just like you

Есть вещи, которые люди называют честью. Правила, придуманные так давно, что никто уже не помнит, зачем они вообще нужны. Почему они выглядят так, как есть. Не обманывать. Не предавать. Быть верным. Поступать правильно. Смешно. Большинство из них соблюдаются только тогда, когда никому не хочется выбирать между тем, что ты хочешь и что тебе нужно. Честь работает до тех пор, пока не появляется реальное искушение. А когда оно появляется — все эти «нельзя», «не положено», «так не поступают» превращаются в пустой звук. Зал гудит. Бдыщ, бум, лязг, шлепок, звон мяча, всё вот это. Карина смахивает пот со лба. Лампы жужжат, как рой мошек, мячи стукают о паркет, кто-то рядом дышит слишком громко. Пахнет потом и лаком. И какой-то дешевой жвачкой. — Делимся! Команда расходится. Карина тащится к скамейке, чтобы взять синюю майку, и с весельем наблюдает за тем, как следом за ней сразу устремляются несколько фрэшеров. Они её боятся. Не совсем то, что она хотела бы получить, но лучше, чем ничего, а? Мир держится на красивых словах. На обещаниях, произнесённых для галочки. На клятвах, которые бесконечно нарушаются. И она знает, что каждый убеждён, что он лучше остальных — особенно тогда, когда делает именно то, за что осудил бы другого. Самые громкие слова всегда говорит тот, кто не слышит сам себя. Она надевает синюю майку. Девчонки повторяют за ней, тихо перешептываясь. Тренер командует вставать на позиции для розыгрыша. Что-то щелкает у неё в голове, и она машет рукой, окликая Юджин. — Эй, кэ-эп, — тянет она. — Не подгонишь мне свою майку? Виснет тишина. Она слышит, как шепот усиливается, и краем глаза замечает, как половина её команды переглядывается. В лицах отпечатывается страх. Карина едва давит ухмылку. Юджин останавливается посреди площадки, скептично выгибает бровь и оглядывает её. — Чего? — Давай махнемся? — повторяет она. — Синий мне не идёт. Юджин щурится на неё с секунду, но затем пожимает плечами и отдает ей свою майку. Карина с довольной усмешкой переходит на другую половину площадки. Это будет весело. Они встают, тренер что-то рявкает про пасы и командную работу, раздается свисток, мяч летит вверх, и Карина даже не пытается его поймать. Сразу уходит под свое кольцо. Юджин — центр, и пытаться выбить у неё мяч — бессмысленно и тупо. Выше головы не прыгнешь. Она знает это, но эта девчонка из её команды, имени которой она не помнит, всё равно пытается вместо того, чтобы просто уйти в защиту. Они теряют мяч, даже не получив его. Карина просто стоит на своём месте и ждёт. Мир держится на красивых словах. Где она это слышала, а? Конечно, они уходят вправо, потому что всем удобно вести мяч правой рукой. Она даже не дёргается, когда это происходит. Синие забивают первый мяч без особых потерь, и она видит, как эти пугливые девчонки слегка расслабляются. Она усмехается. Они только начали. Тренер что-то орёт, но она не слышит. Надо хоть посмотреть, что у них за команда. Карина сканирует красные майки и с ноткой удовлетворения обнаруживает Минни, подхватившую мяч для выброса из-под кольца. Отлично. Можно считать, что они уже выиграли. Всё, что ей нужно — это хороший пас. Она пробегает ближе к центру и смотрит ей прямо в глаза. Минни едва заметно кивает, а затем переводит взгляд в противоположную сторону — там стоит кто-то из фрэшеров, ожидая мяч. Смешно. Карина понятия не имеет, как их всех зовут, но эта девчонка действительно на что-то надеется здесь? У неё нет никаких шансов даже увидеть мяч, пока она на поле. Минни не даст ей пас, и Карина это знает. К сожалению, ей приходится обнаружить, что Юджин знает это тоже — её тень заставляет спину согнуться. Дерьмо. Она не сможет забить из-за неё, потому что эта девчонка действительно чертовски длинная. Придётся побегать. Раздаётся свисток, она делает рывок вперёд, мяч отскакивает от пола и моментально впечатывается ей в грудь. Юджин дёргается и чуть не налетает на неё, но — о, да — один-единственный шаг влево, разворот — и она уже далеко позади. Карина несётся вперёд, кто-то кричит, майки мелькают, синие, красные, но ей похер. Прямо под кольцом появляется Юци, но уже слишком поздно. Сетка глухо хлопает, и мяч жалко отскакивает от пола. Она глубоко вдыхает, смакуя свой успех. — Карина! Юна была открыта, — раздается вопль тренера. О, правда? Она ничего не отвечает. Мышцы начинают приятно гудеть. Синие пытаются разыграть атаку. Тренер орёт что-то вроде «держим зону», «плотнее», она не особо слушает. Всё, что ей нужно — это дождаться, пока они потеряют мяч. И когда они это сделают, она будет там, чтобы увидеть, как они облажаются. Её особо ничего не волнует. Мир, оглушенный этим эхом лжи, просто продолжает вращаться, пока она стоит где-то посередине. Балансируя на краю воронки, выстланной обещаниями, которые никто и не собирался выполнять. Карине хочется думать, что именно поэтому она ничего и никогда не обещает. Она не Господь Бог. Откуда она может знать, а? Синие застревают у центра. Теряют мяч. Она не просит пас. Она просто врезается в траекторию, пальцы чуют кожаную поверхность — и мяч оказывается у неё раньше, чем девчонки успевают моргнуть. — Карина! — орёт кто-то за спиной. Да, да, конечно. Один рывок. Второй. Третий. Паркет бьёт по стопам, дыхание свистит где-то сзади, но никого рядом нет. Юци вылетает наперерез, широкая, как шкаф, руки раскинуты, будто она способна перекрыть целую половину площадки. Она могла бы, да. Но не с ней. Карина улыбается — дерзко, зло — ноги скользят по паркету, будто она плывет, подбор, разворот, два шага, бросок. Прыжок — резкий, высокий, чистый. Сетка шипит, пропуская мяч. Сердце лупит в груди. Если она продолжит так носиться, ей не хватит дыхания. Может, права была Минджон — стоит бросить курить, а? Минджон. Будто это имеет какое-то значение. Она фыркает, но в горле всё равно что-то саднит. Неприятно. Как будто она засмеялась во время тяги. Да пошло оно. Она делает пару шагов назад, вытирая ладонь о шорты, будто пытается стряхнуть с себя мысли, которые налипают, как мелкие катышки с полотенца. Это раздражает сильнее, чем должно. Она не собирается об этом думать. Карина делает глубокий вдох, запах пота и лака прибивает мысли к полу. Хорошо. — Карина! — раздается вопль тренера. Она лениво переводит на него взгляд. — Хватит играть в одного. Продолжишь в том же духе — посажу на скамейку. Да, да. Конечно. Она молча уходит под своё кольцо, вставая в защиту. Синие уже выстроились для атаки. Кто-то из фрэшеров дает пас, мяч входит в игру. Синие ведут быстрым, плотным строем. Мяч у кого-то из мелких, и Карину раздражает каждое её движение. Слишком много уверенности. Слишком много спокойствия. Кому-то там кажется, что он может пройти через неё. Забавно. Кто-то кричит ей про заслон, но Карина уже смещается сама, перехватывая траекторию. Фрэшер с мячом шарахается от неё, как от костра, и сразу сдаёт мяч. Тот летит низко, она делает шаг, чтобы перехватить. Глухой удар о паркет. Короткий крик, мяч у капитана. Карина сворачивает в сторону, разгоняясь, потому что знает, что Юджин не пойдёт под кольцо. Она дождётся, пока они все перетолкаются, и затем сделает точный, ленивый бросок с трехочковой. Карина не даст ей даже остановиться. Она влетает в защиту, и Юджин действительно кажется ей лёгкой добычей. На полсекунды. Пока та не делает финт влево — быстрый, слишком даже — Карина дёргается за ней, разворачивается, чтобы перекрыть путь, и именно в этот момент их плечи встречаются. Они сталкиваются. Юджин теряет баланс и с глухим шлепком валится на пол. Карина путается в ногах и едва удерживает равновесие, пролетая вперед на несколько шагов. Визг свистка в её ушах — слишком режущий, высокий, раздражающий. Как будто кто-то специально целился в её перепонки. — Фол! Номер одиннадцать! Штрафные! Карина замирает. Сердце бухает в груди, как проклятое. Она рывком разворачивается в сторону скамеек. — Что за херня? — она почти не слышит свой голос. — Она сама вошла в меня. — Ты врезалась в неё, — сухо объясняет тренер, будто читает с бумажки. — Это фол. Без вариантов. Юджин поднимается, морщась, но кидает Карине короткую, почти довольную улыбку. Это бесит ещё сильнее, чем сам фол. Чёрт возьми, что она о себе думает? — Я встала раньше! — кричит она, отходя, но тренер даже не смотрит на неё. Ей хочется плюнуть на паркет. Кто-то подходит, дает Юджин руку, и она поднимается, стряхивая паркетную пыль с коленок. — Скажи это моему плечу, — с усмешкой говорит она. Карина так крепко сжимает челюсть, что зубы скрипят. — Что ты делаешь, а? — тихо, с шипением шепчет она. — Хочешь меня посадить? Таков твой гребанный план? Юджин лениво пожимает плечами. — А ты хочешь сесть? — слишком спокойно говорит она. — Потому что ты делаешь для этого всё. — Будешь учить меня играть? — Нет. Здесь и без меня полно желающих. Она уходит до того, как Карина успевает что-то сказать. Вдох. Синие спокойно выстраиваются вокруг трехсекундной зоны. Юджин подходит, легко прокручивает мяч в руках, делает пару ударов. Карина стоит на линии, руки на бёдрах, взгляд прожигает паркет. Сердце всё ещё колотится. Юджин бросает. Мяч входит чисто, беззвучно, как нож в масло. Сетка хлопает. Синие радуются. Тренер что-то выкрикивает про подбор. Карина