just like you

Всё наконец-то встало на свои места. Минджон горько усмехнулась — если оно там вообще когда-либо было. Наступила пятница, и она лежала на диване, уткнувшись щекой в плечо папы. Это был ленивый вечер, которому предшествовал куда более ленивый день; начался сезон дождей, и весь день лило. Впервые за вечность она не думала ни о чем конкретном. Мысли скакали из стороны в сторону, как мыльные пузыри на ветру, и она тыкала в них пальцем, лопая. Её сковало странное облегчение, как будто она впервые за вечность смогла дышать без спешки. Экзамены были позади. Вчера пришли результаты. Всё, что ей оставалось сделать — это ждать. Ждать, ждать, ждать — когда её жизнь сдвинется с мёртвой точки. С того места, где она застряла, нет, балансировала сейчас. Всё было ровно и предсказуемо. На экране телевизора мелькал фильм. Она знала сюжет — они смотрели его не первый раз. Харрисон Форд и Энн Хеч бегут к обрыву, спасаясь от вооруженных до зубов пиратов, которые хотят пристрелить героев за то, что они видели их преступление. Музыка громкая, напряженная — они на грани жизни и смерти. Минджон зевает. — Хочешь спать, Мин-и? — с доброй усмешкой спросил отец. Минджон поёрзала на месте, подтягивая к себе коленки. — Нет. Они подбегают к высокому обрыву. Океан шумно бьется об острые скалы, грозясь поглотить любого, кто в нем окажется.       — Ну и что теперь? — восклицает с экрана Энн Хеч.       Харрисон Форд хватает её за руку и глядит в бездну океана.       — Насчет три. Раз, два…       Он готов прыгнуть, но она пугается.       — Я не могу! Давай ты! Спасай себя! Тут Минджон подняла глаза — это сцена, которую она ждала. Форд обхватывает лицо Хеч обеими руками и оставляет на её губах резкий, короткий, агрессивно-отчаянный поцелуй. Она забавно выпучила на него глаза, и Минджон не сдержала смешок.       — Извини, — шепчет он.       — За поцелуй?       — Нет. За это. И с этими словами — толкает её с обрыва. Минджон лениво наблюдала за тем, как Энн Хеч с протяжным криком падает в волны. Папа потянулся за пультом и убавил звук. — Я бы не смогла, — вырвалось из Минджон. Она почувствовала, как его плечо сдвинулось — он обернулся на неё. — Что не смогла? — Вот так, — без лишних объяснений сказала она, кивая на экран. Где-то там пираты, добежавшие до обрыва и не обнаружившие беглецов, ругались на непонятном языке. — А я бы прыгнул, — сказал он. Минджон положила подбородок ему на плечо. — Правда? — Да, — подтвердил отец и мягко улыбнулся ей. — Сама подумай, Мин-и. Если ты останешься, то точно умрёшь. А если прыгнешь — всё ещё есть шанс, что ты выживешь. Она прикусила губу, промычав себе под нос тихое согласие. В его словах был смысл, но они оставили беспокойный след где-то у неё в желудке. Они продолжили смотреть, но она уже особо не следила за сюжетом. Это был редкий ленивый вечер, когда ничего… не происходило. Мама должна была закончить смену через пару часов, и они планировали все вместе поужинать. Минджон старалась не думать о том, что завтра он снова должен будет уехать. Она крепче прижалась к отцу и обвила руки вокруг его локтя, как коала. — Можем посмотреть что-нибудь другое, если хочешь, — вдруг сказал он, положив ладонь ей на руку. — Нет. Минджон всё ещё размышляла над его словами. В этом определенно был смысл, и она не была глупой, но она слишком боялась высоты, чтобы даже подумать об этом. Минджон глянула на то, как Харрисон Форд помогает Энн Хеч вылезти из воды, и пропустила мысль о том, что смогла бы прыгнуть — только если кто-нибудь бы её тоже столкнул. — Знаешь, — снова начал отец, тихо и размеренно. — Я так рад, что ты поступишь в колледж, милая. Минджон едва слышно вздохнула. — Да, — кивнула она. — Я тоже. — Мы с мамой очень гордимся тобой, — продолжил он, похлопывая её по ладони. — Ты уже решила, на какую специальность пойдешь? — Я