just like you

— Минджон! Блять. Как же холодно. — Да брось, детка! Надо было надеть что-нибудь ещё. От кофты почти никакого толку. От куртки — тем более. Когда, чёрт возьми, в этом тупом городе успела настать такая холодина? Её шатает. Под ногами скрипит галька песка. Что ж. Этого не должно было произойти, но она не может сказать, что сильно сожалеет. Её лицо — ох, оно стоило всего. Хотя Карина не понимает, что именно в нём увидела, но оно было восхитительно. Пустое, как у фарфоровой куклы. Она закатит ей истерику. Наверное. Надеюсь. Было бы так хорошо. Хоть раз вылезти за пределы этого нескончаемого отстань, мне плевать на тебя, бла… бла… бла… Это начинало надоедать. Она усмехается. Минджон всегда была такой милой, когда злилась. Её уши краснели, всё лицо вспыхивало, губы бледнели, и она часто кусала щеку, будто пережевывала слова, прежде чем выплюнуть их ей в лицо. Но сейчас… Она молчит. — Да остановись ты, чёрт возьми… Она может догнать её, особо не стараясь, но ей не хочется бежать. Голова идёт кругом. Достаточно того, что она тащится за ней. Минджон шагает впереди, может быть, это ярдов десять, пятнадцать? Что-то типа того. Она без куртки. Лает соседская собака. Она бросила свои вещи там? Только на плече болтается сумка. Может быть, Карине не стоило уходить с вечеринки. Кто-нибудь может это заметить, а? Она не так уж плохо проводила там время. Но что-то подстегнуло её вслед за ней, как только Минджон выбежала с веранды. Сначала она думала, что сейчас придется искать её в толпе, а потом искать укромное местечко, чтобы… Но Минджон просто вышла на улицу. И ушла. Она пошла за ней. Зачем-то. На самом деле, Карине просто не хочется, чтобы это растянулось. Бегать за ней по школе ещё неделю — это не то, чем ей хотелось бы заниматься. Проще и быстрее решить эту маленькую проблему с этой маленькой девочкой прямо сейчас. Ничего такого не произошло. В конце концов, кто она такая — чтобы её осуждать? Карина усмехается. Боже, ей не терпится сказать ей это в лицо. Но Минджон не останавливается. Даже не оборачивается. Не кричит на неё, не издает ни звука, не замахивается, не чертыхается, даже не шлёт её нахуй. Просто идёт. Это кажется странным. Как далеко им придется зайти? Они почти у её дома. Темно. На пустынной улице голос кажется слишком звонким. — Минджон! Она сворачивает с тротуара. Чёрт. Это её дом. Карина ускоряет шаг, переходя почти на бег. Холодный воздух жжёт лёгкие. Её ноги будто двигаются сами по себе, и это так чертовски странно. Она всего на мгновение оборачивается. Надо убедиться, что рядом с ними никого нет. Как вдруг видит, что Минджон уже взбегает по крыльцу своего дома. Да чёрт возьми! Она срезает через газон. Блять, а если её мать сегодня дома? Карина бросает быстрый взгляд на окна. Свет не горит. Да чёрт возьми, он и не должен гореть, сейчас глухая ночь. Блять, блять, блять. Она судорожно думает, что ей делать. Говорила ли ей Минджон что-то об этом? Она не может вспомнить. Она залетает на крыльцо, горячий пар клубами валится изо рта. Всё замирает на мгновение, только Минджон трясется, как будто от холода. Тонкая рубашка сползает с её плеч. Ещё бы. Карине хочется сказать — ты выжила из ума? Но она молчит. Ключи звенят в руках. Минджон всё никак не может попасть в замочную скважину, пальцы скользят, дрожат, металл стучит о металл. Щелчок. Мимо. Снова. Мимо. Карина стоит в двух шагах и смотрит, как ключи выскальзывают из её рук и падают на пол. — Я не понимаю, какого хуя ты так взбесилась, — фыркает она. — Ты не единственная горячая девушка в мире, Минджон. Она сама слышит, как тупо это звучит. Как будто пытается укусить из принципа. Да, это так. Просто чтобы не молчать. Блять, почему она молчит? Это бесит. Это странно. Минджон ничего не отвечает. Только снова поднимает ключи, уронив, и с её губ срывается тихое, едва слышное блять. Карина