just like you

Она росла в мире, где всё может измениться завтра, и никто не спросит, хочет ли она этого. Иногда ей казалось, что кто-то перелистывает страницы книги быстрее, чем она успевает дочитать последнюю строчку. Каждая глава обрывалась на полуслове, и история казалась знакомой, но всякий раз в ней словно чего-то недоставало. Этой книгой была её жизнь. Иногда ей казалось, что покой и тишина — это всё, что ей нужно. Всё, чего она когда-либо хотела. Когда-либо просила. Но после, когда тишина наконец наступала — её хотелось разорвать криком. В ней всё становилось слишком громким. Сердце билось так, будто кто-то оголтело долбил в дверь. Мысли звучали так, словно кто-то шептал ей их прямо в ухо, и она не понимала, этот шёпот — её собственный голос или чей-то чужой. Но хуже всего было то, что иногда тишина звенела пустотой. И тогда Минджон не слышала вообще ничего. Даже себя. Ей казалось, что жизнь — это дорога, которую ей нужно пройти. Шаг за шагом, медленно, постепенно, даже если её ноги не ходят. Но чем дальше она заходила, тем больше чувствовала, что просто кружит по одному и тому же маршруту. Меняются только вывески на указателях. Люди. Город. Школа. Каждый раз разные. Но до тошноты одинаковые. Иногда ей казалось, что всё, что она делала — это балансировала на тонком канате. На тонкой грани между тем, чтобы что-то чувствовать — и не почувствовать слишком сильно. Дни текли, как вязкая жидкость. Она не знала, откуда в ней это; не могла отследить момент, в который всё стало настолько тяжелым, и не понимала, было ли это с ней с самого начала — или в какой-то момент что-то просто пошло не так. Не туда. Будто всё время внутри неё капала вода — тихо, неотвратимо — и она была обречена когда-нибудь проснуться и понять, что весь её мир уже затоплен. Минджон сидела у окна и глядела на стекло. На улице скапливался дождь. В тусклом отражении она казалась себе выцветшей, как старая фотография, которую слишком часто держали на солнце. Ветер задувал в приоткрытую форточку, оставляя ледяные шрамы на босых ногах. Иногда ей казалось, что, может быть, жизнь и не обязана быть чем-то ясным. Может быть, этот дождь, размывающий чернила её книги — это то, как должно быть. Может быть, всё это — просто непрерывная череда попыток найти устойчивость в том, что по природе своей неустойчиво. И единственное, что ей нужно сделать — это не поскользнуться. Иногда ей хотелось верить, что всё это имело хоть какой-нибудь смысл. Где-то снизу раздался голос матери: — Минджон! Она вздрогнула. Время будто схлопнулось, сжавшись в одно-единственное мгновение. Она медленно поднялась и закрыла форточку. Ноги не шли. Тело казалось холодным, но его не била дрожь; как если бы она уже замерзла в лёд и не могла больше пошевелиться. Она бросила быстрый взгляд вокруг, оглядев комнату, и спустилась на первый этаж. На пороге их дома стояла Джимин. Она ярко улыбалась — как резкий луч солнца, пробившийся сквозь густые грозовые тучи, от которого щуришься, желая отвернуться, но всё равно подставляешь лицо под его тусклое тепло. Минджон глубоко вздохнула, увидев её, и вместе с этим вздохом в неё проникло что-то иное. — Джимин, проходи! Не стой в дверях! — донесся с кухни голос матери. Минджон отмерла и тихо улыбнулась. Она полубегом подбежала к ней; её окатило холодом улицы и теплом её взгляда. Джимин стряхнула капли со своего зонта и отложила его в сторону. Минджон помогла ей стянуть куртку. — Почему это чувствуется так, будто мы только что познакомились? — неловко улыбнулась Джимин, высовывая локоть из рукава. Минджон забрала её куртку и повесила в шкаф. — В смысле? — Ну, я не знаю, — Джимин издала нервный смешок. — Это ощущается так, будто я до смерти хочу тебя поцеловать, но мы на этапе, когда максимум, что я могу сделать — это спросить «как дела», — уже тише добавила она. Минджон метнула на неё взгляд и тут же отвернулась, чувствуя, как начинает покалывать щеки. — Не выдумывай. — Чистая правда, — хихикнула Джимин. Она улыбнулась и встала перед ней, широко раскрыв руки. Минджон почувствовала, как всё в ней перевернулось — вверх дном — в одно мгновение; Джимин чуть покачивалась, будто проверяла, выдержит ли земля под ногами; дыхание сперло, и грудь сдавило такое сильное, до боли, желание броситься к ней — что Минджон застыла на месте. Когда она наконец шагнула, Джимин осторожно сцепила за ней руки и просто прижала к себе, будто держала в своих руках самую драгоценную вещь на свете; Минджон уткнулась носом ей в шею. От неё пахло ветром и чем-то знакомым, чего она не чувствовала чертовски давно; как старая, любимая книга, прочитанная столько раз, что каждый день, открывая её перед сном — ты читаешь и знаешь, что на последней странице будет немного больно. Тепло медленно проникло в её обледеневшее тело, поднимаясь к горлу, к щекам; это было простое, почти детское чувство, будто она вернулась со школы ребёнком и родители стянули с её плеч тяжелый рюкзак. Она прикрыла глаза и ровно, тихо вздохнула, боясь спугнуть. Пальцы сжались в ткани рубашки на её спине; и на мгновение Минджон позволила себе не думать вообще ни о чем. Мир словно встал на свое место, перестав колебаться, как метроном, и осталось только биение её сердца — глухое, жаркое, где-то совсем рядом, и собственное дыхание, которое наконец совпало с чьим-то чужим. — Ты так не мерзнешь? — тихо спросила Джимин, обнимая крепче, и поцеловала её в висок. — Уже нет. Джимин отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза, и улыбнулась так мягко, что в груди у Минджон что-то дрогнуло. — Тогда хорошо, — сказала она, и в этих двух словах было столько привычной уверенности, что Минджон почти ей поверила. Хорошо. — Проходите! — прилетело с кухни. — А то всё остынет. Джимин подняла взгляд в сторону кухни и кивнула, одними губами прошептав пойдём. Минджон что-то промычала, и её вдруг