подам документы на биологию и биохимию, — ответила Минджон и быстро добавила: — И нейронауки. Посмотрим, куда пройду. — А куда ты хочешь? Никуда. — На биохимию. С его стороны раздалась лёгкая усмешка. Минджон тоже невольно улыбнулась — она любила этот звук больше всего на свете. — Вся в маму, — просто сказал он. Если бы. Она начала чувствовать, как под кожей вновь нарастает оно. Ощущение, будто что-то ускользает меж её пальцев, лёгкое и гладкое, как шёлк, но у неё нет сил их согнуть, чтобы это остановить. Джимин не писала ей с тех пор, как они получили результаты SAT. Минджон опасалась худшего. Но она старалась держаться. Рассказывала себе эти истории — если бы всё было очень плохо, ты была бы первой, к кому она пришла бы за помощью и поддержкой. Ей очень хотелось в это верить, но она знала Джимин; то, как она умела закрываться где-то глубоко внутри себя, продолжая легко проживать каждый день. Как будто выталкивала наружу своего двойника, который что-то делал за пределами её собственного сознания, разговаривал, общался, занимался делами. Это было не первый раз. И Минджон знала, что не последний. Она просто надеялась, что сейчас — как и всегда — Джимин найдёт дорогу обратно. К ней. Она потянулась к телефону, ткнув на кнопку разблокировки. Никаких новых уведомлений. Часть неё хотела написать ей и спросить, как дела, но она боялась, что прямой вопрос разрушит иллюзию безопасности, которая и так была слишком хрупкой. В любом случае, они увидятся в школе в понедельник. Внезапно отец рядом с ней выпрямился, почти вынудив её отлипнуть от его плеча и тоже сесть прямо. Он потянулся за пультом и убавил звук телевизора, обернувшись на неё с тихой улыбкой. — Скоро надо ехать за мамой, — сказал он. Минджон угукнула и потянулась, распластавшись на диване. — Мне поехать с тобой? — Если только ты хочешь. Она лениво кивнула. Но он продолжил сидеть, глядя на неё странно опечаленными глазами. Внутри её системы зародилось беспокойство. Минджон подтянула к себе ноги и села прямо, сложив руки на коленях. Они молча смотрели друг на друга с минуту. — Минджон, — сказал он, и внутри неё всё моментально похолодело. Он почти никогда не звал её так. Она невольно напряглась, и в её голове вихрем пронеслись все неутешительные сценарии развития этого разговора. — Да?.. — едва выдавила она из себя. Отец замялся. Он сцепил руки и громко вздохнул. — Я хотел сказать тебе, что для меня нет ничего важнее, чем ты и твоя мама, — уверенно начал он, и в её желудке моментально смешались ледяной ужас и тепло. — Но есть вещи, которые я не могу исправить. Она еле проглотила ком в горле. — Что-то случилось?.. О, нет. Она не хотела знать. Минджон сидела на этом диване и чувствовала, как её секунда за секундой заливает, пожирая, этот ужас — ужас от мысли, что что-то случилось, что-то, что она не в силах изменить, что-то, что снова затянет её туда. Туда, откуда она только что выбралась. Туда, куда она не хотела возвращаться больше никогда в своей жизни, туда, куда она непременно вернется, но предпочтет думать, что это был последний раз. Отец кривовато улыбнулся, усмехнувшись. — Нет, ничего такого, Мин-и, — от этого прозвища что-то внутри неё моментально разжалось, но Минджон всё еще чувствовала себя натянутой, как струна. — У нас начинается подготовка к учениям. И… — И?.. — Я не смогу быть дома на День благодарения. Что-то внутри неё бухнулось вниз. — И твоя мама… тоже. Она не успела ничего понять, как моментально ощутила себя на грани слёз. Минджон поджала губы и опустила голову вниз, лишь бы не дать им сорваться. Это было смешно. Это было смешно, по-детски, и она знала это, но внутри неё всё разрывалось на куски при одной только мысли о том, что их не будет рядом. Она не хотела думать об этом, но мысль всё равно мелькнула. Внутри неё всё разрывалось на куски при одной