делает вдох. Глубокий. Длинный. Злость пульсирует на языке, но она глотает её. Ты врезалась в неё. Да, конечно, легко сказать это, когда все разваливаются от любого прикосновения. Может, её гребанная проблема в том, что она — нет? Ей надо схватить мяч до того, как до него доберется Юци. Юджин делает еще пару глухих ударов для разминки, зал на мгновение замирает. Кровь стучит в ушах. Бросок — Чисто, с глухим шлепком сетки. Карина разочарованно выдыхает. Впервые в жизни она не прочь повозиться под кольцом, а? Может, Юци треснет ей локтем в нос во время борьбы, и она тоже сможет притвориться, что это фол? Было бы славно. Она представляет это. Кровь хлещет, все в ужасе, тренер отправляет её в медкабинет, она выходит из зала с разбитым лицом, как победитель. Встречает в коридоре кого-нибудь, может быть, хор уже закончился, ей задают вопросы, она отмахивается, и тогда… Но этого не происходит. Юджин забивает, потому что это единственное, что она делает хорошо, кроме того, что бесконечно раздражает её. Карина смахивает волосы со лба. Это всё начинает надоедать. Ей надо найти Минджон. Ей надо? Блять. Минни подхватывает мяч и окликает её до того, как зайдет под кольцо. — Я дам пас через Джиу, они уже встали в защиту. — И? — И? — Минни выгибает бровь. — Ты не пройдёшь. — Кто сказал? — Здравый смысл. Карина фыркает. — Видишь табло? — она не глядя тычет пальцем в экран. — Это всё моё. Минни встает на линии поля, мяч пару раз с глухим стуком ударяется о паркет. Она поднимает на неё взгляд и ничего не говорит. Карина закатывает глаза. Да, они все вокруг, они всё слышали, но в чем она, чёрт возьми, не права? — Скажи мне честно, Минни, — продолжает Карина, пока та отбивает мяч, разогреваясь. — Ты хочешь выиграть Чемпионат? Получить спортивную стипендию? Всё это дерьмо? — Конечно, хочу. — Тогда дай мне этот грёбанный мяч. Мяч влетает ей в руки так резко, будто Минни решила выбить ей ребра, но Карина только ухмыляется. Отлично. Это всё, что ей нужно. Мир сжимается до узкого коридора и шума, словно кто-то стянул её грудь узлом. Она протискивается, проталкивается к кольцу, задевая всех плечом, кто-то бросается ей под ноги, она лезет влево, вправо, руки, топот, чей-то крик, заслон, всё мешается, и чем больше, тем сильнее кровь стучит в ушах, сердце грохочет так же, как мяч под ладонью, тонкий, тихий звон, кожа пылает, и чем дальше, тем больше, и хочется вырваться, продраться, пробиться к кольцу, словно это всё, что ей нужно, словно звон от удара по стеклу — это лучший звук на свете, словно каждое очко — это новая доза в её крови, словно всё, чего она хочет — это уничтожить всех одним простым, точным движением, потому что они не имеют значения, потому что они только мешают ей, потому что плевать она хотела, что с ними будет, потому что они тупые и бесполезные. И затем — Столкновение. Щит кольца звенит, удар, хлопок сетки, мяч отскакивает от пола куда-то в угол. И свисток рвёт воздух так резко, что у неё звенит в ушах. Карина ртом ловит кислород. Всё тело кажется раскаленным. Как будто её облили расплавленным свинцом. Мышцы гудят, как зуд, как гул пчёл, где-то под кожей, кровь стучит в висках, горло горит, и узел в её груди наконец-то развязывается. Она делает ещё шаг — чисто по инерции — и только потом останавливается. Все смотрят на неё. Все. Фрэшеры жмутся друг к другу, как перепуганные зверьки. Она видит, как Юджин подходит и поднимает кого-то с пола. Адреналин лупит в груди. Её глаза ловят взгляд Минни. Она не успевает его понять. К ней идёт тренер. Тяжёлой, уверенной походкой. Без слов, без крика — и это сразу вспенивает её кровь. Он останавливается в двух шагах. Смотрит прямо в глаза. Долго. Слишком долго. — Что это было? — произносит он ровно, почти спокойно. Карина облизывает пересохшие губы. — Баскетбол. — Нет. Тон остаётся ровным. Кто-то громко шмыгает. — Это было заявкой на дисквал… — Это было эффективно? — перебивает она. — Все падают, чёрт возьми, это баскетбол, а не гребанный бадминтон… — Помолчи. Она замирает. Не потому, что испугалась. Потому что его тон такой… мягкий. Сдержанный. Как будто он говорит с ребёнком, который снова пихает пальцы в розетку. Ей хочется врезать кому-нибудь. — Я терпел твой стиль игры, — говорит он. — Я терпел твоё отношение. Но то, что ты делаешь сейчас — это не игра. Это тупое, бессмысленное силовое дерьмо, которое ставит под угрозу результативность всей команды. Она усмехается, наклоняет голову. — Команды? Вы называете это командой? — она окидывает взглядом площадку, не останавливаясь на лицах. — Когда они собираются рыдать каждый раз, когда кто-то… — Ещё слово — и ты вылетаешь с тренировки. Это уже почти шёпот. Она ощущает, как по позвоночнику пробегает что-то электрическое. — Окей, — цедит она. — Это считается за «ещё одно слово»? — Хочешь язвить? — Хочу, чтобы вы взглянули правде в глаза, — вырывается из неё почти рычанием. Она оглядывает лица за его спиной. Это идиотизм. Они не умеют играть, и все знают об этом. Как только начнётся сезон, она будет первой, кто выгрызет им победу. Как только начнётся сезон, они будут носить её на руках, потому что она принесла им на блюдечке все эти ебанные очки. Как только они выйдут на реальную площадку, им всем будет похуй, сколько раз она толкнула команду, которую они ненавидят, если это не засчиталось как фол. Их присутствие — это декорация, благодаря которой она может играть. Они должны это знать. Если они этого не знают — они полные идиоты. Голос тренера разносится по залу. — И в чём же, по-твоему, заключается эта правда? Она ядовито усмехается и переводит на него взгляд. — Коуч, — фыркает она таким тоном, будто ей приходится объяснять что-то пятилетнему ребенку. — Им нужны месяцы, чтобы научиться нормально стоять на паркете, а у нас первая встреча уже в этом месяце. Просто дайте мне, чёрт возьми, делать свою работу. Мгновение висит тишина. Она не смотрит на их лица, потому что не хочет. Руки чешутся. Раздражение так и кипит под кожей, а? Она пытается вспомнить, когда последний раз что-то выводило её настолько сильно, что ей хотелось сломать чей-нибудь позвоночник. Может, он сейчас выкинет её из команды. Ей плевать. Мать взбесится — о, да. Что они ей сказали? Ей нужен спорт, чтобы выправить академическую нестабильность? Смешно. Раздается голос: — Хочешь работать одна? Отлично, — тренер делает шаг назад и показывает на паркет. — Остаёшься после уроков. Каждый день. Зал, скамейки. Моешь всё. Неделю. Карина фыркает. — Вы серьёзно сейчас? — Нет. Две недели. Пауза. Что-то внутри неё щёлкает. Это даже не злость. Сначала — нет. Просто удивление. Две недели? За что? Она повторяет это в голове — две недели? — и даже не сразу понимает смысл. Слова как будто липнут к черепу, но не проникают внутрь. Две недели… мыть полы? Ей? После тренировок? Мысль повисает, как хлипкая вывеска в ветреный день. И вдруг — щёлк. Он серьёзно. Её губы искривляются. — Это наказание? — Это — последствия твоего поведения. Последствия. Ну да, конечно. Он хочет её наказать. За что? За то, что она тащит им всю игру, пока эти идиотки спотыкаются о собственные ноги? За то, что она единственная, кто понимает, что первая игра через грёбаные две недели? Про какие, блять, последствия говорит этот мудак? Последствия того, что она делает всю работу за них? Он вообще смотрел на табло? Тело становится горячим. Неприятно горячим. Шея словно деревенеет, и она выпрямляется, не сводя с него глаз. И что-то в его лице — спокойное, незыблемое, как бетон — лишь больше разжигает всё внутри. Горло сохнет. Внутри что-то уже бьётся о кости. — Вы, блять, издеваетесь? Она даже не знает, кого спрашивает. Потому что все молчат. Юджин не сводит с неё глаз, поджимая губы, как будто она хочет что-то сказать. О, ей лучше бы заткнуться нахрен и засунуть всё это капитанское дерьмо себе в задницу. — Свободна сегодня. Карина фыркает. Хорошо. Она делает шаг назад. Ощущает под подошвами шершавость паркета. Привычную. Утешающе знакомую. Ноги запинаются о мяч. Она его поднимает. Вращает в ладони. И резко швыряет его в щит. Мяч летит, как выпущенный из пушки. Удар — гулкий, яростный, как взрыв. Щит содрогается. Прожилки металла дрожат. Сетка дёргается. Тишина опадает на зал бетонной плитой. Ей плевать. Тренер что-то говорит ей вслед, но она уже не слышит. В ушах звенит от удара, пульс лупит, как будто мяч влетел ей прямо в голову. Шаги гулко отбиваются по паркету — слишком громко, слишком резко в этой звенящей тишине, но она не может идти тише. Медленнее. Как будто если она остановится — хоть на мгновение — злость догонит её и сожжёт до костей. Карина проходит к своему шкафчику и достает рюкзак. Блеклый флуоресцентный свет режет глаза, заставляя ее чувствовать себя так, будто она застряла в больнице. Или в морге. Или типа того. Недалеко от правды, а? Здесь всё мертво. Она рывком стягивает майку через голову, швы трещат. Швыряет в рюкзак. Следом шорты. Кожа горит. Ярость гудит под кожей, раздражая еще больше, напоминая о том, что она не дала ей выйти полностью. Карина со звоном захлопывает свой шкафчик. Рубашка мерзко липнет к телу, но она не хочет идти в душ. Только быстрее убраться отсюда к чертовой матери, пока они не заполонили раздевалку своей бессмысленной, тупой