чувствует, как от этого игнора у неё внутри всё начинает закипать. — Что, теперь ты решила промолчать? Дверь распахивается. Она наконец открывает её, почти падая вперёд вместе с толчком. Минджон залетает внутрь, в темноту, не оборачиваясь, и едва не захлопывает дверь перед её носом, но Карина быстрее. Она хватает дверь за край в последний момент и раскрывает. В доме стоит тишина. Но Минджон топает так громко, что этот звук моментально разносится эхом. Карина осторожно заходит внутрь — блять, дома её мать или… Воздух внутри тяжёлый, влажный, будто им никто не дышал неделю. Тикают часы. Тик. Так. Она закрывает за собой дверь. — Ты развлекаешься со мной, я немного развлеклась с Эри. Разве это не должно восстанавливать баланс Силы или типа того? Минджон идёт к лестнице, спотыкаясь на ровном месте, будто не видит, куда ставит ноги. Но затем она останавливается и наконец оборачивается на неё. Карина замирает. В доме слишком темно, и потому она кажется ей блёклой, как призрак. — Что тебе нужно? Карина хмурится. Минджон смотрит на неё, и глаза у неё — как стекло. Красные по краям, мутные в центре. Карина даже не понимает, куда она смотрит, и её губы дрожат, но она не плачет. Вроде. Только дышит. Неровно, неглубоко, как будто пытается вытащить из себя воздух, чтобы затем втянуть его в грудь силой. Руки дрожат — и Карина видит это даже при слабом свете из окон. Минджон не уходит, и её губы едва шевелятся, когда она говорит, мертвенно тихо: — Ты пришла поиздеваться, да? Карина почти фыркает. — Чего? — Тебе это нравится? Она делает к ней шаг, но не подходит достаточно близко. На щеке размазана тень. То ли грязь, то ли тушь потекла. Вся её кожа блестит. Волосы слиплись, как будто от пота, и одна прядь прилипла к губам. Плечи подняты, будто ей всё ещё холодно, но в доме тепло, чёрт возьми. Тик. Так. Тик. Так. — Давай. Иди и расскажи Джимин. — Детка, что ты несё… — Иди! Минджон выкрикивает ей это прямо в лицо, и её резкий, высокий как лязг металла голос режет тишину и уши. Карина моментально чувствует запах — смесь дешёвого вина и парфюма, выветрившегося до горечи. Она внутренне усмехается. Хорошо. Она пьяна. Просто отлично — это многое объясняет. Карина пытается вспомнить, когда последний раз видела её действительно пьяной — может быть, это было, когда они… Но Минджон обрубает все её мысли вновь: — Ты довольна, да? — шипит она. — Чем, чёрт возьми? — Тем, что сделала. Тебе, блять, весело. Карина усмехается. — Конечно, мне ве… — Ты просто не можешь остановиться, да? Всё время надо что-то рушить. Всё гребанное время. — Что я разрушила, по-твоему, детка? «Нас»? — Блять, всё!.. Она снова почти кричит. Так дома всё-таки никого нет? Карина делает шаг ближе, и Минджон мгновенно отступает. Её глаза расширяются в панике, и губы начинают дрожать — будто она вот-вот разрыдается. Боже, да что с ней вообще, блять, чёрт возьми, нахрен не так? Это просто Эри. Они даже не трахались. Чёрт, может быть, это не просто Эри. И не только Эри. Но какая, к чёрту, разница. Дерьмо. Карина чувствует, как внутри неё всё начинает бурлить. Кем себя возомнила эта девчонка, чёрт возьми? С чего она взяла, что может читать ей нотации? Или что она там собралась делать. Что она делает всё гребанное время. Что в этом гребанном городе делают все. Всё время ведут себя так, будто она самое тупое создание, которое им когда-либо доводилось видеть. Это хуйня. — Давай, детка. Объясни мне. Тик. Так. Карина не идиотка. Может, она и не хотела бы этого, потому что всё это начинает заходить слишком далеко. Но Минджон зашла уже слишком далеко. Они даже не встречаются. Блять, да Карина даже не хочет думать об этом, потому что это полнейший идиотизм. Кому это нахрен нужно? — В чём, нахуй, твоя ебанная проблема вообще. Минджон вздрагивает. Карина видит, как её губы бледнеют. Цвет уходит из лица — и не