схватил такой ужас, будто если она сейчас отпустит её — то не увидит больше никогда. Но Джимин медленно отстранилась, впечатав быстрый поцелуй ей куда-то в лоб, и взяла её руку, утянув за собой. На кухне пахло тушёной рыбой с лимоном, рисом и чем-то сладким — корицей, кажется. Мама уже расставила тарелки, и они сели; Джимин наклонилась к ней, шепнув на ухо какую-то чепуху про ресторан высокой кухни, и Минджон фыркнула, отпихнув её от себя; раздался тихий, довольный смех. За окном шумел дождь. Мама сняла с плиты еду, разложила по их тарелкам и села напротив. Минджон почти потянулась к вилке, вдруг почувствовав себя на грани умереть от голода, но одёрнула руку в последний момент. Джимин рядом с ней склонила голову и прежде, чем прикоснуться к еде, аккуратно сложила пальцы в замок. Её губы беззвучно шевельнулись, и Минджон — как всегда — почувствовала, как её укололо смущение, будто она подглядывала за чем-то слишком личным. Затем Джимин быстро перекрестилась; Минджон молча смотрела, как её пальцы коснулись лба, груди, плеч, и почему-то ощутила странную теплоту — словно этот короткий жест успокоил воздух между ними и сделал вечер немного тише. — Аминь, — прошептала Джимин едва слышно, улыбнулась и зачем-то обернулась на Минджон. Минджон опустила взгляд в тарелку, притворившись, что занята рыбой, чтобы скрыть, как ей вдруг стало неловко от того, что она вообще на всё это смотрела. Мама подхватила вилку с таким чувством, будто держала в руках флаг, разбив тем всю неловкость. Она широко улыбнулась, поглядывая на них. — Ну что, девочки, — начала она, накладывая себе салат. — Мне начать пытать вас уже сейчас или сначала дать вам поесть? — Ма-ам. — Ничего страшного, миссис Ким, — улыбнулась Джимин, схватив нож. — Я уверена, что эта пытка будет сильно приятнее, чем все остальные, через которые я прошла в последние пару недель. Мама засмеялась. Минджон утопила взгляд в тарелке, улыбнувшись. — Джимин, дорогая, как твои дела? Как учёба? Готовишься к SAT? — вывалились вопросы один за другим, не успела Минджон и отломить кусок. Джимин схватила салфетку и утерла губы. — Фсё нормально, — ответила она с набитым ртом. — Ну, то есть, мне кажется, что я скоро сойду с ума… — Я бы сказала, что ты так давно не заходила к нам, что я почти забыла, как ты выглядишь, — продолжила мама. — Ты как будто стала еще красивее. И взрослее. Не так ли, Минджон? Минджон чуть не подавилась куском картошки. — Я выгляжу настолько плохо? — нервно засмеялась Джимин, шаркнув вилкой по тарелке. — Нет, — отмахнулась мама. — Просто намекаю, что тебе стоит заходить к нам почаще. Джимин вдруг отложила вилку в сторону и приставила ладонь к виску, будто отдавала честь. — Так точно, миссис Ким, — гордо заявила она, и на кухне вновь раздался смех. Минджон погрузилась под воду. Она видела, как мама что-то говорила, и как Джимин снова смеялась, запрокидывая голову; как свет люстры ложился ей на щёки и лоб, — и чувствовала, что сердце бьётся где-то не там, где нужно. Кто-то словно выключил свет, и всё обрело другой оттенок; звук голосов стал глухим, как если бы её накрыли стеклянным куполом, и мир за его пределами продолжал жить, а она осталась по ту сторону, наблюдая за всем через толщу воды. Она попыталась сосредоточиться. Нож в её руке блестел, чья-то вилка звякала о тарелку; запах корицы всё ещё витал в воздухе. Но внимание ускользало, не в силах за что-либо зацепиться. Всё казалось странно плоским. Как будто не осталось ничего, кроме её тела, которое она чувствовала слишком полным — кровь, сквозившая по её рукам, как ток, и воздух, проникающий в лёгкие короткими вздохами. — Минджон? — кто-то мягко коснулся её руки. Она вздрогнула, возвращаясь обратно. — Всё хорошо? Джимин. Минджон моргнула, как будто вынырнула из темноты к свету, и быстро кивнула, слегка натянуто улыбнувшись. — Да, — выдохнула она. — Просто задумалась. — О чём? — спросила мама, подкладывая ей салат. — О жизни, — попыталась пошутить Минджон, но голос прозвучал слишком тихо. — Которую мы тратим на всю эту ерунду. — Как драматично, — фыркнула мама, отпивая воды. — Это просто этап, через который нужно пройти. Он не будет длиться вечность, Мин-и. — На самом деле, я тоже так чувствую, — вдруг вмешалась Джимин, неловко усмехнувшись. — Столько времени уходит на подготовку. Я переписала эссе столько раз, что уже не могу думать… Вечность — это всё, что у неё было. Она вспомнила, как в детстве им рассказывали про подводные течения — те, что вязко текут глубоко, под поверхностью, невидимые, но сильные достаточно, чтобы утянуть за собой корабль, даже если наверху — полная тишина. Иногда ей казалось, что в ней была та же глубина. Что-то постоянно утаскивало её за собой, на дно. Даже когда казалось, что она лежит на поверхности, через мгновение Минджон обнаруживала себя раздавленной этой толщей. Она отложила вилку и уставилась на стакан с водой. Иногда ей казалось, что весь мир живёт как-то без неё. И это было не больно — просто непонятно. Как будто внутри неё была дверь, запертая изнутри, и она не помнила, когда именно перестала искать ключ. Даже не помнила, что было за той дверью. Было ли до сих пор? Если бы она сломала замок, что бы она обнаружила? Что, если она снова захотела бы закрыть её навсегда? Джимин что-то рассказывала, мама смеялась. Иногда ей казалось, что всё это слишком. Слишком живо, слишком тепло, слишком реально — и потому пугающе. Всё вокруг словно кричало ей, что она может прикоснуться к этому, стоит протянуть руку — но у неё не было сил. Будто она была тенью, и чем ярче горел свет, тем тяжелее и резче становилось её тело. Иногда ей хотелось лечь и просто исчезнуть — без следа. Как-нибудь так, чтобы никто не заметил. Чтобы мир продолжал двигаться, даже если она — нет. Чтобы всё сохранилось. Там, где должно было быть. Даже если ей больше не останется места.              