болтовней, которая действует ей на нервы, всеми этими маленькими разговорами, нелепыми, пустыми, заставляющими их выглядеть еще более тупыми, чем они все, пожалуй, есть. Она снимает кроссовки и закидывает их в рюкзак. Натягивает штаны, ботинки, руки дрожат от злости, и ебанные шнурки не хотят завязываться. Блять! Она пинает рюкзак и садится на скамейку. Что это за херня? Её выводит из себя сама мысль о том, что кто-нибудь может увидеть её сейчас. Потому что они все подумают — о, конечно, это единственное, на что им хватит мозгов, — что она расстроена из-за тренировки, из-за слов тренера, обижена, унижена, и всё в таком духе, но ей похуй, и похуй настолько, что это почти пугает. Нет. Дело не в этом. И она знает об этом. Ей хочется вцепиться в чье-нибудь горло, и она точно знает, каким оно будет. Шнурки завязываются узлом таким тугим, что кожа скрипит. Она должна уйти. Просто уйти. Плевать на всех. Плевать на этого мудака-тренера. На этих плаксивых фрэшеров. На Юджин, на её раздражённую рожу, на весь этот ебанный зал. Она хватает рюкзак и застегивает молнию. Куртка слишком тяжелая на её плечах. Коридор встречает её шумом. Гул голосов, эхо шагов, чей-то смех. Из-за поворота хлынула толпа — хористы вываливаются из репетиционной, целой стаей. Карина невольно останавливается, пропуская их, сама не зная зачем, но её пульс вдруг подскакивает. Разноцветные папки в руках, кто-то поёт под нос, кто-то ржёт, кто-то жалуется на распевки. И в центре этого потока — Минджон. Обычная. Спокойная. Она мелькает на повороте всего несколько секунд, но Карина видит каждую из них. Распущенные светлые волосы прилипли к шее, прямо за воротом белой, выглаженной рубашки. Шнурок её красных кед почти развязался, готовый вот-вот собрать всю пыль с пола. В руках болтается плащ. Из-под юбки торчат тонкие, худые ноги, и гладкие бедра, из-за которых Карина едва давит в себе желание сглотнуть. Минджон поправляет ремешок сумки и входит в общую струю, даже не замечая её. Как будто Карина — ещё одна тень на полу. Она замирает. Она не видела её три дня. На секунду ей даже кажется, что воздух вокруг становится плотнее. Как будто её только что ударили под дых. Под кожей разливается что-то горячее, как адреналин, как если бы она была готова вот-вот ввязаться в драку. Карина судорожно соображает, взяла ли она с собой чертовы таблетки. Она могла и не взять. Сегодня у них не было общих уроков. Но она всё равно хочет её позвать. Что-то сказать. Детка. Минджон. Или хотя бы эй. Или стой. Но вокруг слишком много людей. Она отмирает и делает шаг вперёд, затем второй, третий, и вот ускоряет их, но даже не пытаясь догнать, а как будто просто стремясь сократить расстояние; она почти догоняет толпу, и кончики пальцев уже покалывает, потому что еще пара шагов, и она заденет её плечо, и она может представить это — как Минджон вздрогнет, резко обернется, на её лице — смесь испуга и замешательства, а затем оно сменится раздражением, и Карина усмехнется, потому что — конечно, она всегда такая, — всегда делает вид, что она её бесит, что ей ничего не надо, а потом Карина целует её, и все её слова испаряются, остается только бессвязный, нескончаемый звук, льющийся из её милого рта рваными, неразборчивыми слогами, но — Кто-то выходит из-за угла прямо перед ней. Щёлкают каблуки, запах духов и раздражающий, приторно-милый голос: — Карина? О, класс, ты мне нужна! Ичжуо. Конечно. Естественно. Всегда не вовремя. Карина резко тормозит — почти налетает на неё. Ударяет пятками в пол. Сердце сбивается с ритма. — Что? — коротко бросает она, оглядывая её. Ноги топчутся на месте от раздражения. — Ты забыла у Эри зажигалку, а она не хранит дома такое дерьмо, и я хотела сказать, чт... — Да. Отлично. Спасибо, — она смотрит мимо неё. Мимо плеча. Туда, где мелькает макушка Минджон, растворяясь в толпе. Ичжуо морщит нос. — Ты… окей? Куда-то торопишься? — Нет. Да. Слово падает на пол, как свинцовый груз. Минджон выходит из толпы. Скользит дальше по коридору. К выходу. Карина делает полшага — почти непроизвольно. Но Ичжуо всё ещё стоит перед ней, треплет языком про вечеринку, про учебу, про всякое дерьмо, про что угодно, что не имеет значения. Каждая лишняя секунда её болтовни режет по нервам. Каждая лишняя секунда её болтовни всё больше отдаляет Карину от того, что ей нужно, блять, прямо сейчас. — Ичжуо, — Карина наконец выдыхает так, будто слова ей приходится выталкивать сквозь зубы. — Это всё? — Эм… да? Если ты торопи... — Пока. Она почти проталкивается мимо неё, задевая её плечом, и выходит в коридор, но — поздно. Минджон уже у дверей. Тянет за ручку. Выскальзывает наружу. Короткая вспышка холодного шума с улицы — и она исчезает. Карина стоит неподвижно. Пальцы сжимаются на лямке рюкзака так, что ткань жалобно поскрипывает. На мгновение ей кажется, что сегодня всё — буквально всё — ускользает, блять, прямо из её рук. Игра. Контроль. Люди. Собственные мысли. И нет ни одного способа это остановить. Она не оборачивается, чтобы проверить, всё ещё ли Ичжуо стоит в коридоре, пялясь ей в спину и наблюдая за тем, как она только что куда-то торопилась, а теперь стоит посреди полупустой школы, как придурок. Ей похуй. Голова как будто вот-вот развалится на кусочки. Она медленно шагает к выходу. Воздух холодный. Всё утро шел дождь, и ветер ударяет ей в лицо сразу же, как она выползает наружу. Щурится. Солнца нет, но этот ледяной тусклый свет всё равно режет ей глаза. На парковке почти нет машин. Кроме неё. Она делает из ладони козырёк, потому что это бесит, потому что какого хрена здесь так ярко, потому что Минджон идёт к машине Джимин и исчезает внутри. Они так далеко, что Карина не слышит даже хлопка дверцы. Только видит, как потрепанная Тойота выезжает с парковки и исчезает за деревьями. Рука тянется в карман, чтобы написать Джимин, эй, сестрёнка, а меня ты не хочешь подбросить до дома?; бросать у вас хорошо получается — но она останавливает себя в последний момент. Челюсть сжимается, телефон в ладони тоже. В тупой башке столько мыслей. Она чувствует их. Как будто в её мозгу стоит какая-то стена, и они все гудят где-то за ней. Как в каком-то фильме ужасов про насекомых или подобное дерьмо. Причем стена не бетонная. Да, может быть, она такая, но как будто она не упирается в потолок, а? Как будто потолка вовсе нет. Как будто этот гул, это давление с обратной стороны вот-вот может обрушить эту стену ей прямо на голову. И Карина даже не знает, что сделает. Побежит? Позволит стене расплющить себя на грязном асфальте? Позволит мыслям раздавить себя? Или будет бегать от них до конца жизни? Она снова сует руку в карман, на этот раз чтобы достать сигареты. Сует одну в рот. Шарит по штанам, по куртке в поисках зажигалки. Её нет. Конечно, её нет, блять. Ичжуо. Ты забыла у Эри зажигалку, а она не хранит дома такое дерьмо. Эри. Ещё одна проблема. Она могла бы пойти в ближайший магазин и просто купить эту чертову зажигалку, но по какой-то гребанной причине она разворачивается и возвращается в школу. Она не была сентиментальной. Но просто она спиздила её у своего папаши, когда он бухой валялся на их диване с сигаретой в руке и планировал, видимо, сжечь весь их дом к чертовой матери. Ей нравилась эта зажигалка. В ней было что-то… м-м-м… Что-то. Ей нравился факт, что она стащила её у него, а он даже не заметил этого. Никто и никогда не замечал. К тому же, она была удобной — не гасла на ветру и всё такое. Интересно, заметила ли Минджон? В коридорах пусто, так что она стягивает рюкзак с плеча и роется в нем. Таблеток нет. Хорошо. Она возьмет их завтра. Завтра у них это тупое ментальное дерьмо, созданное для того, чтобы легально ныть, которое люди почему-то называют психология, как будто душа действительно существует и может быть научно описана. И вообще как-то описана. Это она заставила её забрать у Ичжуо свою гребанную зажигалку? Карина на секунду думает, что, наверное, это хорошо, что она не проебала её где-то на газоне Минджон в тот день. Утро. Ночь. Она блуждает по коридорам какое-то время, но в школе уже пусто. Ладно. Она достает телефон и открывает переписку с Ичжуо; ты ещё в школе? — печатают её пальцы. Нога нервно стучит по полу. Нервно стучит? Почему вдруг нервно? Она отправляет сообщение, и внезапно лязгают ключи. Карина оборачивается и видит, как тренер закрывает зал, и вдруг остро чувствует сигарету в своем рту. Блять, дерьмо… Она быстро вырывает её из губ и сует в карман. Он подходит к ней, и его прищур так и кричит о том, что он всё видел. Карина едва сдерживается, чтоб не закатить глаза. — Ты помнишь про свою работу? — спрашивает он, когда приближается к ней. Останавливается около. — Какую, — ещё, блять, — работу? — Спецзадание. Индивидуальная программа тренировок. Она щурится на него. — Карьерный рост. — Вы про то, чтобы сделать из меня гребанную уборщицу? — Все с чего-то начинают, — спокойно говорит он. — Ты начинаешь с этого. Завтра. И чтоб я больше не видел этого дерьма. Он тычет пальцем ей в рот и уходит до того, как она успевает ещё что-нибудь сказать. Карина закатывает глаза. Телефон бренчит. Ичжуо пишет, что она в актовом зале. Карина вздыхает и плетётся туда. Ей хочется забрать свою зажигалку и поджечь это чертово место.              