просто бледность, а та странная прозрачность, когда под кожей будто ничего не остаётся. Но ей даже не хочется думать об этом. — Мне напомнить, что это у тебя здесь есть девушка, детка? Минджон словно захлёбывается воздухом. — Замолчи. — Нет. Мне уже надоело, что ты всё время делаешь из себя чертову мученицу. На секунду Карине кажется, что она сейчас, вот сейчас — заплачет. В груди растет что-то неприятное, тяжелое, вроде тошноты. — Тебя никто, блять, не заставлял. Минджон открывает рот, словно собирается что-то сказать, но передумывает. Просто разворачивается и шагает к лестнице. Карина дёргается за ней быстрее, чем успевает это понять. И хватает её за руку. — Отпусти! — Нет. — Мне б-больно. — Да куда ты опять пошла, блять… — Чёрт возьми, отвали! Убирайся из моей жизни! — Оу, так теперь ты хочешь, чтобы я ушла? — Да, блять! Всем будет лучше, если ты исчезнешь! Карина чувствует, как всё в ней подскакивает, будто кто-то резко толкнул изнутри. Она дёргает Минджон за руку, и её крошечное тело безвольно впечатывается ей в грудь. Карина стискивает зубы. — Повтори? Минджон даже не реагирует. На её лице — не просто злость. Что-то другое. Глубже. Какое-то тупое опустошение. Тик. Так. Тик. Так. Она смотрит прямо на неё своими стеклянными, покрытыми какой-то плёнкой глазами, и выдавливает, тихо и ядовито: — Т-ты пустышка. Эти два слова летят как пуля. Карина даже моргает, будто что-то врезалось в лоб. На долю секунды после того, как они падают в воздух, всё будто замирает. Карина даже не сразу понимает, что именно она сказала — просто что-то в груди резко сместилось, как если бы сердце споткнулось. Она даже не отводит взгляд. Просто стоит, сжимая её руку, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и пытается понять, почему вдруг стало так тихо. Даже тиканье часов исчезло. Всё просто провалилось. — Ха, — выдыхает она коротко и сухо. — Невероятно. Звук выходит не как смех. Она хмурится, сжимает зубы, и Минджон почти рывком выдёргивает руку и отступает на шаг. Она просто отворачивается и начинает уходить. И Карина чувствует, что если сейчас не скажет хоть что-то, то звук этой тишины её просто раздавит. Поэтому слова вылетают почти сами, резкие, обрывистые: — Блять, да тебе просто невыносимо от мысли, что мир не вращается вокруг тебя, — бросает она ей вслед. И в тот же миг Минджон разворачивается. И лупит ей по лицу. Хлопок звенит в ушах. Мир будто щёлкает — и всё проваливается в тихий звон. Боль взрывается мгновенно. В лице словно что-то лопается, разбиваясь, как пузырь, и эти осколки разлетаются по всей коже. Воздух вылетает из груди, и она чувствует, как глаза начинает щипать, чисто физически. Резкая, слепящая боль, как вспышка, пронзает переносицу, уходит в лоб, в зубы, в уши, и мир на секунду валится в белый шум. Незаживший нос будто вспыхивает изнутри — едкий вкус крови мгновенно поднимается в горло. Она выдыхает сквозь зубы и хватается за лицо. Кожа под пальцами горит. — Блять… Слово почти не звучит. Голова гудит. В висках отзывается тупой стук. И лишь потом — очень тихо и медленно — уголок её рта дергается вверх. Можно было и догадаться. Она усмехается сквозь зубы: — Это твой лучший удар, детка. В лице Минджон что-то на секунду мелькает. А затем она делает шаг. Не прочь. Не от нее. Её глаза не наполняются виной, как это всегда было с ней, как это происходило тогда, когда она делала что-то, о чем жалела, то есть всегда — нет. Только слезами. Не робкими каплями, собравшимися в уголках — а потоком. Ручьями. Глаза становятся ещё стекляннее, будто кто-то набросал в них льда. Она моргает, и слёзы моментально срываются вниз, по щекам, по покрасневшему носу, заливаясь ниже, на подбородок, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Но Карина не видит в ней вины. Только какое-то дикое, пустое истощение, которое не может объяснить словами. Минджон