только мысли о том, что она снова будет одна. Отец это заметил. Конечно, он заметил. Он придвинулся к ней и аккуратно положил ладонь ей на плечо. — Мин-и, — тихо начал он, аккуратно погладив её по руке. — Мне очень жаль. Ей потребовалась вечность, чтобы сглотнуть и выдавить из себя вымученное: — Н-ничего страшного. — Если ты хочешь отругать меня, я не буду против. — Я н-никогда н-не хотела. — Может быть, стоит начать? Из неё вырвалось нечто среднее между смехом и всхлипом; пальцы начали сминать друг друга, и довольно быстро она поймала себя на том, что снова царапает кожу ногтями. Слёзы сорвались с глаз против воли и упали на диван. — Ох, милая… Он придвинулся к ней и сгреб её в свои большие, теплые объятия; Минджон ощутила себя такой маленькой и беззащитной, что ей захотелось разбиться навзрыд; словно ей снова было пять, и родители снова сказали ей о том, что она не сможет вернуться к своим друзьям в детский сад, а обещания того, что она непременно найдет себе новых — ни капли не утешали, потому что мир разваливался на куски. Снова. Но она всё же обняла его в ответ, позволив себе тихо, сдавленно всхлипнуть. В сотый раз убедившись, что готова сделать всё для того, чтобы построенный ею мир сохранился цельным. Навсегда.              

      ---

Отец уехал несколько минут назад. Минджон должна была чувствовать себя предателем из-за того, что в последний момент отказалась забирать маму, но проблема была в том, что это она чувствовала себя преданной. В какой-то момент всё это стало слишком тяжелым. За окном тихо стучал дождь; она лежала на своей кровати, придавленная этим ощущением, не делая ничего конкретного. Книга, которую она только недавно начала читать, была отложена в сторону; её пальцы покоились меж страниц заместо закладки. Она думала. Конечно, в перспективе это не было большой катастрофой. Так она себе говорила. Но это был последний День благодарения перед тем, как ей придется уехать, и кто знает — что будет дальше? Сможет ли она так часто ездить домой? Этот вопрос запускал целый клубок мыслей, который она не хотела распутывать. В животе родилось беспокойство. Минджон подтянула к себе телефон. Ни слова от Джимин. Её взгляд мазнул по тонне непрочитанных сообщений в переписке с Кариной. Внутри кольнула досадная мысль — может быть, она бы хотела, чтобы всё было… Минджон почти открыла переписку, почти написала ей — как дела? — но вдруг услышала с улицы грохот; всё её тело ломано дёрнулось, и телефон почти выпал из рук. В окне над крышей гаража появилось её лицо. Минджон крепко зажмурилась. Кожа покрылась мурашками, и часть неё хотела сделать вид, что она спит. Да, сидя на кровати с телефоном и книгой в руках, с включенной лампой. Мало ли, чёрт возьми? Но затем раздался стук, и потом второй, и она с тяжелым вздохом встала. Босые ноги неприятно коснулись ледяного пола. Ветер, обдавший её лицо с улицы, когда она открыла окно — был ничуть не лучше. — Тебе пора перестать вот так заваливаться сюда без предупреждения, — прошипела она ещё до того, как Карина успела что-либо сказать. Та лишь хмыкнула и изогнулась, пролезая в открытое окно. Она уселась на подоконник, высунув свои длинные ноги наружу, и наклонилась. — М-м, может быть, я бы и предупредила тебя, но ты не отвечаешь на сообщения, — донеслось с сарказмом. — Потому что ты бесишь, — Минджон закатила глаза. — Ты хочешь, чтобы тебя вся улица увидела? Залезай быстрее. — Тебя не разберешь, детка, — Карина пожала плечами. — То снимай обувь на улице и не тащи ко мне в комнату всю эту грязь, то залезай быстрее… Она ничего не ответила. Минджон оставила её возиться со обувью и залезла обратно в кровать, накинув одеяло на свои полуголые ноги. В окно задувал холодный ноябрьский ветер. Она посмотрела Карине в спину и взяла было в руки книгу, но отбросила её назад, сложив руки на