---

              Иногда она думает об этом. Это не что-то, на чем её мозг циклится до такой степени, что оно сжирает её без остатка. Нет. Это просто мысль. Она маячит перед глазами, как мошка. Немного бесит. Немного заметна. Невозможно поймать. В такие моменты она оглядывается на свою жизнь. Точнее, нет. Скорее, смотрит сквозь замочную скважину. Подглядывает. Видно какие-то крошечные куски, кто-то мелькает за дверью. Вот ей впервые в жизни попал в руки мяч. Старая, ободранная баскетбольная площадка на окраине, до которой не добрались придурки из Городского департамента парков и зон отдыха. Солнце поднимается адски высоко и опускается адски медленно. На их засранной кухне сидят какие-то орущие мужики, в доме воняет разлитым пивом и мочой. Вот она трахает пальцами какую-то девчонку в школьном туалете, потому что ей стало скучно на биологии. Она слишком громко и слишком высоко стонет, и у Карины от этого бесячего звука уже болит голова. Вот она дерётся с кем-то на Чемпионате штата и её дисквалифицируют до конца сезона. Она фыркает. Потому что выиграла. Вроде. В этой скважине постоянно что-то происходит. Но она стоит за ней. За этой дверью. Она не в этой комнате. Она снаружи. Между ней и тем, что там происходит — стена. Она даже что-то слышит, но голоса приглушенные, и никто не знает о том, что она всё ещё здесь. И она никогда не может понять, кто из них по-настоящему заперт. Карина делает последнюю тягу и бросает окурок на землю, вдавливая его ногой во влажную почву. Дым медленным облаком расползается вокруг неё. Воздух влажный, тяжелый. От мусорных баков воняет. Она пытается вспомнить, с какого момента прячется в этом лесу. А, точно. Эри затащила её сюда, потому что ей нельзя спалиться, видите ли. И она так и ходит сюда. Потому что она стоит там, видит всё, всех, вся парковка и крыльцо школы перед её глазами, но её не видит никто. Дым постепенно рассеивается. Какой-то придурок прям возле съезда зажимает возле своей тачки свою девушку, и зажимает так, что Карина готова поклясться, что её грудь не в восторге. Она могла бы лучше. Хотя ей не нравится большая грудь. Ещё одна маленькая вещь о Минджон. Она тяжело вздыхает и выходит на парковку, путаясь ногами в траве и опавших ветках. Девчонка сразу отпихивает этого пацана, замечая её, и до него доходит спустя целую вечность. Он, наконец, отлипает от неё. Карине хочется прокашляться, просто чтобы посмотреть, как они отреагируют, но это уже слишком. Она возвращается в школу. Всё или ничего, а? Она знает, что сейчас будет. Иногда она думает — если смотреть через эту замочную скважину, то, может быть, и правда легко перепутать, кто где заперт. Откуда она знает, что стоит снаружи, а? Эта стена всегда казалась ей чем-то неизбежным, вроде дыхания. Есть — и ладно. Нет — уже похуй. Но в какие-то дни… по какой-то гребанной причине, вот как сегодня — она ощущает её чуть сильнее. Чуть крепче. Как будто кто-то изнутри этой комнаты тихо постукивает по двери. Она трясёт головой, сбрасывая мысль, и толкает дверь школы плечом. Сразу наваливается шум. Кто-то хлопает дверцей шкафчика, кто-то орёт через весь коридор, мудаки-бейсболисты пытаются отобрать рюкзак прикола ради у какого-то девятиклассника, и Карина бы заехала кому-нибудь плечом, если бы у неё не было дела. О, да, оно было. И они не имели с ним ничего общего. Возле стенда с объявлениями визжит толпа девчонок. Потолок будто вибрирует. Душно, пахнет потом, слишком сладкими духами, чьим-то буррито прямо из столовой — всё перемешано в один плотный, размазанный, липкий воздух. Она идёт сквозь эту массу так, будто разрезает её плечами. Периодически лавируя, будто она катится со скалы на гребанном сноуборде. Кто-то пихает её плечом, нарочито сильно, и её шаг сбивается, а взгляд моментально устремляется вперёд в поисках жертвы. Мимо пробегает Юджин. Юбка под ней искрится, длинные ноги отмеряют коридор, в руках зажата стопка тетрадей, рюкзак лениво болтается на плече. Она оборачивается, бросает ей широкую, донельзя самодовольную улыбку и машет напоследок ладошкой, будто они в детском саду. Вот сука. Карина стискивает зубы и давит вздох. У неё сегодня не то настроение. А какое у неё сегодня настроение, кстати? Она понятия не имеет. Она перешагивает через чей-то рассыпавшийся учебник. Проходит мимо парочки, которая целуется так громко, что слышно за три метра. Мимо актеров, которые спорят у своего стенда, мимо тех, кто фоткается на фоне своего шкафчика, мимо хористов, которые распеваются прямо на ходу. И среди всего этого хаоса, шума, тел, запахов, голосов — только одно остаётся постоянным. Её собственный шаг. Твёрдый. Ритмичный. Тяжелый. Она подходит к кабинету. Класс тихо гудит. Карина заходит почти последней, трещит звонок, дверь хлопает громче, чем она хотела, но ей похуй. Все оборачиваются. Несколько человек удивленно дёргают бровью. Она проходит между партами и швыряет рюкзак под стол. Минджон уже сидит. Ровная спина. Руки сложены на столе. Идеальное, почти идеально кукольное лицо. Ничего в нем. Она смотрит в тетрадь, и только кончики пальцев цепляют уголок бумаги, будто она думает о чём-то. Облизывает губы. Язык всего на секунду мелькает снаружи, чтобы затем снова исчезнуть. У Карины что-то стреляет внутри. И на секунду — всего на одну секунду — она ловит себя на том, что, может быть, ждала чего-то другого. Какого-то взгляда. Не радости, конечно, она не совсем сошла с ума. Может быть, какого-то узнавания? Паники. Отвращения. М-м… злости. Ничего. Минджон пялится в свою тетрадь, будто эта бумага — единственное, что существует в комнате. Учитель, мистер Кэмпбелл, которого она запомнила только из-за гребанного супа, хлопает в ладоши три раза — громко, уверенно, так, будто пытается согнать ворон с могильной плиты, и только после этого Минджон поднимает взгляд. Карина не сводит с неё глаз. — Окей, ребята, возвращаемся, — говорит Кэмпбелл.— Убираем телефоны. Перестаем обсуждать чей-то дурацкий ТикТок. У нас сегодня мост между тем, что мы уже прошли, и тем, куда мы двигаемся дальше. Карина закатывает глаза и хрустит суставами пальцев — чисто чтобы занять руки. Она бросает быстрый взгляд на доску. Раздел 2 — Познание: Мышление, Решение проблем, Когнитивные искажения. Мистер Кэмпбелл берёт маркер и поворачивается к классу. — В прошлый раз мы закончили говорить о когнитивных искажениях. Вывод номер один: человеческий мозг — это потрясающий, но ленивый мешок попыток сэкономить энергию. Вывод номер два: мы ошибаемся гораздо чаще, чем нам кажется. Несколько человек смеются. Минджон не двигается. Карина смотрит на неё. Слишком долго. Она сидит совсем рядом с ней. Через проход справа. Но смотрит куда угодно, только не на неё. Карина ловит себя на том, что её это даже не бесит. Ей просто… любопытно. Что происходит в этой маленькой голове, а? Прямо сейчас. Ей действительно всё равно, и под кожей всё так же, как на ней — ровно, спокойно, немного скучающе, или там стоит гул — как в улье? Мистер Кэмпбелл продолжает: — Но вот в чём фокус, — Карина слышит, как он щёлкает маркером. — Мы не одинаковы. А значит, мы не одинаково ошибаемся. Кто-то чаще прыгает к выводам. Кто-то цепляется за первоначальную информацию. Кто-то зацикливается на плохом опыте. Кто-то, наоборот, всё игнорирует. И вот тут возникает вопрос… Шуршат листы. — Почему? У неё удивительное лицо. Карина думает, что есть в нем что-то крошечное. Как котенок, которого хочется сжать руками. Бледная кожа. И то, как она наносит пудру, чтобы спрятать веснушки. Или не спрятать. Карина без понятия. В любом случае, их почти не видно отсюда. Только парочку на носу. Волосы падают на плечи кривыми, большими кудрями, и мышцы ходят под кожей шеи всякий раз, как она сглатывает. И губы. Блять, губы. Такие мягкие, и липкие от тинта, издают такие прекрасные, маленькие звуки, которые она просто обожает. И глаза. Чаще внимательные, изучающие. Полные слёз. — Почему люди склонны к разным видам ошибок? Может ли это быть связано с фундаментальными особенностями личности? Мистер Кэмпбелл начинает ходить по рядам. Карина непроизвольно подаётся вперёд. Ей приходится отвлечься от своего маленького исследования. — Сегодня мы проведём небольшо… Вау, Карина Ю, — он останавливается около её парты. — Рад, что вы посетили нас. Ваш опросник Big Five. Карина поднимает бровь. Он сует ей лист. О, прекрасно. Минджон получает свой лист тоже. Берёт его аккуратно, как будто это что-то хрупкое, что может сломаться от любого прикосновения. — Вы пока что не должны знать, что означают эти пять факторов, — продолжает мистер Кэмпбелл, его голос становится тем глуше, чем дальше он уходит вглубь класса. — Мы обсудим теорию позже, когда получим ваши результаты. Сейчас же ваша задача — честно ответить на вопросы. Он делает паузу. — Честно. Не пытайтесь выглядеть лучше, хуже или правильно. Несколько человек нервно фыркают. Кто-то прячет смех. Карина смотрит на Минджон, скашивая глаза. Честно. Точно. Это прям для неё. Кэмпбелл раздает последнюю стопку и возвращается к своему столу. — Работаете в парах. Сосед справа — ваш партнёр. Если справа пусто — берите того, кто ближе. Карина поворачивает голову. Ухмылка медленно расплывается на её губах, и она ничего не может с этим поделать. Минджон сидит справа. Класс начинает шуметь, потому что все сдвигают парты, или стулья, пересаживаясь к своим соседям. Поднимается хаос. Только Карина не двигается с места, не сводя с неё глаз. Может быть, ей кажется, но после этих слов в её идеально ровном лице словно что-то трескается. — Я дам вам десять минут на заполнение теста и подсчёт, и ещё десять — на обсуждение. Потом мы разберём результаты, — продолжает Кэмпбелл. — И, пожалуйста! Повторяю ещё раз. Отвечайте честно. Это не на оценку. Оценивать вашу личность начнете сами и молча, когда будете в моем возрасте. Кто-то хихикает. Карина смотрит на Минджон. Как дёргается её горло, когда она глотает с каждой минутой всё чаще и чаще. Прекрасно. Значит, она понимает, что происходит. Карина фыркает и берёт листок. Пробегается глазами по вопросам. 1. Я не тревожный человек. 2. Мне нравится, когда вокруг меня много людей. 3. Я не люблю проводить время, мечтая о чем-то. 4. Я стараюсь быть дружелюбным с каждым, кого я встречаю. 5. Я содержу свои вещи в чистоте и порядке. 