не уходит. И не извиняется. Подходит ближе, шаг за шагом, как корабль, который бросает из стороны в сторону шторм, и внезапно толкает её в плечи. Ещё раз. Сначала небрежно, смешно, по-детски, почти машинально, будто просто проверяет, что будет. Но затем снова. И её кулаки сжимаются, и она просто ударяет ими ей в грудь. Карина хочет одёрнуть её, что-то сказать, но в её ушах до сих пор звенит и потому она просто стоит, как груша для битья, и поглощает один удар за другим. Это даже не больно. Это просто смешно. Но в ней тихо оседает что-то, похожее на холодный ужас. Каждый удар короткий, усталый, ритмичный, и чем больше, тем сильнее катятся слёзы по её лицу, хрупкие плечи вздрагивают, дыхание ломается, и слёзы льются и льются рекой, и звук её плача — сухой, хриплый, как безмолвный вопль — затопляет пространство. Карина просто пялится на неё. И Минджон вдруг толкает её сильнее, и из неё вырывается такой оборванный, надломленный крик — что она тут же взрывается рыданиями. Заикаясь, хватая ртом воздух, и слёзы струятся у неё по лицу, размазывая тушь, собираясь мутными пятнами из-за пудры, заливаясь в губы, попадая на шею, и она даже не утирает их — просто бьёт сильнее, хаотичнее, промахиваясь, впиваясь пальцами ей в кофту, то дёргая на себя, то отталкивая, и лишь когда её жалкие удары начинают причинять ощутимую боль — Карина протягивает руки и пытается схватить её ладони, но Минджон не останавливается. Она хочет что-то сказать, хотя бы — чёрт возьми, детка, что за херня? — но слова не выходят из неё. Внутри кипит что-то, среднее между раздражением и тревогой. Мерзкое, противное чувство, жужжащее под кожей. И тут — Это происходит. Минджон вдруг замирает. И сначала Карина думает, что она просто выдохлась. Сорвала голос, разревелась, сказала всё, что хотела. Но в ней вдруг что-то меняется. Слишком резко. Она стоит прямо напротив — и вдруг обмякает. Разом. В одно мгновение. Её лицо вытягивается, резко и неожиданно; тело будто тает, и спустя мгновение — глаза распахиваются в ужасе. Минджон хватается за горло обеими руками, затем за сердце, ловит ртом воздух, кровь отходит от её лица, и Карина чувствует, как внутри собственного тела — быстрее, чем она успевает хоть что-то понять — стреляет острая паника. Она протягивает к ней руки и едва начинает, тихо и хрипло, будто не говорила тысячу лет: — Эй… Она не успевает договорить. Минджон впивается пальцами ей в запястье и падает вниз, на лестницу, утягивая её за собой. С её губ срывается тихое: — Я… Я с-сейчас умру. Карина почти фыркает — что за чушь, ты только что хотела прикончить меня — но Минджон вдруг хватается за горло, царапая пальцами кожу. Её рот раскрывается, кадык дёргается, как будто воздух не проходит, и что-то застревает у Карины в глотке. — К-Карина, я с-сейчас умру. — Что ты несёшь, — хмурится она. Минджон начинает трясти. Будто через неё проходит ток. Пальцы всё ещё сжаты на её запястье — сильнее, чем можно было ожидать от такой хрупкой руки. Костяшки побелели, ногти впиваются в кожу. Карина пытается освободиться, но не может. Что за херн… Она видит, как у неё бешено двигается грудь, будто воздух стал ядовитым и не хочет входить внутрь. Глаза распахнуты — огромные, блестящие, без фокуса. Лицо мертвенно-бледное, будто из него выкачали всю кровь. — Я с-сейчас умру, я н-не могу, я с-сейчас… — Минджон, — слишком резко говорит она, и Минджон тут же вздрагивает. Она продолжает, но почти шепотом: — Эй. Эй, посмотри на меня. Но Минджон не смотрит. Её глаза мечутся по комнате, пустые и расфокусированные, наполненные слезами и оголтелым, почти животным ужасом. Она судорожно втягивает воздух, через нос, через рот, короткими рывками, часто, суетливо, словно тонет. Карина падает на колени рядом и придвигается. Внутри всё вращается, будто мир закручивается. На мгновение ей кажется, что она сама не в