---

              Джимин. Была так близко, но казалась далёкой, как звёзды. Минджон задыхалась. Она тянулась к ней руками, быстро, беспорядочно, словно боялась, что Джимин вот-вот ускользнет сквозь пальцы, как вода; она ловила ртом воздух и её губы. У неё невовремя защипало глаза. И сдавило всё в груди. Минджон прижималась к ней и чувствовала себя так, будто её вот-вот разорвет на кусочки это тянущее, ноющее, болезненное чувство, скопившееся где-то в солнечном сплетении удушливой слякотью. От Джимин пахло шампунем и чем-то, что было просто ей. Было жарко. Они лежали бок о бок, напротив друг друга, и Минджон не хотела ничего сильнее, чем придвинуться ещё ближе, раствориться в ней, в её дыхании, в её руках, что блуждали по собственной спине; всё внутри горело и дрожало. Джимин что-то прошептала прямо у её губ, и Минджон закрыла глаза, прежде чем поцеловать её вновь. Тело откликнулось быстрее, чем она успела понять, что происходит; она прижалась ближе и почувствовала, как у неё в груди стучит сердце — слишком часто, слишком громко, отдаваясь в горле, в ушах, и ей не хватало воздуха, но она не хотела её отпускать. Она не могла её отпустить. Руки Джимин скользнули вверх по её спине — медленно, нерешительно, будто она проверяла, была ли Минджон всё ещё здесь, всё ещё с ней. Минджон не хотела быть нигде больше. В груди нарастало волнение — щекотное, пугающее чувство, и чем больше оно ширилось, нагреваясь, тем страшнее ей было сказать себе нет. Она потянулась к ней руками, зарылась пальцами в её волосы, и Джимин тихо выдохнула, меняя положение. Простыня под ними смялась; Минджон упала на спину, позволив ей нависнуть над собой; ладони Джимин опустились ниже, и тёплые руки задели голую кожу на талии — тихо, непреднамеренно, и всё же Минджон зажмурилась, сбившись в поцелуе, и из неё вырвался короткий, сдавленный стон — как будто от боли, но только сладкой. Джимин горячо выдохнула и прижалась к ней, целуя крепче, быстрее, и Минджон почувствовала, как в ней закипело нетерпение. Всё исчезло; всё, что осталось — это вес её тела, тепло её дыхания и жар её губ, скользящих всё ниже, и ниже, задевающих подбородок, шею, влажных, теплых и сладких. Минджон обняла её за шею в каком-то отчаянном, почти плаксивом жесте, не зная, куда себя деть, куда деться, что ей сделать, чтобы стать к ней ещё ближе, теснее, чтобы вокруг не осталось совсем ничего — только она. Слишком быстро это стало — невыносимым. Минджон прижалась к её бедру, просто чтобы почувствовать больше, просто чтобы почувствовать её ближе, просто чтобы — почувствовать что-то; что-то, в чем она так нуждалась, и это движение выбило из неё весь дух и стон — тихий, плаксивый. Из Джимин вырвался звук, который она не смогла понять; лишь услышала, как она жарко выдохнула ей в шею и крепко, до скрипа, сжала ткань её футболки, прежде чем отстраниться. Поцелуй оборвался. Джимин выпрямилась, оперлась ладонью о кровать; тень пробежала по её глазам, и первые секунды Минджон не могла понять, почему она вдруг остановилась. Её дыхание было таким же сбитым, и она нависла над ней на несколько секунд, пытаясь отдышаться. — Минджон, — тихо и хрипло, будто ото сна, начала она, — я… — Всё х-хорошо. Голос дрогнул. Минджон натянуто улыбнулась, проглатывая кислый привкус во рту, и заправила волосы ей за ухо. В комнате пахло сыростью открытого окна и чем-то горячим, металлическим, будто воздух плавился. Минджон дышала слишком часто; ей казалось, что она слышит, как колотится сердце — и не могла разобрать, чьё. Джимин закачала головой, будто пытаясь что-то сказать, но лишь крепко сжала губы. Она опустила взгляд, провела пальцами по её щеке, по волосам, по линии скул, задержалась — и чуть слышно произнесла: — Прости. — Не надо. Они замолчали. Комната утопала в тусклом, теплом свете настольной лампы — мягком, как пуховое одеяло, чуть золотистом. Джимин нависала над ней, не отстраняясь до конца, будто укрывая, но Минджон всё равно чувствовала, как остывала собственная кожа, и как к ней подбирался продирающий насквозь вечный озноб. Она не могла отвести от неё взгляда. Свет ложился на её длинные волосы, что ниспадали вниз и теперь щекотали шею; на изгиб её плеч, на лицо, — и её кожа блестела, будто Джимин была соткана из драгоценных камней. Она молча смотрела на неё сверху вниз, и хоть в её взгляде плескалось что-то, похожее на вину и невыносимую, непереваримую тоску — они всё равно сияли так, будто были источником всего этого свечения. В такие моменты Минджон не могла поверить, что перед ней был человек, а не какая-то мягкая, божественная иллюзия, вырванная из сна, сотканная из дыхания и света. В груди у неё что-то сдавило, будто сердце сжали в кулак. Джимин была невозможно красива, и Минджон не хотела ничего сильнее, чем просто дышать рядом, но от каждого вздоха ей становилось всё тяжелее; воздух казался густым, как сироп. Ей хотелось дотронуться до неё; прикоснуться к ней, просто чтобы ощутить, что она настоящая, что она здесь, рядом с ней, ради неё. Она чувствовала, как её грудь сжималась невидимой петлёй, и знала, что это за чувство; единственное, которое она могла и смела назвать, и это была любовь. Это была любовь, и от этой любви ей становилось страшно до дрожи. Потому что она знала — Стоит Джимин отвести взгляд, как весь мир опять провалится, куда-то вниз, на дно, в тишину, в тяжесть, из которой нет выхода. Она моргнула, чтобы не заплакать. А Джимин чуть улыбнулась, будто что-то вспомнила. Минджон проглотила ком в горле, и её губы едва шевельнулись: — О чём ты думаешь? — Обо всём, — вздохнула Джимин. — И сразу. Я тоже. Только мысли не складывались в слова, а крутились, невидимые, но ощутимые, как пыль в воздухе; бессмысленные, беспорядочные, липнущие к коже. Иногда ей казалось, что всё её тело звучало, как гул ракушки, приложенной к уху. Звук — будто из другого мира. Пустой. Она не знала, что с ней не так. Что ей сделать, чтобы это прекратилось, и могло ли это прекратиться — хоть когда-то. Ей хотелось просто лежать, просто слушать её голос, и она делала это, но где-то внутри всё трескалось от натянутого тишиной напряжения — как перед грозой. Может быть, если бы они сложились в слова, хоть в одно, она могла бы схватить его и выбросить прочь из своей системы, забыв, как страшный сон. Но мысли росли сами собой, переплетаясь, цепляясь — одна за другую, и каждая новая звучала громче предыдущей. — Это поразительно, — продолжила Джимин со смешком. — Что при всех обстоятельствах больше всего мне