животе, внутри которого уже поселилось щекотное ожидание. Щеки запекло, и она призвала свое тело к ответственности. Ей хотелось что-то сказать, но она не знала, что. — Можешь не разуваться, — вырвалось из Минджон. Сидящая на подоконнике Карина на мгновение обернулась на неё. — Мои родители скоро вернутся. С её стороны донесся смешок. — Боюсь, слишком поздно, детка. Она кое-как перекинула свои длинные ноги в пространство комнаты и, едва балансируя на узком подоконнике, просунула вместе с собой зажатые в руке берцы. Карина прищурилась, словно гадая, куда их поставить, и в конце концов выглянула обратно на улицу, скинув их на крышу. — Там разве не дождь? — не удержалась Минджон. — Похуй, — буркнула она, перекинувшись через карниз. — Я уже вся сырая. — Боже, просто поставь их куда-нибудь в угол, чёрт возьми, — прошипела Минджон, почти подрываясь с места. — Хочешь, чтобы их кто-нибудь увидел? Карина обернулась на неё и блеснула ей прямо в лицо своей кривой улыбкой. — Ты так беспокоишься о моем здоровье, детка, — фыркнула она. — Как приятно. Минджон закатила глаза, но её щеки снова зажгло. Возможно, ей даже было стыдно. Может быть. Но она не могла себя контролировать. Иногда ей казалось, что — если она не будет огрызаться — Карина съест её заживо или что-то в духе. От одной только мысли ей стало трудно дышать. В конце концов, Карина поставила свою обувь куда-то в угол стола, прикрыла окно и скрылась в ванной. Зашумела вода. Минджон невольно усмехнулась про себя: ей льстила мысль о том, что она… так выдрессировала её. Каждый раз, когда она приходила, то первым делом шла в ванную — умываться и всё такое, и только затем возвращалась в комнату. Без лишних слов. Спустя минуту Карина вышла и тут же залезла на кровать, бухнувшись на неё сверху всем своим весом. — Эй! — пискнула Минджон. — Ох, Боже… — Слезь с меня… — Наконец-то… Она пошевелилась, подползая выше, и матрас прогнулся под их весом. Карина уронила голову ей на живот; её горячий, влажный выдох проник под кожу сквозь одеяло. Минджон вцепилась пальцами в простыни. — Ты тяжелая. — Угу… — У тебя голова сырая. — Мгм… Карина уткнулась холодным носом ей куда-то под рёбра и вытянула руки вверх, просовывая ледяные ладони Минджон под поясницу. — Можно я просто полежу так пару минут, — её голос потонул в одеяле. — Я так заебалась, чёрт возьми… Минджон открыла было рот, но ничего не сказала. Что-то не дало словам вырваться наружу. Карина лежала на ней, холодная и мокрая, и концы её волос уже оставили сырой след на её футболке, но она не смогла найти в себе сил спихнуть её. Руки было некуда деть. — Сними хотя бы кофту, — всё-таки проворчала Минджон. Ладонь застыла над её головой. — Прости, детка. Ничем не могу помочь. Из Минджон вырвался нервный смешок. — Ты раздражаешь, ты в курсе? — фыркнула она. — Тебе нравится. Минджон прикусила щеку. Она не могла сопротивляться этому, и каждый раз осознавала это столь отчетливо, что это било по ней, как в первый. Карина что-то глухо промычала, дальше просунула руки ей под спину и сжала в своих объятиях с такой силой, будто они обе падали с обрыва и Минджон была единственным, за что она успела ухватиться. Что-то внутри неё заныло. Минджон поймала себя на том, что всё ещё держит руки подвешенными в воздухе, словно не знает, куда их деть, словно не знает, хочет ли она прикоснуться к ней или сделать так, чтобы их тела больше никогда не встречались. Она посмотрела на её макушку, с этими сырыми чёрными волосами, разметавшимися по одеялу подтёками нефти, и на всё её длинное тело, так грузно упавшее ей в ноги. Минджон колебалась несмотря на то, что заранее знала — это было сильнее неё. Она задержала дыхание и аккуратно, будто чего-то боясь, вытянула руки и зарылась пальцами в её волосах. Карина никак не отреагировала, и оттого Минджон ощутила прилив какой-то… смелости. Её