порядке — сердце бьётся слишком быстро, и она его чувствует, чёрт возьми. В ушах стоит гул и пальцы начинают медленно подрагивать. — Слышишь меня? Минджон молчит. Она встряхивает её за плечи. — Да блять! — кричит она. — Посмотри на меня, блять… Но Минджон будто не здесь. На мгновение её дыхание рвется, замолкая, и спустя секунду она начинает рыдать. Она отпускает её руку, прижимая ладони к груди, глаза блуждают по пустоте, губы шепчут что-то бессвязное, — я сейчас умру, умру, умру, Карина, Карина, — слёзы льются по лицу, блестят в тусклом свете, из раскрытого рта вырываются заикания и всхлипы. Карина не знает, что делать. Что происходит. Она кладет руку ей на грудь, и — чёрт возьми — чувствует это. Как колотится её сердце. Не стучит, а долбит так, будто еще мгновение и сломает рёбра. Карина мгновенно холодеет. Она же не может реально сдохнуть прямо сейчас, да? Да? Блять. Её ладонь тянется в карман, чтобы достать телефон. — Я сейчас наберу девять-один-один, — быстро говорит она. Минджон впивается ей в руку. — Н-нет! Н-не надо, п-пожалуйста… — Тогда что мне делать, чёрт возьми! Минджон гулко хватает ртом воздух, будто пытается раздавить им рыдания, но у неё ничего не выходит. Она пытается что-то сказать, но лишь больше плачет, и слова вылетают из её рта рваными обрывками. Невозможно разобрать, что она несёт. Карина знает, что если она позвонит, у них будут большие проблемы. Просто огромные. Особенно у неё. Она кладёт ладони ей на лицо — оно ледяное, как будто Минджон уже не живая. На мгновение что-то внутри стягивает ужасом. — Минджон, блять, твою мать, что за херн… — У м-меня ат-така. Карина замирает и смотрит на её едва шевелящиеся губы. — Что? Минджон не отвечает. Её вдруг сгибает пополам, она прижимает руки к груди и просто плачет, обрывисто, задыхаясь, каждый вздох ломает всхлип, и это… Внутри Карины что-то щелкает. Она тянет к ней руки, заставляя её выпрямиться, и придвигается ещё ближе; что-то толкает её на это. Какой-то инстинкт. Как будто она, чёрт возьми, знает, что делает, но она не знает, и из её рта просто валится всякая чушь, которую она не контролирует, и руки дрожат. Блять. Минджон глухо повторяет: Я сейчас умру. Умру. Умру. Карина обхватывает ладонями её лицо и заставляет Минджон посмотреть на неё. Она сопротивляется. — Ты не умрёшь, слышишь? Ты просто… — Карина сглатывает. — Блять, я не знаю, просто дыши, окей? Никакой реакции. Только дрожь — ритмичная, неестественная, будто всё её тело вибрирует от холода. Карина пытается взять её за руки. Минджон пытается увернуться. — Эй. Эй, смотри на меня. Она отпихивается, и её надломленный плач обрывается на мгновение. — Говори. Скажи мне. Что происходит? Тишина. — Минджон. — Я н-не знаю. — Просто опиши. Что не так? — В-всё. — Что не так? — С-сердце, — Минджон заикается и снова начинает реветь. Она едва бормочет сквозь всхлипы: — Оно с-сейчас ос-становится. К-Карина, оно с-сейчас… — Тш-ш. Карина хватает её за запястья, крепко, но не сильно, и прижимает руки к своей груди, чтобы она перестала брыкаться. Лишь после этого Минджон на мгновение замолкает. — Вдохни. Слышишь? Вдыхай. Вот так, — Карина делает глубокий вдох, — давай. Слёзы льются у неё по лицу лишь сильнее. Минджон открывает рот, губы дрожат, красные, искусанные, и вздох обрывается на середине пути. Карина вдыхает ещё раз, плотнее прижимая к своей груди её ладони, чтобы Минджон почувствовала, как она дышит. — Давай. У тебя получится, — говорит она. И видит, как Минджон наконец вдыхает — медленно. Криво. Неровно. Твою мать. Блять. Она кладет свою руку ей на грудь и чувствует, как всё это постепенно затихает. Или ей кажется. — Хорошая девочка. Теперь выдох. Я покажу. Вот так, окей? У тебя получится. Воздух густеет. Она вдруг ловит себя на невыносимом желании стянуть кофту. Жарко. Волна холодного пота пробегает по спине, и только тогда