внушает ужас день рождения Эри. Минджон натянуто улыбнулась. — У меня до сих пор нет подарка, — тихо призналась она. — У меня тоже. Они засмеялись. Смех Минджон вышел битым, как стекло. Джимин вдруг застонала на всю комнату и демонстративно отчаянно уронила голову ей на плечо, уткнувшись носом в ключицы; она упала на неё всем телом, сдавив, и Минджон — вместо того, чтобы похлопать её по спине, призвав отодвинуться, — лишь крепче прижала её к себе. — Я хотела сказать ей, что сейчас не лучшее время, но не смогла себя заставить, — вздохнула Джимин, прижимаясь к ней; её горячее дыхание щекотало кожу. — SAT в понедельник. Никто из нас не сможет расслабиться… — Кроме самой Эри. — Да, — хихикнула Джимин. Минджон улыбнулась и погладила её по голове, зарывшись пальцами в пушистых волосах. Но вдруг Джимин тяжело вздохнула: — И Карины. Имя повисло в воздухе, будто выпало между ними и не нашло, где лечь. Минджон не сразу ответила. Джимин приподнялась, легла набок и отвернулась, глядя куда-то мимо, на стену, — и в этом движении было что-то неуловимо виноватое, слишком знакомое, чтобы Минджон не почувствовала, как внутри всё вздрогнуло. Голос вышел тихо, почти шепотом. — Она тоже идёт? — Насколько я знаю, да, — отозвалась Джимин после паузы. — На самом деле, мне это не очень нравится, но кто я такая, чтобы так говорить, не так ли? Губы Минджон чуть дрогнули. Она хотела что-то сказать, что-то простое, вроде ты имеешь право не хотеть или тебе не обязательно это терпеть, но слова застряли где-то между дыханием и горлом. Она чувствовала, как ощутимо Джимин напряглась, словно её тело стало твёрдым, как камень; внутри всё забеспокоилось. Она потянулась к ней рукой и едва сжала её ладонь. — Джимин… — Я не знаю, — сдалась она. — Часть меня рада, что она нашла себе… друзей, — её голос стал выше, и Минджон увидела, как она скривилась. — Но это Эри. Я чувствую себя ужасно, просто думая об этом. Минджон глубоко вдохнула. Внутри поднялась волна — тихая, густая, как кровь в висках. Она знала, что не должна чувствовать то, что чувствует. Не сейчас. Не в этот момент. Но иногда ей казалось, что собственное тело — это словно зверь в зоопарке, за которым она наблюдает через решетку. Даже не её. О нём заботился кто-то другой. Сотни людей платили, чтобы посмотреть на него. Она могла его подкармливать, наблюдая, как он ворочается в тесной клетке, скребёт когтями по полу, то замирает, то снова бросается на прутья — и ничего не могла с ним сделать. Иногда ей казалось, что, стоит ей отвернуться, как эти когти вопьются ей прямо в спину. Она не поняла, когда в груди стало тесно. — Не потому, что они общаются, а потому, что меня это так заботит. Боже, я ужасная сестра, да ведь? — Не говори так… — Но это правда, — настояла Джимин. — Мне так противно от мысли, что всё, что я испытываю к ней — это жалость. Минджон удержала дыхание ровным. Ей казалось, что она не знала, о чём Джимин говорила. Это были просто слова. Просто слова, выходящие наружу, в воздух, слова, которые она слышала, которые проникали в неё, но неосязаемые, словно кислород, слова, к которым она не могла прикоснуться, которые она не могла почувствовать, не знала, реальны ли они, слова, к которым у неё не было никакого доверия. — Это… не трудно понять. — Может быть. Джимин вздохнула. Она легла на спину и закрыла глаза; её лицо было напряжено, брови нахмурились и под веками забегали зрачки. — Я продолжаю повторять себе, что я не виновата. Но я виновата. Так же, как мама. Если не больше. — Но это не так. — Я уже не знаю. — Джимин… — Иногда я думаю, что всё было бы проще, если бы её не было. Слова упали тихо, почти спокойно, но у Минджон в ушах зазвенело. Ладони вспотели. Она знала, что Джимин не имела этого в виду, знала, каково это — бесконечно представлять, что было бы, если бы. Она хотела сказать ей об этом, но слова застряли в горле. — Боже, я просто отвратительный человек… — выдохнула Джимин. И закрыла лицо руками. Минджон приподнялась и положила ладонь ей на плечо, будто хотела обнять её, но не знала, как. — Джимин, это нормал… — Ты не понимаешь, — Джимин замотала головой. — Это моя сестра. Я должна любить её, даже если она кажется неудобной. Но мы постоянно ругаемся. Если вообще разговариваем… — Ты просто делаешь это по-своему… — Мама пытается сделать вид, что мы полноценная семья или что-то вроде. Но все знают, что это не так, — продолжила Джимин почти невпопад. — Она знает, я знаю, Джонхан знает, Карина знает. Боже, я даже не хочу возвращаться домой. Сидеть с миссис Коллинз — это сущий кошмар. Но даже это лучше. Минджон сглотнула. Она хотела сказать что-то ободряющее, но язык стал сухим. — Ты можешь приходить ко мне. — Будешь слушать мое нытье? — горьковато усмехнулась Джимин. — Джимин, — она нашла в себе силы сделать голос твёрдым. — Я люблю тебя. Я готова слушать всё, что ты говоришь. Даже если это прогноз погоды. — Даже если мы и так знаем, что дождь не закончится? — Да. Они замолчали на несколько секунд, а потом Джимин тихо фыркнула — будто сама над собой. Как будто хотела этим смехом отменить всё, что сказала раньше. Минджон поймала себя на мысли, что она делала так всегда. Всегда находила в себе силы смеяться, даже когда всё было откровенно плохо. Минджон не была такой. Иногда ей казалось, что она упала так глубоко, что не увидит луч света, даже если он будет бить ей прямо в лицо. Джимин вытерла глаза ладонью, глубоко вдохнула и повернула к ней голову, широко улыбнувшись. Её рука потянулась вверх, задев Минджон щеку, и это едва заметное прикосновение словно что-то всколыхнуло внутри. — Иногда я думаю, что бы было, если бы… она была здесь всё это время. Минджон оборванно выдохнула и уткнулась носом в её ладонь. Слова едва соскользнули с её губ. — Что ты имеешь в виду? — Если бы она была здесь вместо меня. Холодная волна шлепнулась в теле — от груди и до самых ног. Воздух стал плотнее. Тяжелее. Она хватанула его ртом, но он не дошел до лёгких. Минджон замерла, и в этом мгновении биение собственного сердца показалось ей чем-то лишним, слишком шумным. Джимин снова отвела взгляд — и на секунду свет лампы лег ей на шею, на ключицы, на линию челюсти, и Минджон ощутила странное желание — упасть. На неё. Лечь, как этот свет, закрыв всё её тело собой, сделать так, чтоб не осталось больше ничего. Никого. Кроме них. Густая, горячая волна поднялась и застряла в горле. Минджон крепче сжала её ладонь, но мысли всё равно уплывали. — Она никогда не сможет тебя заменить.                     

