключатель, которым она щёлкала, когда всё выходило из-под контроля. Как легко она забыла всё, что Минджон сказала ей. Мгновенный щелчок, и ничего нет. Минджон этому завидовала. Ей казалось, что она постоянно застревает — в ощущениях, в словах, в мыслях. Что она всегда остаётся на полшага позади, в том месте, где всё ещё могло быть иначе, если бы кто-то не вошёл, если бы дверь не хлопнула, если бы… Она горько усмехнулась сама себе и упала спиной на холодное дерево скамейки, уставившись в потолок. Иногда ей хотелось, чтобы всё было проще. Без причин, без последствий, без вечного анализа того, что означало одно движение, один взгляд, одна секунда тишины. Просто — здесь и сейчас. Просто — потому что ей хочется. Шум воды стал тише. Потом снова усилился. Карина всё ещё была где-то там. И Минджон вдруг остро. Острее, чем ей хотелось. Осознала, что — Они никогда не целовались просто так.