6. Я часто чувствую, что я хуже других. Она усмехается. Это будет интереснее, чем она думала. — Вау, детка, — шепчет она, наклоняясь в проход, ближе к Минджон. — Этот опросник прям для тебя. Минджон рядом молча щелкает ручкой и склоняется над тестом. Её лицо ровное. Выражение холодное, и Карина мгновение не может поверить, что видела в выходные именно этого человека. Но её крошечное тело всё дрожит от частых вздохов. Карина встает и хватает свой стул, подставляя его рядом с её партой. Минджон поднимает на неё взгляд — глаза огромные, в них мгновение плещется что-то, похожее на ужас и панику, и она чуть приоткрывает рот, будто хочет что-то сказать, но с глухим звуком захлопывает его обратно. Едва заметно мотает головой и отводит взгляд, склоняясь над тестом. Карина плюхается, листок уже помялся в её ладони. Их ноги переплетаются под столом. Едва-едва. Прикосновение маленькое, почти неуловимое, почти ненамеренное — там мало места, если бы кто-то захотел упрекнуть её в этом, и Карина знает, что не то чтобы делает это специально. Но это работает. Минджон дышит чаще, так часто, как будто ей воздуха не хватает. Очень похоже на то, что было ночью. Она ведь не развалится на части прямо здесь и сейчас, а? От её касания? В тот день она мечтала об этом. Пожалуйста, не уходи. Пожалуйста. Пожалуйста. Липла к ней, как будто мир рухнет, если Карина перестанет его держать. Её держать. Минджон прячет ноги под своим стулом, разрывая прикосновение, и быстро ставит «безразлично» рядом с первым вопросом. Карина едва слышно фыркает, наклоняется и заглядывает в её листок с таким видом, будто у неё нет своего под носом: — «Я не тревожный человек». Она вскидывает бровь и тихо усмехается. — Правда? — шепчет, снова наклоняясь к Минджон, почти нос к носу. — Ты это отмечаешь как правду или как мечту? Её щеки заплывают краснотой, и это уже не пудра. Но Минджон не отвечает. Только щёлкает ручкой. Ритмично и ровно. Хорошо. Карина читает свой тест. Мне легко рассмеяться. Да, конечно. В мире дохуя забавных вещей. Я стараюсь всегда придерживаться одного и того же способа делать что-то. Нет, нахера? Я часто ссорюсь с членами моей семьи и знакомыми. Это одна из забавных вещей. Я всегда могу задать себе хороший темп в моей работе. Да. Я иногда чувствую, что «разваливаюсь» на части, когда бываю в сильном напряжении. Она косится на Минджон. Рядом с последним вопросом уже красуется отметка 0. «Безразлично». Она что, прикалывается над ней? Я не считаю себя очень радостным человеком. Может быть. Меня увлекают образы, которые я нахожу в искусстве или природе. Похуй вообще. Некоторые люди считают меня эгоистичным и себялюбивым. Карина тихо усмехается. Я не являюсь дисциплинированным человеком. Ещё один смешок. Я редко чувствую себя несчастным. Она снова смотрит на Минджон. «Безразлично». — Детка, — шепчет она, — ты же в курсе, что смысл психологических тестов в том, что ты отмечаешь в них правду? Минджон замирает на секунду, но не смотрит на неё. Кадык на её горле дергается, когда она сглатывает, губы сжимаются в тонкую полоску. Потом она так же молча возвращается к листку. Карина делает вид, что пишет, но продолжает: — «Я часто чувствую себя беспомощным и хочу, чтобы мои проблемы решил кто-то другой», — читает она. — Ха. Кто-то действительно отмечает «согласен»? В каком мире живут эти люди? Наконец, раздается злобное шипение: — Ты можешь заткнуться? Карина поднимает на неё взгляд. Удовлетворение разливается по её венам, как виски. — О, ты умеешь разговаривать? — вскидывает она бровь. — Просто решай свой гребанный тест. — Что ты отметила? Безразлично? — Карина. — А как тебе этот: мне часто бывало стыдно. Дай угадаю… Минджон резко поднимает руку, окликая учителя. — Мы закончили. Карина невольно выпрямляется, хватаясь рукой за край парты. — Мы ещё ничего не обсуди… Минджон уже встаёт и бросает, не глядя: — Нам не о чем разговаривать. Она произносит это так спокойно, что Карина чувствует, будто перед её носом захлопнули дверь. Минджон проходит мимо и сдает свой листок. Кэмпбелл берёт её тест, мельком смотрит, кивает. — Мистер Кэмпбелл… — вдруг заговаривает она, не громко, но достаточно, чтобы тот, кто следит, услышал это. Голос ровный, но Карина видит, как её пальцы вцепились в края юбки. — Можно выйти? Он кивает сразу, без вопросов — как делают учителя с отличниками, без необходимости выслушивать причины. — Конечно. Возьми пропуск, — он протягивает ей большую ламинированную карточку на шнурке. Он улыбается — почти по-отечески. Карина фыркает. Минджон берёт пропуск, шепчет тихое «спасибо» — и уходит лёгким, чересчур медленным шагом, как будто контролирует каждое свое чертово движение. Карина видит, как дверь закрывается за её спиной. Она выжидает паузу. Потом резко поднимает руку, будто её дёрнули за ниточку. — Мистер Кэмпбелл, — говорит она, не вставая с места. — Можно тоже выйти? Он даже не поднимает глаз от своих листов. — Нет. Карина моргает. — Почему? Он медленно поднимает взгляд, сложив руки на столе, словно собирается сделать ей официальный выговор. — Потому что, — произносит он, — если я выпущу тебя, Карина Ю, то ты не вернёшься. Пара человек рядом прыскает от смеха. Карина фыркает. Идиоты. Они думают, что это остроумно, а? Кэмпбелл продолжает: — И если я каждый раз буду отпускать тебя «в туалет», ты официально проведёшь в туалете больше времени, чем в моём классе. Это не то когнитивное искажение, которое я буду повторять из раза в раз. Кто-то снова смеется. Карина закатывает глаза и переводит взгляд на этих шутников. Они замечают её внимание и тут же прячут лица в бумажке с тестом. Она пробует еще раз, более вежливо, чёрт возьми. — Мне действительно надо. — Стоп, — он поднимает палец вверх. — Я знаю этот тон. Это тон человека, который хочет уйти, потому что его партнёр сбежал первым. Ответ: нет. Сиди и заканчивай тест. Кто-то в классе снова хихикает. Карина сжимает губы в узкую линию. — Великолепно, — шипит она себе под нос и возвращается к гребанному тесту. Лист в руках чуть мнётся, пальцы дрожат — но не от волнения. Её раздражение уже кипит, стекая по позвоночнику горячими каплями. Она бросает взгляд на дверь, где только что исчезла Минджон. Ну конечно. Конечно, она сбежала. Карина шумно выдыхает и снова смотрит на тест. «Я часто чувствую себя беспомощным…» Потрясающе. Она вдавливает ручку в бумагу так, что та почти рвётся.              

---

              Минджон возвращается за пару минут до того, как трещит звонок. Карина уже сидит на своем месте, почти зевая, потому что вся эта болтовня про психику и прочее дерьмо утомляет её. Это всё бред. Не существует никаких искажений. Никаких моделей поведения. Существует только хуйня, которую люди рассказывают сами себе, чтобы хорошо спать по ночам. Что рассказывает себе Минджон, а? Она невольно вновь возвращается к этому. Таблетки в её рюкзаке ощущаются так, будто они подсвечиваются, и любой может заметить их на самом дне. — Да, вас будет тянуть писать «безразлично», — раздается в классе голос Кэмпбелла. — Да, это безопасно. И да — именно поэтому это ничего не значит. Пара человек смеется. — Я напомню, — продолжает Кэмпбелл, проходя между рядами, — что мы изучаем когнитивные искажения — как мозг искажает информацию, чтобы нам было легче жить с самими собой. Так вот, — он поднимает листок, не глядя конкретно на чьи-то ответы, — уклончивые варианты вроде «нейтрально» — это тоже искажение. Самообман. Избегание. Попытка выглядеть «нормально». Что бы это ни значило. Он отходит к столу, поднимая чашку с кофе. — А теперь собирайтесь. Скоро будет звонок. Обсудим всё на следующем уроке. Шум поднимается моментально. Дверь открывается, и Карина едва замечает, как Минджон возвращается в класс. Быстрым, ритмичным шагом — прямо к своей парте, взгляд в пустоту. Через минуту трещит звонок. Стулья скрипят. Кто-то уже толкает дверь. Кто-то спорит, сколько «безразлично» считается «честным». Кто-то спрашивает про домашку. А Минджон — исчезает. Она хватает сумку и выходит так быстро, что Карина не успевает понять, в какую сторону она ушла. И это уже бесит. Карина поднимается, швыряет стул под стол так, что тот едва не падает, и собирает рюкзак. Внутри всё ещё горит, слишком горит: от нетерпения, от чертового теста, от того, что Минджон ведёт себя так, будто они — ничто, а она — никто. Мозг зачем-то подкидывает ей это. Ты пустышка. Как будто ей плевать. Безразлично. Она крепко сжимает лямку рюкзака. Это тоже когнитивное искажение? Карина злобно выдыхает сквозь зубы и выходит в коридор. Народу еще не так много, урок только закончился. Она мотает головой то вправо, то влево, выискивая её крошечную фигуру. На мгновение в ней стреляет что-то, похожее на панику. Это первый раз, когда они, блять, увиделись за эти дни. Перекинулись хотя бы парой слов. Она не может упустить эту возможность. Ей надо найти её. И тут она видит. Минджон почти скрывается за поворотом, но Карина ловит её светлые волосы в последний момент. Немедленно направляется следом. Куда она идет, чёрт возьми? Это не в сторону выхода. У неё сегодня снова хор? Какое-то еще дерьмо? Чем она вообще занимается, помимо этого? Занимается ли? Карина как-то видела, как у неё под кроватью торчала рукоятка чего-то, похожего на ракетку. В коридоре нарастает гул, как при взлёте самолёта. Толпа сжимается, растекается, закручивается потоками — и Карина проталкивается сквозь неё, будто идёт по реке против течения. Минджон впереди. Это несколько ярдов. Прям как тогда, а? Только на этот раз Карине приходится заткнуться нахер. Они в школе. Она ломается между тем, чтобы плюнуть на всё и догнать её, и между тем, чтобы просто следовать дальше и посмотреть, куда её заведут. Карина думает, что если сейчас из-за поворота вылезет, как чёрт из табакерки, какая-нибудь Джимин — она за себя не ручается. Эта мысль почти подстегивает её шагать быстрее. Догнать её до того, пока кто-нибудь снова не появится и не разрушит все её планы. Но никто не попадается им на пути, и в какой-то момент Минджон сворачивает в сторону, заходя в актовый зал. Хм? Карина доходит до двери и выжидает пару минут, со скучающим видом прислонившись к стене. Время от времени кто-то проходит мимо неё, кто-то открывает дверь и заходит внутрь, и она замечает только то, что внутри довольно темно. Потом она заходит. Толкает дверь