--

              Размытые силуэты двигались под глухой, далёкий бит. Ноги топали, руки взлетали, но ничего не имело смысла, не вызывало эха. Это было как немое кино, где вместо музыки — лишь вибрация в полу и плоские картинки. Джимин тянула её за собой. Как болванчик, бильярдный шарик, отталкивающийся от других — таких же тяжелых и безвольных, с глухим стуком. Прикосновение её ладони было лёгким, почти невесомым, как будто кожу разделяла тонкая плёнка. Джимин уверенно прокладывала путь сквозь плотный поток толпы, заполонившей прихожую Эри. Стоял гул. В гостиной бар был заставлен бутылками и красными картонными стаканчиками; огни диско-шара ползли по стенам, как солнечные зайчики — красный, розовый, фиолетовый, жёлтый, синий… Красный, розовый, фиолетовый, жёлтый, синий. От пола — до потолка, через угол стены, ломаясь надвое, сплющиваясь и раскрываясь, как резиновая игрушка. Красный, розовый, фиолет… — Где она? — На кухне. — Окей! Спасибо! Джимин обернулась, улыбнувшись. Её глаза сияли даже в полумраке коридора. Кухня была полна народу. Джимин отпустила её руку и вбежала, подпрыгивая на месте; её длинные волосы скакали на спине волной. Было ярко. Люстра горела. Вдруг раздался визг — резкий, пронзительный, несколько человек отшатнулись от центра комнаты. Джимин повисла на Эри, раскручивая их по кругу на месте. — Как быстро растут чужие дети! — Фу, прекрати! — ворчала Эри, пытаясь отпихнуть её от себя. — Звучишь, как моя мама. — Я и есть твоя мама. — Мне уже семнадцать! — И давно тебе семнадцать? Эри сморщилась, рассмеявшись, и оттолкнула Джимин от себя — гримаса нескрываемого отвращения отпечаталась на её лице. Джимин захохотала, потянувшись руками к её лицу и сжав пальцами щеки. Эри сделала вид, что её вот-вот стошнит. Она подошла. — Поздравляю. И искренне желаю тебе завести нормальных друзей. — Спасибо, Минджон, — Эри засмеялась. Она обняла её. — Наконец-то кто-то адекватный в этом доме. — Это твой дом, — фыркнул сбоку Донхёк. — Ой, заткнись. Кухня взорвалась смехом. Кто-то хлопнул бутылку шампанского, и визг рассек шум, как лезвие; пена плеснула на пол. Оно было сладким на вкус. Раздавались поздравления, и Эри смеялась, прикрывая лицо ладонями. Донхёк подлил ей что-то в стакан, и кто-то закричал, что она ещё ребёнок. Смех, вспышка телефона, кто-то споткнулся о колонку. Свет двигался по стенам, по людям, по стеклянным бокалам, как ртуть. Всё было как прежде. Всё было таким, как всегда. Как любая вечеринка в честь чьего-то дня рождения. В воздухе витал запах сладких коктейлей, пота и чьего-то спрея для волос. В центре гостиной танцевали. Силуэты расплывались в мигающем свете, льющемся с барной стойки, где стоял диско-шар. Окна казались чёрными пропастями в стене. Джимин выглядела абсолютно счастливой. Её глаза светились, когда она улыбалась Эри, вручая ей сверток с подарком; с чем-то, что Эри давно хотела, потому что Джимин всегда знала, что дарить, всегда была внимательной. На кухне было хорошо. Были только они. Люди, которых она знала, люди, которых она любила. Все до единого. Почти. Ичжуо подошла к ней с двумя стаканами, от нее уже сквозило алкоголем. — Ты опять не пьешь? — Пью. — Что? — она наклонилась, почти уткнувшись носом ей в картонный стаканчик. — Ладно. Оправдана. Джимин присоединилась к ним; её рука скользнула Ичжуо на плечи. — А ты, я вижу, берёшь от жизни всё, — усмехнулась она. Ичжуо закатила глаза и застонала на всю кухню: — Я торчу здесь с четырех часов! — воскликнула она, и Джимин приложила палец к своему рту, призывая её быть потише. Нин снова закатила глаза и заворчала, почти шепотом: — А всё потому, что кто-то не удосужился подумать над подарком заранее. — Прости, — Джимин состроила виноватую гримасу. — SAT уже в понедельник. Я совсем замоталась. — Да-да, конечно… SAT в понедельник.                                                                       Взгляд скользил по комнате. Марк стоял у ноутбука с колонками, отпихивая от себя Тэёна. Они о чем-то спорили. Донхёк маневрировал между танцующими. Чьи-то серьги блестели в углу возле дивана. Карина стояла у бара. Её чёрная кожанка собирала на себе тени света — синие и фиолетовые круглые пятна. Голова была запрокинута, крепкая линия шеи выставлена напоказ. Она смеялась над чьей-то шуткой.                                                                       — Я им говорю: что вы хотите, чёрт возьми, видеть в Ежегоднике, — ворчала Нин. — А они мне одно и то же! Выпускной, спорт, блять, да вы прикалываетесь надо мной?! Рюджин пожала плечами, хлебнув из своей бутылки. — Мы подготовили уже всё. — Да вы-то ладно, — Нин театрально вздохнула. — Но все остальные. — Я на следующей неделе пойду к театру, — с тихим мычанием вставила Йеджи. — Может, у них что-то будет. — Да, конечно, нытье Эри спасёт этот год. — Прошу прощения? — воскликнула Эри, выгнув бровь. — Когда это я ныла? — Всегда! Они заспорили. Диван был полупустым. Кожаный, холодный, но слишком горячий под весом. Он обвалился совсем рядом. Джимин плюхнулась, чуть не расплескав пиво из стаканчика. Пиво? Она пила? Может быть. Но её лицо забавно сжалось, и она слизала капли с пальцев. Обернулась — и её тёплая, широкая улыбка блеснула сквозь туман разноцветных огней. Она протянула стаканчик, чтобы чокнуться, и что-то сказала. Было плохо слышно. — Ты в порядке? — Да.                                                                       