пальцы скользнули дальше, глубже, собирая на коже влагу дождя. Несколько прядей выпали из общей массы и упали Карине на лицо. — Эй, — прошептала она. — Ты там спишь? Ответа не последовало. — Карина. — Нет. Минджон собрала пальцами её спутавшиеся волосы, наугад заправив их за ухо. — Хорошо. Потому что ты не можешь спать здесь. — Не могу пошевелиться, — пробурчала Карина, крепче стиснув её руками. — Думаешь, я кайфую? Твои кости упираются мне в грудь. Минджон шикнула и пихнула её в плечи. Раздался тихий, хриплый смех. — Нет, серьёзно, — усмехнулась Карина ей в живот. — Они сейчас проткнут мне кожу. — Боже, просто заткнись. Карина вдруг вскинула голову и поднялась на локтях; она уткнулась подбородком Минджон в живот, и кончики пальцев подцепили край её футболки, медленно потянув ткань вверх. Прохладный воздух задел кожу. — Что ты делаешь? — сглотнула Минджон. Карина ничего не ответила, задрав футболку выше. Внутри что-то болезненно сжалось. Она лежала, удобно устроившись у Минджон между ног; её холодные пальцы скользнули дальше, забравшись под одежду, и она провела самыми их кончиками по рёбрам; на её лице блеснула ухмылка. Минджон покрылась мурашками. — П-прекрати. — М-м… Карина наклонилась, задев губами кожу вокруг пупка, и Минджон моментально почувствовала, как внизу живота стало жарко и тяжело. Так невыносимо, что она ломано дёрнулась, не в силах совладать с собой. Карина крепче сжала её ребра рукой, придавив к матрасу, и оставила ряд обжигающих, влажных поцелуев, спускаясь всё ниже, ниже и ниже… — Т-ты только что ныла, что не можешь пошевелиться! — Мне уже лучше, — пробормотала она ей в живот. Её горячий язык задел кожу, и Минджон едва подавила в себе стон. — Когда вернутся твои родители, говоришь? — Ч-через пару часов… — Вагон времени. Карина спустилась ниже, оставив ряд мокрых поцелуев вдоль резинки её шорт. Минджон стиснула простыни. Её дыхание сбилось, и она из последних сил старалась скрыть это. — Карина… Она вдруг подтянулась выше, и быстрее, чем Минджон успела что-либо понять — их губы уже столкнулись; она прикрыла веки, и из неё вырвался сиплый, сдавленный выдох, такой тихий и жалкий, что он моментально потонул в шелесте простыней. Карина нависла над ней сверху; она была холодной, от неё пахло ноябрьской сыростью и дымом, не сигаретным, а чем-то томным, прогорклым; но её лицо и губы, губы были такими горячими, такими жаждущими, такими обжигающе-голодными, что Минджон запустила пальцы ей в волосы и притянула ещё ближе к себе, отчаянно желая, чтобы она осталась, чтобы никуда не ушла, чтобы им стало жарко и тесно — вдвоем. — От тебя даже не воняет, — вырвалось из Минджон невпопад. Карина что-то промычала ей в губы, прежде чем ответить: — Я не курила. — Н-неужели? — Пачка кончилась. — Врешь. Карина укусила её за губу, подбородок, линию челюсти, её теплый влажный язык мазнул по щеке, горячее дыхание обожгло ухо, и Минджон бросило в жар; она не сдержала высокий стон. Карина мокро и неаккуратно поцеловала её куда-то в шею под ухо, и Минджон почувствовала, как всё её тело плавится. Она еле выпутала ноги из-под одеяла, из последних сил сдерживая желание обхватить ими её талию. — Тебе нравится это, да? — на ухо упала усмешка. — Ч-что… — Спорить со мной. Скулишь, как щенок. Минджон вспыхнула. — Н-нет. Её губы задели ухо. — Даже сейчас, — горячо прошептала Карина, мазнув губами по её щеке, и из Минджон вырвался тихий, плаксивый хнык. — Ты делаешь это. Тебя это заводит, не так ли? Она не смогла ответить. Потому что да, чёрт возьми. Ей это нравилось. Ей нравилось, как она могла нести чушь, не имея этого в виду, как она могла сказать что угодно, что приходило ей в голову, и Карина лишь усмехнулась бы ей в лицо. — Строить из себя плохую девчонку. Ох, это так плохо, детка. Тц-ц… Минджон вдруг почувствовала, как её холодная