Карина чувствует, как сильно всё это вдарило по ней. Она вся взмокла. Блять. Мозг шумит, но где-то на фоне, и она даже не понимает, о чём думает, хотя знает, что ей стоит. Она лишь повторяет, будто её заело. Как пленку в видеопроигрывателе. — Просто дыши, ладно? Медленно. Никто не увидит. Здесь никого нет. Только мы. Минджон наконец-то начинает вдыхать — хрипло, со всхлипами, будто воздух режет ей горло изнутри. Она делает вдох, короткий, надорванный, и выдох, и снова — вдох, чуть глубже. Карина не отводит взгляд и зачем-то говорит шепотом. Она садится на ступеньку рядом с ней. Руки гладят Минджон по спине, надавливая, до тех пор, пока она не прижимается к ней. Вроде всё. Но эхо того, как её изнутри колотит, до сих пор отдается у Карины в костях. Минджон тихо всхлипывает. Слёзы всё ещё текут, но дыхание уже не такое рваное. Карина чувствует, как постепенно невесомая тяжесть её тела оседает у неё на коленях. Минджон будто сдувается, превращаясь из натянутой струны в мягкий, измождённый комок. Она гладит её по волосам — сама не зная, зачем. Просто чтобы что-то делать. Она ненавидит, когда не знает, что делать. Минджон обхватывает рукой её колени и прижимается ближе. Они сидят так какое-то время. Всё тело звенит от напряжения. Карина просто пялится в темноту коридора. Гостиная слева тонет в тени. Прямоугольник телевизора висит, как черное пятно. С дивана свисает плед. Прямо напротив — дверь. Через щель под ней просачивается тонкая полоска света с улицы. Снаружи проезжает машина, и эта полоса вспыхивает, и луч медленно скользит по полу, ползет по стенам, по их ногам, а затем исчезает, резко, будто его и не было. Карина пялится на свои руки. Разворачивает ладонь. На запястье — след от её ногтей. Красные полукруги. Она даже не заметила. Но теперь это больно. Но не так, чтобы обращать внимание. Машина за окном проезжает еще раз. Свет фар медленно ползёт по полу — будто волна, набегающая на берег. Он проходит по ступеням, по стене, скользит по их телам и гаснет, оставляя всё в прежнем полумраке. Минджон вдруг дёргается и оборванно всхлипывает. — Давай. Пойдём в комнату, — говорит Карина, наконец. Она прочищает горло. — Ты ляжешь спать, и всё будет заебись, окей? Минджон поднимает голову. Смотрит на неё так, будто вообще ничего не видит перед собой. Глаза всё ещё мутные, ресницы слипшиеся. Она опускает взгляд, разглядывая собственные руки, вцепившиеся ей в колени, как будто пытается понять, где вообще находится. — А т-ты… Карина смотрит на неё и усмехается. Просто по инерции. Она выглядит какой-то контуженной. И это почти забавно. Может быть, даже мило. И страшно. — Ну, ты же хотела, чтобы я ушла, детка, — фыркает она, просто чтобы что-то сказать. Но быстро понимает, что зря. Минджон резко поднимает взгляд. В глазах — пустота, но через секунду эту пустоту будто заливают водой. Блеск становится живым, осязаемым, и вдруг всё рвётся наружу — она закрывает лицо руками и начинает плакать. Снова. По-настоящему. Громко, судорожно, так, что плечи вздрагивают. Минджон вдруг падает на неё, утыкаясь лицом ей в плечо, и цепляется за неё руками, как маленький ребенок. Карина застывает. — Н-нет, н-не уходи, п-пожалуйста, п-пожалуйста, я-я… Голос срывается, последние слова тонут в рыданиях. Карина замирает на секунду. В её голове снова мелькает эта мысль. Это странно. Она тихо выдыхает и притягивает Минджон к себе. — Тш-ш, эй, — слишком тихо говорит она. Минджон дрожит и плачет. — Окей-окей. Я никуда не уйду. Но твоя мама разве не… — Она в-вернётся т-только ут-тром, — бормочет она ей куда-то в шею, и по коже бегут мурашки. — Н-не ух-ходи, п-пожалуйста, п-пожалуйста, мне ст-трашн… — Тш-ш, окей. Я не пойду. Только не реви, ладно? Минджон замолкает, прекращая свое бормотание, как по команде. Сначала они просто сидят. Внутри что-то гудит. Как зуд, который не дает ей