плечом. Зал встречает её прохладой и темнотой. Только сцена залита тёплым техническим светом. Остальное тонет в полумраке: ряды кресел, тяжелые бархатные шторы, металлические балки под потолком. Немного пахнет пылью. Карина замечает её. Минджон сидит в первом ряду, почти под сценой, согнувшись над программкой или какой-то другой ерундой. Свет со сцены путается в её волосах, и они — эти бледные, тонкие, мягкие пряди, — вспыхивают светом, словно одуванчик перед тем, как разлететься по ветру. Карина проходит между рядами. Тихо. Выбирает место. Не в первом ряду — это было бы слишком кричащим. Но и не далеко. Пятый ряд. Почти напротив неё. Кидает рюкзак на соседнее кресло. Плюхается. Расслабляется, закидывает руки за спинку, подкладывая под шею. Вытягивает ноги. И смотрит. Просто смотрит ей в затылок. Горло немного сушит. На сцене кто-то шаркает ногами. Один из организаторов, видимо — какой-то пацан, очки, футболка с логотипом Tri-M — подзывает Минджон. — Минджон, давай тебя сначала. Нам нужно проверить оборудование, — говорит он, лениво жуя жвачку. — Микрофон три. И после тебя — секция струнных. Карина видит, как она кивает — коротко. Собранно. Почти механически. Встает, откладывает лист. Переходит к сцене быстрым шагом. Поднимается. Движения легкие, почти невесомые, но Карине почему-то кажется, что её коленки дрожат. Минджон подходит к микрофону. — Можно… — её голос глухо отражается по залу, чересчур высокий, почти робкий. Она кашляет. — Можно я проверю порядок? Сначала вступительное слово, потом номинанты?.. — Да-да, — машет рукой парень. — Мы по таймингам уже всё утвердили. Ты поёшь в середине программы. Сейчас просто тест. Чонину надо уходить, поэтому… Мы отыграем вашу часть, и вы можете быть в целом свободны. Она кивает. Карина облизывает губы. Почему-то она не может избавиться от чувства, что это шоу — всё для неё. Хотя Минджон даже не заметила её. Она единственный зритель в зале. Все остальные сидят в первых рядах и с листами. На сцену выходит какой-то парень. Он робко улыбается Минджон маленькой, почти детской улыбкой, они обмениваются парой слов, которые Карина не слышит, и затем он проходит к роялю. Минджон ставит микрофон на стойку и прокашливается. Первые ноты. Тихо, почти едва слышно, несколько повторяющихся аккордов. Карина видит, как Минджон крепче сжимает микрофон, как она опускает голову, чуть закусывая губу, как прикрываются её глаза. Затем она делает вдох, и… Её голос едва прорывается. Тонкий, едва заметный, как иголка, блестящая на солнце. Карина слушает. Чистый, прозрачный голос, чуть вибрирующий на высоких нотах. Карина думает, что никогда не слышала его таким. Фортепиано ускоряется, становится громче, чем дальше заходит песня, и тем сильнее становится её вокал, как будто стремится прорваться сквозь туман. Карина смотрит. Просто смотрит. Как она сжимает в ладони микрофон, как закрывает глаза, когда голос расширяется, ноты становятся выше. Но в этом почти нет напряжения. Ведь я просила тебя быть терпеливым, просила вести себя хорошо. Обе её ладони впиваются в микрофон. Я говорила тебе держать себя в руках и не злиться. И именно в этот момент — когда припев тихо поднимается, когда голос должен стать сильнее, теплее — Минджон вдруг открывает глаза. И видит её. Звук ломается. Как стекло. Она ещё пытается продолжить — И утром я еще буду с тобой. Но голос дрожит. Нота уходит в нос. Она выдыхает — резкими, короткими рывками. Пальцы сжимаются в белые костяшки на микрофоне. Ещё один вдох. Не выходит. Слёзы заполняют глаза так внезапно, что Карина даже не успевает понять, что происходит. Только видит, как Минджон моргает, моргает слишком быстро, пытаясь сбить их. Она открывает рот, и из её груди вырывается только тихий, оборванный выдох, будто она хотела пропеть ноту, но не смогла. Фортепиано всё ещё звучит на фоне, но Карина видит, как все оборачиваются, и Минджон не сводит с неё глаз. Кто-то встает и подходит к сцене, размахивая рукой. Пианист убирает руки, и всякий звук окончательно исчезает. — Минджон, эм, ты в… — П-простите, — быстро бормочет она, отпуская микрофон, почти отталкивая его так, будто он раскаленный. — П-простите, я… Я… Она пятится назад. Взгляд мечется по всему залу, не задерживаясь нигде надолго. Минджон хватается за грудь, за горло, будто её вот-вот стошнит, будто она не может дышать, и Карина невольно выпрямляется в своем кресле. Позвоночник простреливает холод. — Я… П-простите. Мне… Надо… Она едва договаривает это. И пулей вылетает со сцены. Она скрывается за кулисами, и Карина не ждёт момента, чтобы немедленно подскочить, будто её ударило током, схватить рюкзак и рвануть следом. Она взбегает на сцену за считанные мгновения, перепрыгивая через ступеньки, и за спиной раздается окрик — эй, ты куда?! — но ей похуй. Пролетает мимо двух девчонок за кулисами, которые, кажется, собираются её остановить, но Карина не дает им ни малейшего шанса. Что-то пульсирует в висках. Она уже в темноте. За сценой почти нет света — только рассеянный дым из технических ламп над дверьми. Она идёт быстро. Не бегом, бегом было бы паникой, но она не паникует. Что-то вибрирует под кожей. Что-то другое. Горячее. Жесткое. Во рту сухость. Ноги сводит, как будто кожа стала слишком тесной для мышц. Сначала — служебный коридор. Узкий, пахнущий пылью и деревом. Пара закрытых дверей, знак «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ» — она даже не замедляет шаг. Минджон здесь. Она чувствует это. Не слышит. Не видит. Но чувствует — будто запах, будто след. Горячий, ещё свежий. Её шаги становятся тише сами по себе. Она выходит из-за кулис в узкий боковой коридор. Он пуст. Гул зала теперь будто через три стены — далёкий, ровный. А здесь — почти стерильная тишина. И посреди этой тишины — что-то. Маленькое. Звуков нет, но… Дверь на другом конце коридора качается. Едва слышно. Хлоп. Пауза. Хлоп. Карина останавливается. Тепло внезапно ударяет ей в затылок. Как будто тянет волосы назад, как будто кто-то провёл пальцами по коже под ними. Она делает шаг. Медленно. Потом ещё один. Каждый из них — как плеск крови в ушах. Шорох рюкзака по спине раздражает, и она крепче сжимает лямку, стягивая его со спины. Раскрывает. Рука нащупывает внутри то, что ей нужно. Она бросает рюкзак где-то на полпути и сует пачку в карман брюк. Проклятое напряжение так и ездит под кожей. Как тонкая проволока, натянутая от мышцы к мышце. Карина подходит к двери. На ней табличка с женским силуэтом. Дверь едва качается. Как будто кто-то только что вошёл или вышел. Карина кладёт руку на холодный металл ручки. Не думает. Просто толкает. Минджон стоит напротив зеркала, но не смотрит в него. Руки вцепились в края раковины. Волосы упали и скрывают лицо. Костяшки пальцев побелели. Она вздрагивает, как только слышит хлопок закрывшейся двери. Карина чувствует, как у неё самой в груди что-то вибрирует. Но голос выходит ровным, насмешливым, таким, каким она привыкла его слышать: — Какая встреча. Минджон дёргается и оборачивается на неё. Лицо красное, но в глазах больше нет слёз. Карина моргает. Что за хрень? Она не знает, чего ожидала, но — по крайней мере — какой-то истерики, какого-то нытья, чего угодно, чёрт возьми. Но взгляд пустой. Опять. Минджон смотрит будто сквозь неё, будто её вообще здесь нет, и это неожиданно бесит слишком сильно. — Уход-ди, — Минджон заикается, но её голос слишком холодный. Карина невольно усмехается. Что-то ей это всё напоминает, а? Почему всё самое интересное у них всегда происходит в гребанном туалете? Им надо сменить обстановку. Карина сует руки в карманы брюк. Коробка таблеток приятно хрустит под пальцами, гладкая и картонная. Она согревает ей кровь. Карина чуть склоняет голову, оглядывая её с ног до головы. Она не собирается тянуть резину. — У тебя что, бессонница? — насмешливо фыркает она. Минджон моргает. — Что ты несешь? Карина пожимает плечами, с преувеличенным интересом рассматривая дверцы кабинок. Она проводит пальцами по одной из них. — М-м, да так, просто спрашиваю. Она стучит ногтями по пластиковой перегородке. На секунду ей хочется рассмеяться. Но смех идёт как будто мимо горла. Её челюсть сжимается. — Надеюсь, у тебя хорошая страховка, — бросает она, усмехнувшись уголком губ. — Детка. — Что? Она улавливает, как Минджон едва заметно шатается. Как её коленки дрожат. Как кожа на шее вспыхивает розовым, слишком резким пятном. Карина хмыкает, вытаскивая упаковку из кармана. Лёгкий, хрустящий звук картона. Она чувствует под пальцами знакомый вес. Сомнительно лёгкий для того, насколько много всего он в себе держит. — Да вот, думаю толкнуть это кому-нибудь. Не помню, сколько это стоило в Эль-Пасо, но вы здесь такие чопорные, что, может, я смогу срубить немного бабла, а? Она вертит таблетки в своих руках. Где-то под тонкой картонкой шуршит блистер. Она слышит, как они переливаются там, эти таблетки, зажатые в фольгу, лёгкий скрип, почти звон, бальзам на её душу. Взгляд Минджон моментально впивается в пачку. Карина не сводит с неё глаз, документируя каждое движение. Как натягивается кожа у неё на шее, как моментально становится видно каждую жилку, как кровь отходит от её лица, как взгляд становится стеклянным, будто стакан, на дне которого плещется ужас. Это именно то, на что она рассчитывала. Именно то, что ей было нужно. Просто увидеть, как она — наконец — треснет, разломится настолько, что невозможно будет склеить всё обратно и сделать вид, что это до сих пор может так работать. В её груди разливается пьяное удовлетворение. Минджон выталкивает из себя, как будто силой, и слова сдавлены тяжестью того, что Карина вытащила из своего кармана: — Что это? — Не знаю. Ты мне скажи. Это звучит легко. Почти лениво. Но внутри у неё всё кипит. — Мне… Нечего тебе сказать. — Оу, правда? — усмехается Карина, но в этом звуке почти нет веселья. На секунду выражение её лица становится почти нежным. Почти. — Ночью ты была более разговорчивой. — Я… Минджон делает глубокий вдох. Карина видит, как она будто борется с чем-то. Она прикрывает глаза, и то морщится, то кожа на лбу разглаживается обратно. Несколько мгновений никто из них ничего не говорит, и Карина чувствует в груди вспышку раздражения. И когда Минджон, наконец, отвечает — — Забудь об этом. Карина моргает. Раз. Два. И в то же мгновение что-то хищное