ладонь скользнула ниже — по открытой шее, задев ключицы, царапнув рёбра, тронув живот, посылая горячие мурашки по коже, пока — наконец — не остановилась на голом бедре; Карина крепко сжала его, и её пальцы моментально пошли дальше, проникая, просачиваясь под шорты, всё ближе и ближе к… — Тебе нравится, как это плохо, — усмехнулась она ей в лицо. Минджон резко отвернула голову, не в состоянии вынести её темный, жгучий взгляд; кожа на лице, её уши горели так, и между ног было уже так жарко и так до стыдного мокро, что она не могла связать воедино ни одной мысли. — П-перестань… — М-м, я чувствую, как ты дрожишь. Тц-ц. Это тебе тоже нравится? Из неё вместо ответа — вырвался такой задыхающийся, оборванный всхлип, что Минджон захотелось провалиться под землю. — Хочешь быть хорошей девочкой, а, детка? — З-замолчи… — Говори. Минджон открыла рот, но её рука вдруг оказалась там. Там, где ей было так больно, так невыносимо жарко, так тяжело — что из её рта не вышло ничего, кроме плаксивого хныканья; Карина провела ладонью поверх шорт, и Минджон против воли почувствовала, как её мокрое белье липнет к горячей коже. — Хочешь? — повторила Карина, укусив и оттянув её нижнюю губу; Минджон впилась ногтями ей в спину. — Д-да… блять, да. — Но ты ведёшь себя так плохо. Что же нам делать? — П-пожалуйста… Карина вдруг отпрянула от нее, резко поднявшись. Она выпрямилась; её волосы перепутались, растрепанные, и что-то внутри Минджон сладкой болью сжалось от мысли, что это она и её дрожащие руки — причина этого беспорядка. Карина стянула с себя кофту, выбросив её куда-то на пол, оставшись в одной черной майке; и при виде её крепких, накачанных рук что-то внутри Минджон вспыхнуло и скрутилось в агонии. Карина провела ладонями по её бёдрам, от раздвинутых коленок вниз, пробравшись под шорты, царапая кожу короткими ногтями. Её бросило в дрожь; это была почти пытка, чёрт возьми. Она попыталась свести колени вместе, чтобы хоть как-то избавиться от этого чувства, но Карина устроилась меж её ног и не дала ей ничего сделать; и когда она прислонила свое бедро прямо туда, из груди Минджон вырвался такой громкий, рваный стон, что она была уверена — он эхом разнесся по всему дому. — Двигайся, — низко и с хрипом вдруг сказала Карина. Глаза Минджон распахнулись в ужасе, но всё её тело напротив — стало ещё горячее, чем прежде. — Ч-что? — Двигайся, — повторила она тоном, вдруг не терпящим возражений. — Ты же этого хочешь, да? Минджон смотрела на неё снизу вверх, и ей было невыносимо видеть этот тяжелый, оголенный взгляд, которым Карина придавила её к кровати, но она не могла отвернуться; не тогда, когда пространство в комнате померкло, сузилось, оставив единственным различимым пятном — черты её лица, и её шершавые, но мягкие губы, которые она бесконечно облизывала, глядя на неё сверху вниз. Карина крепче, ближе прижалась к ней, и тело Минджон отреагировало быстрее, чем мозг; она дёрнулась, позволив себе потереться об неё, и это было так приятно, так правильно, так хорошо, что стыд впился ей в горло, заставил её дышать чаще, тяжело, неровно, и двигаться, двигаться, двигаться; она стиснула простыни, вытянув их из-под матраса, и прикусила губу, силясь удержать в себе этот звук; этот беспомощный, разбитый звук, который рвался из неё с таким сопротивлением, что она хотела прикрыть рот ладонью, лишь бы не дать ему выйти наружу, лишь бы не дать ей услышать его. Карина улыбнулась, в предвкушении закусив губу, не сводя с неё глаз, будто знала, что делала, что происходило сейчас внутри неё; Минджон чувствовала, как пылало всё её лицо, как кипящий жар расползся по щекам, кончикам ушей, шее, но ей было уже всё равно. Всё, чего она хотела — это чтобы Карина продолжала на неё так смотреть. Так, как будто в мире не было ничего лучше, чем её жалкая, отчаянная попытка принести себе