покоя. Она ловит себя на мысли, что хочет сбежать, но она уже пообещала, что останется. О чём она, чёрт возьми, вообще думала? Карина вдруг вспоминает, что произошло всего несколько минут назад. Она хотела бы злиться. Может быть. Но это вдруг кажется ей слишком мелочным. В конце концов, да, ей стоит это признать. Она устала. Блять, это дерьмо… чем бы оно ни было — просто высосало из неё всю душу. Ей на секунду кажется, что она никогда в жизни не чувствовала себя такой измотанной, но она быстро отбрасывает эту мысль, как глупую. Но теперь она понимает. Наверное. Что это было. Всё постепенно успокаивается. Снова. Минджон больше не всхлипывает так судорожно. Её дыхание всё ещё сбивается, но уже не рвётся — просто дрожит в груди, будто затихшее море, и задевает ей кожу. По шее размазалось что-то влажное и теплое. Карина слышит, как редкие всхлипы становятся длиннее, глуше, и наконец превращаются в тихие вдохи. Минджон почти не двигается. Её пальцы всё ещё сжимаются на ткани её кофты — тонкие, костлявые, холодные. Колени гудят, спина начинает ныть. Им надо встать. Мозг будто отказывается понимать, что делать дальше. Но спустя пару минут Карина все же поднимает руку и касается её плеча. — Пойдём. Минджон не отвечает, но когда Карина встает и тянет её за руку, она послушно поднимается. Она стоит так неровно, словно земля под ней шатается. Ступеньки под их ногами гулко скрипят. Наверху темнее. Только из окна её комнаты в конце коридора падает узкий луч света, серебряный, как лезвие. Минджон идёт позади, всё ещё цепляясь за её руку так, будто это единственное, что не дает ей упасть. От этой мысли в желудке что-то противно сворачивается в трубочку. Они доходят до её комнаты. Здесь привычно пахнет бумагой, духами и чем-то сладким, но уже наполовину выветрившимся. На стуле валяется одежда, брошенная в спешке, на кровати — смятый плед, рядом стакан воды. Карина усмехается себе под нос. Будто ничего и не произошло. Как будто они пришли домой после апокалипсиса и обнаружили, что ничего не изменилось, хотя весь мир, чёрт возьми, перевернулся вверх дном. Стол завален тетрадями и учебниками. Она проходит дальше и садится на край кровати. Смотрит на неё. Минджон замирает посреди комнаты, стоит и глупо моргает, как будто не понимает, куда её привели. Голова опущена, волосы прилипли к вискам. Всё её лицо блестит от слёз. Весь макияж — каким бы он ни был — окончательно уничтожен. Карина вздыхает. — Надо сходить в душ. Тебе станет легче. — Н-нет. Минджон тут же отступает на шаг, будто одна только мысль об этом смертельно опасна. Глаза расширяются, плечи вздрагивают. Она обхватывает себя руками. — Я н-не могу. — Детка… — Н-нет! Её голос ломается, становится выше, срывается. Она снова закрывает лицо ладонями и начинает бормотать, будто куда-то снова проваливается. — Я-я… Я-я ум-мру т-там. Я н-не… Я н-не хочу. Карина встает и подходит к ней. Что ей сказать, чтобы это прекратилось? Блять, когда они начинали всё это, никто не говорил ей, что придется иметь дело с чем-то подобным. Она хочет пошутить, что Минджон должна вернуть ей деньги. Но при одном только взгляде на то, насколько отчаянно и искренне плачет, будто мир действительно вот-вот рухнет, Карина почему-то отбрасывает эту мысль. Она вдруг думает о том, что будет завтра. Она уверена, что это не то, что она должна была видеть. Видела ли это когда-то Джимин? Мысль об этом заставляет её сморщиться. Она слышит тихое бормотание — срывающееся, невнятное, почти детское. Минджон продолжает что-то говорить, слова путаются, губы дрожат. — Я н-не… н-не могу, н-нет… — Я пойду с тобой. Минджон замолкает. Плач рвет ей дыхание, но вдруг становится тише, едва слышным, и резко окончательно затихает. Она смотрит на неё снизу вверх, глаза просто огромные. Две голубые стеклянные точки, залитые слезами, ресницы слипшиеся и мокрые. Минджон