поднимает голову внутри неё. Забудь. Не то что слово — сама идея будто скребёт ногтями по внутренней стороне черепа. Она помнила об этом, блять, все эти дни, хотя не то чтобы хотела этого. И теперь она говорит ей это, как будто это так, блять, легко. Гнев поднимается так резко, что рёбра будто расширяются. Ей даже приходится разжать коробку, чтобы не сломать её в руках. Она шагает вперёд. Чуть. Настолько, чтобы звук ботинок по плитке раздался почти угрожающе. — Забудь об этом? — переспрашивает она. — Детка, ты прикалываешься надо мной? Она поднимает коробку и встряхивает её. От стен отбивается глухой стук таблеток внутри. — Я всю неделю таскалась с этим ебаным ксанаксом, который нашла в твоем ящике, и ты говоришь мне забыть об этом?! Собственный голос отскакивает от стен. Даже не крик, что-то низкое, грубое, действительно злое. Внутри всё гудит, горячее и колючее. Глаза Минджон расширяются. Медленно. Долго. Как будто мир перед ней меняет форму, и теперь она пытается его заново увидеть. — Н-не кричи… — Я не кричу, чёрт возьми… — Просто отдай мне их… — Оу, так теперь ты хочешь их назад? Уже знаешь, что это? — Боже, п-просто отстань от меня! — Просто признай, что у тебя проблемы, блять! — У меня нет никаких проблем! — Да, и ты закидываешься транквилизаторами просто по приколу, чтоб влажные сны пореже снились, — почти рычит Карина. Она вздыхает и сжимает переносицу. Глубокий вдох. — Блять, детка. Рассказывай это кому-нибудь другому. Я не Джимин. Я на такое дерьмо не куплюсь. Губы Минджон начинают дрожать. Сначала — едва. Почти незаметно. Но Карина замечает. Конечно, она замечает. Это невозможно не заметить. Слеза скатывается с её подбородка и падает на кафель. Густая и тяжёлая. Карина видит эту каплю так отчётливо, будто ей отпечатали её на сетчатке глаз. — Она н-не знает, — выдыхает Минджон. — Чего? Минджон не отвечает и смахивает слёзы тыльной стороной ладони — резким, почти злым движением, будто пытается стереть само наличие эмоций с лица. Она поднимает голову. И Карина видит, как выражение меняется. Теперь это не растерянность. Не паника. Почти злость. Сухая, горячая, хрупкая злость, как стекло, которое вот-вот лопнет. — И ты… не должна была знать, — выдавливает из себя Минджон. Слёзы сохнут у неё на коже. — Какого хрена ты вообще рылась в моих вещах? Карина фыркает, почти раздраженно. Она сжимает свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в кожу. — Оу, теперь ты так разговариваешь? — ядовито усмехается она. — Я просто искала ебаный обезбол, потому что у меня пиздец раскалывалась голова, потому что я, блять, не спала почти всю ночь. Напомнить тебе, почему это произошло? — Я не хотела этого. — Да, чёрт возьми, ты хотела этого. Ещё как. — Нет. — Ты буквально умоляла меня остаться. — Я просто не могла его выпить, окей?! Крик вырывается из неё, гулко отскакивая от стен, настолько рвано и высоко, что режет по ушам. Карина невольно морщится и застывает. — Я… Я пила ночью, я… — начинает бормотать Минджон, слова путаются, — блять, я просто не могла его выпить, окей? И мне нужно было… что-то другое, что… Что… Она запинается. Всё её тело чуть подаётся вперёд, будто её что-то дёрнуло изнутри. Руки дрожат. Грудь поднимается слишком часто. Тишина виснет. Не пустая — тяжёлая, как свинец. Карина смотрит на неё. Под собственной кожей на шее шумит пульс. — И что ты пытаешься этим сказать? Минджон открывает рот, но оттуда не вылетает ни звука. Страх отпечатывается у неё на лице. То самое выражение, когда люди вдруг понимают, что они облажались. — Я… Карина фыркает. — Что? — шаг ближе. — Что ты использовала меня? Как гребанный транквилизатор? Минджон дёргается, будто её ударили. Короткий, острый вдох. Плечи сжались, как у кошки, которую загнали в угол. Карина усмехается. Но это уже не веселье. Это что-то кривое, злое, бесцветное. — Превосходная работа, детка, — шипит она. К черту это всё. Она поворачивается и идёт к выходу. Не быстро — слишком быстро было бы бегством. Просто ровно, жестко, каждый шаг будто врезается в кафель. Плечи напряжены до предела, как натянутый канат. Позади — взрыв короткого дыхания. Шорох. Поспешные шаги. — Рина… Пальцы хватают её за запястье. Холодные, тонкие. Карина замирает. Не из-за руки. Из-за того, как она её зовёт. Слишком мягко. Слишком близко. Слишком… мерзко. Она разворачивается — почти разрезая воздух — и взглядом, которым она встречает Минджон, можно было бы загнать кого угодно под землю. Ледяной. Раскалённый. Сразу. Пальцы Минджон дрожат на её коже. Карина чувствует, как между ними натягивается что-то тонкое, как жила — невидимая, но ощутимая. То самое ощущение, от которого ей хотелось бы отпрянуть. И, окей, это подкупает. Возможно, она даже позволила бы ей. Возможно. Она вырывает руку. — Знаешь, моя мать всегда звала меня так, — произносит Карина, почти смеясь. — Рина. Минджон моргает. Её пальцы дёргаются, как будто она ищет, за что ухватиться. Карина продолжает. — И я ненавижу это. Потому что это звучит слишком хорошо, и тебе кажется, что в этом дохуя смысла, что что-то, ты, имеешь значение. Как будто кто-то видит тебя. Она усмехается — горько и зло. — А потом она бросила меня и съебалась на другой конец страны. Она замечает, как Минджон будто проваливается внутрь себя на секунду — дыхание рвётся, взгляд дрожит, но она всё равно смотрит на неё. — Так что, сделай одолжение, не прикидывайся, что тебе не плевать. — Мне не… Карина вскидывает руку к её лицу, резко, прерывая. — Заткнись. Это слово падает между ними, как нож. С тихим, опасным звоном. Минджон осекается. Губы дрожат, как будто она вот-вот разрыдается. Плечи опадают. К осевшей на её лице вине примешивается что-то больное и разочарованное. Но она поджимает губы и ничего не говорит, опуская взгляд. Карину простреливает мерзкое чувство. — Знаешь что? — Карина улыбается, но улыбка чувствуется ядовитой на губах. — Ты права. Пауза. — Мы здесь, чтобы трахаться и хорошо проводить время. Минджон вскидывает голову — резким, паникующим, почти больным движением. — Забудь об этом. Оставь хоть что-то для Джимин. Карина щёлкает между пальцами пачкой ксанакса, словно играет монеткой. — Держи, — говорит она. И бросает. Коробка описывает дугу в воздухе и падает Минджон под ноги. Она разворачивается и идёт на выход. Дверь глухо хлопает за спиной.                            

---

                                   Карина вспоминает, почему она никогда не открывает эту дверь. Смотреть на всё сквозь замочную скважину легче. Не то чтобы она бегала от этого, просто ей это не надо. Зачем? Если бы она открывала дверь каждому дерьму, которое стучится к ней в дом, она бы уже захлебнулась в нём. В гараже пусто. Тачки нет, потому что этот придурок куда-то свалил, а её мать не умеет водить. Дом пуст. Джимин бегает по школе и занимается какой-то хренью. Полки завалены какой-то ерундой, изляпаны в машинном масле и пыли. Она переставляет предметы, проходя мимо. Что-то рассматривает. Она сюда никогда не заходила. Зачем? Если бы у неё был байк, был бы и повод. Но байк остался дома. Блять, лучше бы она осталась дома тоже. Эта мысль стреляет в мозгу так отчетливо, что она морщится. Может быть, это ненормально. Вообще хотеть туда вернуться. Ни один человек в здравом уме не захочет этого. Но кто сказал, что она — человек в здравом уме? В углу стоит какое-то старое кресло, кожа отваливается на подлокотниках и оно всё покрыто грязью. Карина лезет в карман куртки за пачкой и плюхается в него. Пыль дымом поднимается в воздух, заставляя её чихнуть. Звук эхом разносится по гаражу. Она достает сигарету и щелкает зажигалкой. Здесь будет вонять, и её мать со своим нюхом, как у крысы, обязательно учует этот запах. Но ей как-то похуй. Она затягивается, табак под тонкой бумагой хрипло шуршит меж её пальцев. Дым влетает в лёгкие, как огромное облако, обволакивая каждую клетку, заставляя её вдохнуть глубже. Она выпускает его через нос, стряхивая пепел на пол. Откидывается на спинку кресла. И думает. Если она снаружи, то почему не уходит? Зачем вообще смотрит? Ей интересно? Нечем заняться? Она не знает. А если она внутри? То почему никто не открывает эту чертову дверь? Они ведь все там, снаружи. Она затягивается еще раз. Приподнимается, наклоняется вперед, ставит руки на колени. Дым теперь лезет в лицо. Она поднимает с пола какой-то ржавый болт. Вертит в руках. Бросает обратно. Вот кого-то вообще ебет то, что он здесь валяется? Ржавый и никому не нужный. А ведь когда-то он что-то держал. Помогал чему-то не развалиться на части. Куда делось это что-то? Отправилось на помойку? Тогда почему без него? Или он просто больше не нужен? Тогда как всё держится без него? Без него, без него, без него, без него. Она повторяет это до тех пор, пока слова не начинают звучать так, словно она не знает их значения. Снова откидывается на спинку кресла — сигарета уже почти дотлела. Кидает руку на подлокотник, но та валится мимо, обо что-то ударяясь. Глухой, короткий звук, будто стенка деревянного ящика. Карина приподнимается и смотрит за подлокотник. В узком пространстве между креслом и шкафом зажат скейт. Она фыркает, смех вырывается из неё, глухой и почти искренний. Она наклоняется и вытаскивает его наружу. Он старый и потертый, особенно сзади, как будто кто-то слишком дохуя выпендривался и катался по перилам. Идеально. Но это о многом говорит. Его никто не трогал тысячу лет, и мать всё равно поверила ей, когда она сказала эту чушь про нос. Что-то кислое просыпается в ней, разливаясь по венам. Минджон бы ей не поверила. Она и не поверила. Ты катаешься? Нет. Карина раздраженно поджимает губы. Она сжимает скейт, тушит сигарету об него, бросает окурок на пол и выходит на улицу.                                                               