облегчение; так, будто в мире не было ничего — и никого — чего Карина хотела бы больше, чем её. — Доведёшь себя сама, как хорошая девочка, а? — вдруг ласково заговорила она, схватив её под бёдра и притянув ближе к себе, облегчив движения. — Хочу это увидеть. Минджон застонала в голос, прикрыв лицо руками; она была уже такой мокрой, что чувствовала, как ткань белья пропиталась насквозь, размазывая по коже следы её стыда; она вскинула бёдра, желая, чтобы к ней прикоснулись, и ощутила, как горячо и скользко было у неё между ног. — Н-нет, п-пожалуйста… — Но детка, у тебя так хорошо получается. Боже, я слышу, как ты этого хочешь. У Минджон зазвенело в ушах, но она всё равно услышала — сквозь собственный стон — этот влажный, хлюпающий звук. Она захлебнулась своим неровным вздохом; она двигалась, но этого было так мало, чтобы ей стало действительно хорошо, что каждое её движение, каждая её жалкая попытка делала лишь хуже. — Рина… — М-м? Что ты хочешь, детка? Используй свой милый рот. — П-пожалуйста… — Я не понимаю, ты слишком мямлишь. — П-помоги мне… Это прозвучало столь унизительно тихо, что Минджон едва услышала себя; но зато лучше, чем что-либо ещё, она услышала — как Карина чертыхнулась себе под нос и с каким влажным звуком вновь встретились их губы; её ладонь коснулась бёдра, оттянула резинку шорт, и внутри Минджон всё замерло, вздрогнув; её пальцы толкнулись дальше, ближе, глубже, до тех пор, пока — — Чёрт, — выдохнула Карина; они обе почти синхронно застонали, — ты такая мокрая, детка… — П-пожалуйста… Минджон под ней мелко задрожала. Она почувствовала, как Карина зашевелилась над ней, как одно за другим исчезли сначала шорты, затем её холодное, мокрое белье, но ярче, хуже всего — она чувствовала её пальцы, то, как легко они скользили по ней, как горячо Карина дышала ей в шею, и как сильнее и сильнее — внизу её живота ширилось, закипая, это ощущение. Карина уткнулась носом ей в ключицы, её теплые губы мокро задевали кожу; Минджон зарылась ладонями в её влажных волосах и довольно быстро почувствовала, как падает. Из груди вырвался крик, всхлип — такой резкий, надломленный, что на мгновение оглушил её саму; звук ударился о стены комнаты и рассыпался эхом. Всё её тело натянулось до предела; каждая мышца дрожала от напряжения, каждый вдох давался с трудом, будто воздуха вдруг перестало хватать; изнутри поднималась горячая, неумолимая волна, расползающаяся по животу, груди, горлу, пока не заполнила собой всё, без остатка, каждую клетку, каждую мысль. Пальцы до скрипа ткани вцепились Карине в спину; Минджон хныкала и чувствовала, как в уголках глаз копятся горячие слезы, но ей было так плохо, но так хорошо, что она не могла остановиться, с каждой секундой теряя ощущение собственного веса. Но зато чувствовала — вес её, над собой, чувствовала, как Карина возвышалась над ней, придавив к кровати, и чем ближе Минджон была к краю, тем сильнее она хваталась за неё руками, стискивала ногами; она уже не понимала, пыталась удержаться или — наоборот — отпустить себя окончательно. Минджон притянула её ближе к себе, утопив в поцелуе; ей в губы сорвался низкий, хриплый стон Карины. Этот звук прошел будто бы сквозь неё — горячей, огненной стрелой, как разряд электричества — и оказался последней каплей. Минджон потерялась во вдохе, не сумев удержать новый стон — мир вокруг дрогнул, расплылся, потерял очертания, а затем внутри неё что-то внезапно не выдержало — натянутая до предела струна лопнула с оглушительной тишиной. Напряжение, сжимавшее её изнутри, рассыпалось в одно мгновение, захлестнув всё тело ослепляющей волной, от которой она задрожала и захныкала так тихо, что эти звуки моментально потонули в её шёпоте: — Вот так, детка. Вот так, — горячий выдох Карины обжег ей шею, — всё хорошо. Ты молодец. Отпусти это. Из груди вырвался не то всхлип, не