Кто-то втиснулся между диваном и журнальным столиком, вытирая ладони о джинсы. Стол был завален. На тарелке остались недоеденные куски пиццы, застывшие под тонкой плёнкой жира. Над ними плавала муха. В углу кто-то разлил колу — капли блестели на паркете, как осколки стекла. Карина прошла мимо, не глядя.                                                                Кухня тонула в тумане. Дверца холодильника то раскрывалась, то захлопывалась. Ичжуо трясла в руках две бутылки пива, изгибаясь в разных позах. Донхёк держал телефон. Нин состроила гримасу, вытянув губы, а затем показала средний палец и захохотала. — Ладно, теперь давай нормальную, — сказал Донхёк, выпрямившись. — Это и есть нормальная. — Нет, ты моргнула. — Не моргала! — Моргнула, говорю! — Нет! Кто-то снова открыл холодильник. — Она мне не нравится. — В смысле? — Я не знаю. В стакане что-то трескалось. Это было пиво? Шампанское? Она уже не помнила. Рюджин и Йеджи стояли возле холодильника, разглядывая его содержимое. — Ну, дорогая, тогда это не засчитывается. — Просто у неё что-то с лицом, — дверца холодильника захлопнулась, выдавив в душный воздух остатки холода. — И мне это не нравится. Йеджи улыбнулась. — Ты же в курсе, что она выглядит как… — Да знаю я, — фыркнула Рюджин. В её руке переливались две бутылки Bud. — Ты имеешь в виду этот огромный синяк на носу? — хихикнула сбоку Нин. — А мне нравится. Секси. Рюджин закатила глаза, выискивая на огромном, заваленном упаковочной бумагой и остатками еды столе открывашку. — Я не об этом. — А о чём? Нин запрыгнула на стойку возле раковины. Донхёк подошел к ней и сунул в руки телефон. Они принялись листать снимки. — Я просто не понимаю, почему она всё равно здесь. — Джэхён придурок, — вздохнула Йеджи. — Я, конечно, против насилия, но… — Говорят, он что-то ляпнул. Такое, — не отрываясь от телефона сказала Нин. Её глаза вдруг расширились и она наклонилась ниже к экрану, раздвигая его пальцами. — Боже, вот это огонь… Донхёк удовлетворенно хмыкнул. — Да, мне тоже нравится. — Просто после той встречи, — продолжила Рюджин. — «Женщины в спорте». Когда мы выступали перед командами. Йеджи понимающе замычала. — Это та, где она устроила мини-скандал с этой… как её зовут? Хеджин? — Хиджин, — Рюджин кивнула и приставила открывашку к горлышку. — Девочка из младших. — А че было-то? — спросил Донхёк, запрыгнув на стол рядом с Нин. Рюджин помедлила. — Она стояла у доски рассказывала про то, как ей в прошлой школе на софтболе не давали играть в мужской лиге, и Карина просто встала и спросила, мол, а зачем тебе вообще туда? Разве у нас своих турниров мало? На мгновение повисла пауза. А затем Нин прыснула от смеха: — Боже. — Все замолчали. Вот прям сразу, — Рюджин мотнула головой, открывая бутылку. — А потом она ещё добавила, что «всё это деление по гендеру придумано не просто так» и что «иногда справедливость — это просто знать свое место». — Типа просто спросила? — уточнила Йеджи. — Просто спросила, — повторила Рюджин, глядя в бутылку. — Но таким тоном, будто… ну, ты поняла. Она даже не извинилась потом. — Ну… она же из Техаса, — тихо хихикнула Нин. — Что ты от неё хочешь. — Суровые гетеронормативные техасские девушки, — усмехнулся Донхёк. Он обернулся на Нин и склонился, прошептав ей прямо в ухо: — Мне это нравится. — Ой, заткнись нахрен, — Ичжуо закатила глаза и отпихнула его от себя. — Скажешь это Марку. Донхёк отодвинулся от неё с улыбкой. — Я просто не понимаю, почему мы должны делать вид, что нам это нравится, если нам нет, — проворчала Рюджин. — Что нравится? — Карина. Мир моргнул. Кухня размылась, став жидкой и плоской. Свет люстры то ослеплял, то гас, и каждый раз, когда он вспыхивал снова, предметы будто стояли чуть иначе. — Нет, серьезно, меня одну это заботит? — вдруг почти воскликнула Рюджин. — Мы всё общаемся с ней только потому, что она сестра Джимин. — Я вообще не общаюсь, — Йеджи пожала плечами. — Аналогично, — кивнул Донхёк. — А жаль. — Нин? — Что? — она выгнула бровь, оторвавшись от своего телефона. Холодный свет мазнул по её взмокшему от духоты лицу. — Мне она нравится. Она крутая и независимая. И горячая. И может делать, что хочет. Если бы я такое ляпнула, вы все отменили бы меня в Интернете. — Это была бы такая потеря, — драматично вздохнул Донхёк, схватившись за грудь. Нин пихнула его плечом с такой силой, что он чуть не съехал со стола. — Минджон? Почему-то стало душно. И Рюджин стояла около стола, склонив голову. Её рука обхватила бутылку. — А? — Ты в порядке? — спросила Рюджин. — Выглядишь неважно. — Да… Всё нормально. — Она в порядке. Её мозг просто наконец-то отключился, — усмехнулась Ичжуо. — Что ты пьешь? Текилу, я надеюсь? — Я… Не знаю. В стакане что-то было. На самом дне. Совсем чуть-чуть. Оно было тёплым, и лежало там так долго, что края картона уже потемнели. Рюджин вдруг сделала шаг. — Точно всё хорошо? — спросила она, склонив голову. — Да, просто… О чём вы? — Мы про Карину, — ответила Нин, спрыгнув со стола. — Кстати, надо бы её найти. Ходят слухи, что у неё есть сигареты… — Я с тобой, — тут же отозвался