Площадка кажется вымершей. Асфальт холодный, но не ледяной — тот самый, который еще хранит дневное тепло, но уже не помнит, что такое солнце. Свет тусклый, будто день перехотел вообще быть днем. Небо затянуто облаками уже несколько дней. Блять, она будто в ебанных Сумерках. Карина фыркает от этой мысли. Если Минджон вампир — она выпила из неё уже всю чертову кровь. Она идёт по бетонной кромке, скейт стукает по подошве, перекатывается в ладони. Карина даже не уверена, что хотела сюда прийти. Ноги сами привели. Мышечная память — вот единственное, что стабильно работает, думает она. Единственная херня, которая тебя никогда не подводит. Она слезает в боул и бросает перед собой скейт. Ставит ногу. Неровно. Сразу скидывает куртку, чтоб не порвать. Не то чтобы она когда-то занималась этим дерьмом. Холодный воздух посылает мурашки по коже. Карина делает несколько прокатов вдоль ровного участка. Криво, медленно, слишком неровно. Колёса фырчат на асфальт, и она едва не шлепается на задницу несколько раз за один проезд. Пытается повернуть — и тогда это происходит; её нога съезжает, она спрыгивает со скейта, пробегая несколько шагов вперед и со всей дури влетая в стенку боула. Успевает выставить руку. Кожа на ладони обдирается моментально. — Чёрт… — шипит она, выпрямляясь. Карина думает, что есть в этом какое-то тупое упрямство. Она не умеет кататься, чёрт возьми. Не умеет нормально отталкиваться, выдерживать равновесие, балансировать на скользкой поверхности. Прыгать выше своей головы. Но всё равно делает это. И падает. Вперед, назад. Футболка уже пропиталась потом, и кожа покрылась ледяными мурашками. Холодно, но горячо. Кожа на ладонях содрана. Она поднимает скейт, проводит большим пальцем по сколу на дереве. Кровь на костяшке уже размазалась. Она берет скейт и залезает на небольшой выступ в центре. Покатаемся, а? Карина знает, что это ничем хорошим не кончится, но всё равно делает. Она всегда так делает. Всегда знает, чёрт возьми. Нога встает на скейт. Вторая виснет в воздухе. Её шатает — руки раскидываются в стороны. Подкатывается к самому краю. Становится на край. Чуть наклоняет доску и пытается съехать вниз. Пятка срывается с наждачной поверхности и она с оглушительным шлепком валится на спину. Воздух вылетает из груди. Резко, рвано, всё тело тут же вспыхивает болью. Она глухо стонет, голова раскалывается от удара, блять, но это вдруг заставляет её фыркнуть. Не просто засмеяться, а заржать в голос, с таким чувством, будто она не может сделать уже, нахрен, ничего другого. Её смех разносится по всей площадке, пока она валяется на холодном бетоне. Над головой течет бледное серое небо. — Это не так-то просто, да? Голос раздаётся сверху. Низкий, но лёгкий. Насмешливый, но без злобы. Карина приподнимает голову. Смахивает челку ладонью, размазывая пот и пыль по виску. Феликс сидит на краю боула, болтает ногами, держится за руль трюкового самоката. Повязка на его лбу в этот раз — ярко-красная, с какими-то полосками. Потертая куртка растегнута, под ней футболка с выцветшим принтом. На поясе болтается какой-то платок. Он выглядит, как современный недоделанный хиппи, который заплутал между фестивалями. Вейп в его руке тихо шумит, когда он затягивается, чтобы затем выпустить в небо огромное дымное облако. Феликс наклоняется, заглядывая вниз, улыбаясь так, будто она — часть какого-то забавного представления, которое он увидел совершенно случайно. — Ты так его убьёшь, — говорит он, кивая на скейт. — Или себя. Скорее себя. Карина садится. Опирается ладонями на бетон. Обжигающе холодный. Скейт одиноко валяется где-то на другом конце боула. — Спасибо за совет, капитан очевидность, — рычит она. Голос хриплый. Феликс смеется. — Что, плохой денёк? — Все тупые и бесят. Ничего нового. Он усмехается и пожимает плечами. — Ну, это мир, в котором мы живем, — улыбается он такой улыбкой, какой улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят. — У меня сегодня с собой ничего нет. Карина фыркает и поднимается, отряхивая джинсы. Голова кружится, на коленке образовалась маленькая дырка. Она подходит к скейту и пинает его ногой, чтоб он перевернулся обратно на колеса. — Хочешь сказать, что я зря сломала себе хребет? — говорит она, стоя к нему спиной. Поднимает скейт. Оборачивается. — Я не за этим сюда пришла. — У меня есть немного своей, — всё равно говорит Феликс, будто невпопад. — Могу поделиться. Карина прыскает. — Не рановато накуриваться, а? — выгибает она бровь. — Сколько сейчас времени? Девять утра? — Всегда рано, всегда поздно. Вообще-то, сейчас около шести, — отвечает он слишком серьезно для человека, который носит дебильную бандану в их времена. — Ну так что? Ты будешь курить? Она задумывается. Вставляет скейт в бетон, прокручивая его вокруг своей оси. Это было бы хорошо. Просто покурить. Сесть тут где-нибудь с ним и поговорить о какой-нибудь хуйне, потому что ни о чем другом под травой разговаривать невозможно. Думать невозможно. Но она пришла сюда не для этого. — Нет, спасибо, — отказывается она в конце концов, поднимая скейт и возвращаясь к этой горке в центре. — Я пас. — Как знаешь, — пожимает плечами Феликс. Карина снова ставит скейт на край бетонного пригорка. Доска дрожит под её подошвой — то ли от её веса, то ли от того, что она давит слишком сильно. Феликс тихо оглядывает площадку, натягивает капюшон поверх банданы и устраивается поудобнее, как зритель, который выбрал лучший ракурс. — Ну давай, — говорит он почти ласково. — Покажи бетонному миру, кто тут босс. — Заткнись, — бросает Карина, но в голосе нет настоящей злобы. Она ставит переднюю ногу на деку. Задняя повисает, балансируя. Она заставляет себя сосредоточиться. Черт возьми, соберись. Чертова доска сложнее, чем баскетбол? Нет. Но по какой-то причине она бесит её куда больше. Карина чуть толкает доску вперёд — и в следующую же секунду мир делает резкий кувырок. Колёса цепляются не за то место, на которое она рассчитывала. Скейт ускользает из-под её ног, тело уходит в сторону, и всё происходит слишком быстро, чтобы она вообще успела хоть что-то понять, изо рта вылетает громкое блять, и её снова швыряет на бетон. Удар жёсткий, резкий, снова выбивает воздух из лёгких, и как будто на этот раз сильнее, чем в прошлый. Голова звонко отзывается. В глазах на секунду всё раздваивается. Феликс выдыхает тихое: — Оу. Карина лежит секунд пять. Шесть. Семь. Каждая секунда наполняет её тело тупой, жидкой, нарастающей яростью. Той самой, спокойной, ледяной, от которой внутри всё становится слишком тихо. Она садится. Медленно. Поднимается на ноги, отряхивая руки — ладони обе в грязи и мелкой белой пыли. В локте проступает кровь. Вся футболка в грязных разводах. Скейт откатился к стене боула и тихо лежал там, как будто ни в чём не виноват. Может, он и не виноват, а? Может. Карина смотрит на него. Долго. Острее, чем стоило бы смотреть на какой-то кусок дерева с четырьмя колесиками. Она делает шаг. Наклоняется. Берёт скейт в руки. И в следующую секунду со всей силы швыряет его в стену. Доска ударяется гулко, звонко, отскакивает, прокручивается в воздухе и падает рядом. Гул удара разносится по пустой площадке. Феликс тихо присвистывает. Карина стоит, сжав кулаки. Дышит глубоко, слишком глубоко, как будто воздух в лёгких пытается вырваться обратно. Из носа течет. Она на мгновение думает, что это кровь, но это ебанные сопли от холода. Хотя ей даже не холодно, блять… Она проводит рукой по лицу — собирая пыль, пот, волосы — и фыркает. — Ненавижу это дерьмо, — говорит она почти ровно. — Выглядит так, будто оно тебя тоже ненавидит, — отвечает Феликс, но мягче, чем обычно. Она снова пинает скейт — уже слабее, просто чтобы он перекатился ближе. — Ты же в курсе, — раздается над головой его голос, и Карина не хочет, но слышит эту чертову насмешку, — что это так не работает? — Что, блять, не работает? — Скейтбординг, — вежливо уточняет он. — Это последовательная вещь. Ты не сможешь сделать сложный трюк без освоения всех предыдущих попроще. — Мне похуй. Феликс пожимает плечами и ничего не отвечает. Он встает на ноги, отряхивает штаны. Поднимает свой самокат. — Если передумаешь ломать себе шею, — вдруг начинает он. — Заходи к нам как-нибудь. Тут недалеко. Карина выгибает бровь. Холод режет ей кожу, и она невольно косится на валяющуюся в углу куртку. — К нам? Феликс снова пожимает плечами. Боже, это типа нервный тик? Какого хрена он постоянно делает это? — К ребятам, — размыто отвечает он. — Джисон умирает от желания с тобой познакомиться. — Чего? Феликс смотрит на неё так, будто это нормально — звать её куда-то. Как будто она тот человек, которого куда-то зовут. С которым кто-то может хотеть познакомиться. Она невольно разражается смехом. — Кто это вообще, чёрт возьми? — Мой друг, — объясняет Феликс. — Много болтает. — Не люблю болтать. — Ты ему понравишься. Она фыркает. — Отлично. Моё любимое хобби — нравиться громким людям. — Ну, — говорит Феликс, снова пожимая плечами. Он ставит самокат на край и скатывается вниз плавным уверенным движением, — можешь не нравиться. Я же не заставляю. Просто приглашаю. Он доезжает до середины боула, делает разворот и возвращается наверх так же легко, будто у него под ногами не бетон, а чертова вода. Карина думает, что это легко. Будь у скейта руль, она бы тоже, блять, была бы гребанным виртуозом. Но тогда это не был бы скейт, а? Карина смотрит на него. На его лёгкость. На его отсутствие ожиданий. И это вдруг кажется ей самым диким из всего, что произошло за один этот гребанный день. Как будто он вообще не знает, что с людьми обычно бывает рядом с ней. Она поднимает свою куртку, хлопает её, отряхивая пыль, и медленно надевает. Пальцы гудят. Локоть саднит. Спина ноет. Феликс ждёт. Просто стоит рядом со своим самокатом, перекатывая его туда-сюда лениво, как будто время ничего не значит. — Ладно, — бросает Карина, наконец. — Пошли. Не хочу замерзнуть тут насмерть. Он улыбается — коротко, просто, будто знал, что она скажет именно это. — Хорошо. Там тепло. И какао есть. — Прекрасно, — бормочет она. — Какао — это именно то, чего мне не хватало в этой гребаной жизни. Феликс фыркает, толкает самокат ногой и едет к выходу с площадки. Карина идёт за ним. Скейт в руке. Холод ныряет под куртку, но она впервые за день не чувствует, что её что-то тянет назад. Ветер хлещет ей в лицо. Пальцы липнут к наждачной поверхности скейта. Мозг гудит, как старая стиралка. Шумная. Покачивающаяся. Она вдруг ловит себя на странной мысли. Может быть, ей вообще это всё нахрен не надо. Она не знает, зачем так вцепилась в это дерьмо. Может, какие-то двери и правда стоит держать закрытыми. Можно сделать вид, что их нет. Она поднимает ворот куртки, пряча лицо от ветра, и ускоряет шаг, чтобы не отставать. Пусть она сама ломится в её двери, если хочет. Карина десять раз подумает, прежде чем что-то открыть.