то стон; Минджон крепче обняла её, почувствовав, как жаркие слёзы сорвались с глаз. Карина поцеловала её в щеки, в линию челюсти, в шею, бесконечно повторяя — хорошая, хорошая девочка, — и от каждого её слова Минджон хотелось плакать только сильнее; напряжение, едва рассеявшееся во всем её теле, с каждым новым словом становилось всё крепче и крепче. Она вдруг отстранилась и упала рядом с ней, набок, подтолкнув под свою голову локоть; Минджон сдавленно дышала, уставившись в потолок. Перед её глазами всё плыло. — Это было быстро, а? — усмехнулась Карина, выводя своими мокрыми пальцами ленивые круги по её животу. — Как долго ты этого хотела? Минджон зажмурилась до бликов в глазах. — Я тебя ненавижу, — едва слышно выдохнула она, но от её слов внутри всё равно всё вспыхнуло. Она впилась дрожащими руками в края своей футболки, бессмысленно попытавшись оттянуть её достаточно низко, чтобы прикрыться. Карина проследила взглядом за её жалкой попыткой и усмехнулась. — Ещё разок? — её губы растянулись в такую самодовольную ухмылку, что Минджон едва сдержала порыв треснуть ей по лицу. Вместо этого она сдвинулась в сторону и отпихнула её голову ладонью. — Ты должна уйти, — выдавила она из себя. Её тело постепенно остывало, превращаясь в мягкую, неповоротливую массу. Минджон вдруг почувствовала, как потяжелели её веки. — Что, даже не пообнимаемся после секса? — Карина выгнула бровь. Минджон ничего не ответила, глубоко вздохнув. У неё между ног было так липко, что она не хотела ничего больше в эту минуту, чем душ. Но, к её удивлению, Карина не стала спорить. Она выпрямилась, усевшись на край кровати, и подобрала с пола свою кофту, что-то отряхнув. Минджон уставилась ей в спину, беспомощно разглядывая выступающий в свете лампы рельеф накачанных рук; черная майка не прикрывала практически ничего. Карина встала с кровати и перекинула толстовку себе через плечо, обернувшись на неё. — Я приду завтра? — спросила она, склонив голову вбок. — Не знаю. Она знала, что Карина может прийти завтра, потому что завтра её мама уходит на работу вечером, а отец… Будет слишком далеко, чтобы что-то узнать. От этой мысли ей стало кисло. Минджон села на кровати, подтянув к себе одеяло и прикрывшись им, как щитом; никогда она не чувствовала себя настолько же беспомощно, как в такие моменты. Когда опьянение того, что они только что сделали, покидало её, и на тело падала ледяная, оглушающая реальность. Карина, видимо, заметила что-то — и от этой мысли Минджон стало не по себе — потому что усмешка пропала с её лица, и она вдруг стала выглядеть такой же уставшей, как, она была уверена, выглядела сама Минджон. — Ладно, — буркнула Карина, не настаивая, и отчего-то именно это заставило Минджон почувствовать себя совсем плохо. — Напиши мне, если передумаешь. Минджон молча кивнула, поджав губы. Краем глаза она видела, как Карина натянула на себя кофту и отошла в сторону окна, натягивая на ноги берцы. Минджон вдруг почувствовала, сколь невыносимо ей было видеть, как она уходит. Она отвернулась, но всё равно тихо сказала: — Ты можешь выйти через дверь. Минджон глянула в её сторону всего на мгновение и заметила, как Карина замерла с ботинком в руке, уставившись на неё абсолютно нечитаемым взглядом. Они молчали с минуту. — Я привыкла, — наконец, ответила Карина, продолжая завязывать шнурки. — Тем более, что я уже напялила обувь. Минджон облизала свои внезапно сухие губы и тихо обронила: — Как хочешь. Карина молча оделась и бросила на неё — Минджон почувствовала это — напоследок короткий взгляд, прежде чем опустить за собой окно. Её глухие, тяжелые шаги несколько секунд раздавались по крыше, прежде чем окончательно стихнуть. Минджон искренне не понимала, что могла ей сказать. Но отчего-то ей стало гадко от мысли, что они могли. Но не проронили ни единого слова. И так каждый раз.