Донхёк, слезая вслед за ней. Ичжуо подошла к столу, привстав на носочки, и несколько секунд что-то там высматривала. Затем она схватила зажигалку, сунула себе в карман джинсов и направилась в сторону выхода. — Можете дальше болтать, я такое не осуждаю, — сказала она, будучи почти в дверях. — Только убедитесь, что Джимин вас не услышит. Рюджин фыркнула, закатив глаза. — Да я ей могу хоть сейчас всё это сказать… — Что сказать? Джимин появилась так, будто её не должно было здесь быть. Она сделала осторожный шаг внутрь, поочередно оглядев каждого. Пространство расступилось под её взглядом. В мутном свете люстры она казалась почти нереальной — чистый, прямой силуэт, залитый светом. Белая рубашка, чуть расстегнутая у горла… Больше, чем раньше; волосы струились по её плечам. Все сразу стихли. — Что наша Минджонги, кажется, в дерьмо, — хихикнула Нин, её губы растянулись в довольной ухмылке. Она протянула Донхёку ладонь, и тот дал ей пять. — Хорошая работа. В глазах Джимин моментально блеснуло беспокойство, но она не двинулась с места, пока они не скрылись за дверью. Она прошла на кухню. — Я в порядке. Джимин не успела ничего сказать. — Точно? — перепросила она; её рука потянулась ближе, пальцы едва коснулись щеки. — Я… не смогу тебя отвезти сегодня. Я выпила слишком много. — Всё в порядке. Тут всего… один квартал. — Я провожу тебя. Возьму на себя ответственность перед твоей мамой, — усмехнулась она кривой улыбкой. — Её нет дома. — Она на смене? — Да. — Джимин, ещё пива? — вдруг спросила Рюджин, протянув ей бутылку. Джимин обернулась на неё. — Я… пока не знаю, позже, может быть, — ответила она. — Там все собираются задувать свечки. Я пришла позвать вас. — Принято, — кивнула Рюджин. Йеджи молча пожала плечами. Обе вышли, дверь за ними мягко притворилась, и на кухне стало странно пусто. Воздух дрожал. Джимин шагнула ближе. — Минджон, — позвала она, — ты уверена, что всё в порядке? Голос у неё был тихий, но какой-то странно сильный. — Да. Просто устала. Джимин молчала пару секунд. Потом осторожно, как будто через стекло, дотронулась до её виска — и ладонь скользнула ниже, заправив выбившуюся прядь за ухо. Она выглядела, как отражение в воде, в котором ты видишь себя красивой, но стоит наклониться — и тут же хочется захлебнуться. — Я провожу тебя, — снова сказала Джимин. — Ты будто еле стоишь. — Не надо. Я дойду сама. — Я же не беспокоюсь просто так… — А я не хочу, чтобы ты беспокоилась. Джимин сжала губы. У неё не должно быть такого выражения лица. Такого взгляда. Будто глаза полоснули лезвием. От этого затошнило. Внезапно, всепоглощающе, как от слишком жирного, слишком сладкого попкорна. — Пожалуйста. Просто иди. Веселись. Мы же ради этого пришли, да? На секунду тишина стала плотной, как вода в застоявшемся пруду. Джимин будто хотела что-то сказать, но только коротко кивнула. И резко отвернулась от неё, спрятав лицо за своим плечом. Дышать стало тяжело. — Прости… — Я просто не понимаю, — тихо прошептала Джимин. — Что я такого сказала? — Прости, я… Я просто… Звука не было.                                                                       Какие-то слова были, но она чувствовала их лишь в своем горле. Как они вибрировали под кожей, где-то глубоко, как подземный ручей.                                                                Гостиная мерцала. Воздух был таким густым, что его можно было разрезать ножом. Мигал свет. Красный, розовый, фиолетовый, жёлтый, синий. Он отражался сотнями мелких солнц в бокалах, в глазах, на стекле глухих окон, на полу, на потолке, на стенах… Кто-то размахивал руками, кто-то упал на диван. Пахнуло алкоголем и духами. Эри стояла посреди комнаты — в свете, в ослепительных бликах, будто в центре чьего-то сна. У неё дрожали плечи от смеха, а губы блестели от вина. Кто-то держал перед ней торт — белый, весь в розовых цветах. Она задувала свечки. Долго. Каждое пламя гасло неохотно. Нин прыгала рядом. Они обе шатались. Глаза сверкали. Ичжуо мотала головой в такт музыке, откидывая волосы, и что-то кричала — наверняка смешное — но это тонуло в мёртвой тишине. Кто-то плеснул шампанское. Кто-то залез на диван, размахивая в воздухе кофтой. Кто-то поцеловал кого-то в щёку, и губы блеснули в полутьме. Она стояла у стены, словно за стеклом аквариума. И думала, что, наверное, если бы это стекло сейчас лопнуло — из комнаты бы вырвался шум, ярость, музыка, крики, смех, звон бутылок, весь этот жар. И её просто сдуло бы, как ветром.                                                                Она смотрела в стаканчик, где на дне жидкости отражался свет от люстры. Он качался. Как будто там, внутри, плескался кто-то живой, и этот кто-то никак не мог выбраться наружу.                                                                       На лестнице кто-то плакал. Девочка, может быть, из младших. Её подруга сидела рядом, гладила по спине, и они обе что-то говорили, но слов не было слышно. У неё текли слёзы, и они скатывались по шее на рубашку — ровными дорожками, как по стеклу.                                                                       Ванная комната была слишком большой. Пахло фруктовым мылом. Девушка стояла около зеркала. Её светлые волосы неаккуратно сбились на плечах; кожа была бледной и казалась почти белой в ночи — только веснушки на щеках и носу выглядели так, словно кто-то рассыпал корицу и забыл стереть. Она долго смотрела на свое отражение. Взгляд был прямым, с подводкой, растёкшейся в тонкие прожилки под глазами, как следы от слёз, которых не было. Прямым и пустым. Она моргнула, и зеркало будто дрогнуло. Отражение замедлилось, на долю секунды отстало, потом догнало её снова. В уголке губ темнела тень — как синяк. Сквозь кожу просвечивали тонкие линии вен. Она прижала ладонь к раковине — холод фарфора прошёл сквозь нервы. Попробовала улыбнуться, но уголки губ не поднялись. В отражении — поднялись. На миг. Потом застыли в странной, мёртвой гримасе. Она отшатнулась, почти не осознавая. Свет мигнул, и в зеркале снова была просто она.                                                                       Веранда встретила пустотой. На улице никого не было. Задний двор был безлюдным, огромным и темным, как космическое пространство. Воздух был таким же холодным. Маленькие блики фонариков, рассыпанных вдоль тропинок, мелькали белым светом, как звёзды. Она стояла, держась за холодные перила, и пыталась вспомнить, зачем вообще вышла. Голова гудела. Мысли тянулись, рвались, превращались в мутные обрывки нитей. И тут. В животе что-то шевельнулось, будто живое, и замерло, свернувшись кольцом. Она крепче вцепилась в перила. Взгляд скользнул дальше — в густой мрак, где заканчивался свет. Задул ветер. Деревья качнулись, и между ними, в темной гуще, за забором — будто что-то пробежало. Дыхание сбилось. Небо было слишком низким. Воздух — слишком тяжелым. Слишком холодным. И пространство — слишком пустым. Тихо. Сбоку что-то зашевелилось. Сердце скакнуло в горле. Она обернулась. Не сразу поняла, что смотрит на людей. Две фигуры — в глубине веранды, там, в углу, где клубился свет гирлянды. Узел в груди разжался. Эри была с кем-то. Узнаваемый силуэт, тонкие розовые волосы. Она стояла к ней спиной, чьи-то руки обнимали её талию. Она захотела отвернуться, но не смогла. Будто не видела никого. Просто две фигуры, тёмные, сплетённые, медленно покачивающиеся в свете лампочек. Плечо. Шея. Рука, скользящая вдоль щеки. Сердце пропустило удар. Мир вокруг замер, как будто кто-то забрал всё и сразу — свет, воздух, почву под ногами. Она моргнула. Один раз. Контуры стали яснее. Эри. Карина. Холод пролетел по спине, острым лезвием, царапнув кожу от затылка до поясницы. Губы дрогнули, но звука не вышло. Она застыла, как прибитая. Только пальцы чуть шевельнулись — будто хотели за что-то ухватиться. Мозг замкнуло. Тело уже знало. Пульс забился где-то в горле. Свет задрожал. Мир накренился. И в тот момент, когда дыхание почти остановилось — Звук обрушился на неё с чудовищной силой. Весь. Сразу. Без промежутка. Без жалости. Будто кто-то сорвал с мира крышку. Гул, низкий, давящий, словно всё здание застонало. Хлопок, шаги, чьи-то голоса, рвущие стены, музыка, басы, грохот и хохот. Сердце ударило в рёбра — слишком громко. Будто в висках. Вязкий, тяжелый, густой. Воздух. Она услышала их. Стон. Жидкий, словно ртуть. Вдох. Короткий, будто удар под дых. Эри. Карина. Будто невидимая стена, окружавшая её, с грохотом разлетелась на осколки. Смех, музыка, голоса, всё стало оглушительным. Цвета — яркие, резкие. Воздух в лёгких закончился. Голова закружилась. Как удар. Как обрыв. Падение с огромной высоты. Сердце забилось где-то в горле, бешено и хаотично. Она почувствовала, как по телу прошла волна жара, а затем сменилась — ледяной дрожью. Кожа покрылась мурашками. Перед глазами всё поплыло. Они целовались. Нет. Этого не может быть. Тело задрожало. Мелкая, почти незаметная дрожь в пальцах, затем в руках, и вот уже всё её существо содрогалось. Дыхание прервалось, стало судорожным, каждый вдох душил и обжигал горло; она отступила на шаг, на два, но ноги не слушались, не двигались, не сгибались, окоченевшие и онемевшие. Весь мир вокруг неё завертелся, а затем сузился до одной-единственной точки. Она хотела кричать. Хотела плакать. Хотела исчезнуть. Но ничего не вышло. Взгляд Карины оторвался от Эри и устремился прямо на неё. В глазах мелькнуло мгновенное узнавание. Шок, затем что-то, похожее на веселье. Минджон не видела этого. Зрение уже подвело её, сузившись до туннеля. Всё, что она чувствовала — это нарастающую волну паники, отламывающей от неё по кусочку, клетку за клеткой, поглощающую целиком, огромную, неконтролируемую, заставляющую сердце лупить по рёбрам так, будто оно вот-вот остановится, страхом сжимающее её горло, вбивающее в голову одну только мысль — она сейчас задохнётся. Что-то треснуло в груди. Резко, оглушительно. Дало глубокую, уродливую трещину прямо по центру, и сквозь неё хлынул весь ужас, весь хаос, затопив её — с ног до головы. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать разваливающееся тело. Ноги подкосились. В ушах зазвенело, и сквозь этот шум она слышала только один звук: свое собственное сердце, бьющееся всё сильнее и сильнее, словно с каждым ударом оно становилось всё больше и больше, как мышца, которая вот-вот лопнет. И один пронзительный, беззвучный крик, исходящий из самой глубины её существа. Всё кончено. Она знала, где оказалась. Это был — её собственный ад.