пялится на неё и будто не понимает, что услышала. Карине хочется фыркнуть со смеху. Её губы приоткрываются, дыхание сбивается, взгляд дёргается — то на неё, то в сторону ванной. Карина видит, как у неё в горле двигается кадык. — Н-нет, я н-не хочу. Я н-не буду… — Мы не будем раздеваться. Минджон замирает. Глаза распахиваются чуть шире. Слёзы всё ещё текут, но будто замедляются. Она моргает, словно пытается сообразить — то ли услышала. Потом снова моргает, вглядываясь в Карину, с отчаянным, растерянным выражением, как будто пытается найти в её лице какое-то подтверждение. И вдруг тихо, едва слышно бормочет: — М-мы п-промокнем… Карина едва слышно усмехается. Боже, у неё чувство, будто она разговаривает с младенцем. — Переоденемся потом, — небрежно отмахивается Карина, подталкивая её за плечи. — Одежда — это такая ерунда, детка. Она ловит себя на противной мысли, что как бы сильно ей ни хотелось вновь увидеть её прекрасную, тонкую, обнаженную кожу — какой-то голос внутри вопит о том, что сейчас не лучшее время. Она морщится и продолжает нести херню, лишь бы не дать ей заплакать вновь. — Ты же дашь мне какую-нибудь футболку, да, детка? — мягко спрашивает она, не в силах скрыть игривость в голосе. Минджон глупо кивает, и она действительно выглядела бы сущим ребёнком сейчас, если бы не черная тушь, смытая слезами, покрывающая всё её лицо, как грязь. — У тебя ведь найдётся что-нибудь, что налезет на меня? — Н-наверное… — Вот и хорошо. Это просто вода, мы можем с ней справиться, не так ли? Минджон неуверенно кивает. Карина понятия не имеет, почему она делает это. Её тело просто движется. Она заводит её внутрь кабинки, залезая следом, и не закрывает дверцу, не зная, как Минджон отреагирует на замкнутое пространство. Будет ли ей спокойнее? Или это сделает всё только хуже? Она мотает головой и стягивает с себя куртку и толстовку, выбрасывая их куда-то на комод. Минджон дрожит рядом с ней, и она почти говорит, что скоро это пройдёт — но почему-то молчит. Джинсам придется промокнуть. Она берет шланг и включает его, отводя в сторону; холодная вода заливает ступни, обжигая кожу; Минджон рядом с ней ломано дёргается. Они так близко, что это кажется ненормальным. Они были ещё ближе, и Карина знает это. Но по какой-то причине сейчас всё чувствуется совсем другим. Вода нагревается, и она медленно поднимает шланг, позволяя ей залить их колени, её бедра, живот — футболка тут же липнет к телу холодным пятном, грудь, плечи… Минджон не сводит с неё глаз, и ей не нравится этот взгляд. Карина касается её плеча, молча призывая её отвернуться. Минджон слушается, бескостная и податливая, как кукла. Она смачивает ей спутавшиеся волосы, и они моментально темнеют, расправляясь. Минджон обхватывает себя руками, и Карина прибавляет температуру. Из раскрытой дверцы тащит холодом. — Мне закрыть? — спрашивает она, позволяя воде просто литься на её плечи. Минджон бормочет что-то невнятное. Карина оборачивается и задвигает дверцу. И вот они оказываются здесь. Запертые. Она чувствует себя мерзко трезвой, но также ей вдруг хочется спать. Карина протирает глаза. Чёрт возьми, который вообще час… Она даже не посмотрела на время. Эти гребанные часы тикали и тикали, капая ей на нервы. — Развернись, — говорит она и вешает шланг наверх. Она переключает кран на большой душ под потолком, и горячая вода тут же мочит ей голову. Минджон оборачивается и глупо хлопает на нее глазами. — Тебе надо умыться, — говорит Карина, протягивая руки к её лицу. Она стирает большими пальцами размазавшуюся тушь. — Ты как панда. В глазах Минджон что-то блестит, и они вдруг кажутся Карине такими огромными и светлыми. Как два маленьких огонька неба посреди облаков. Но вода льется, и она больше не понимает, плачет Минджон или нет. Карина вздыхает и хватает с полки жидкое мыло или типа того. Им же можно смыть эту чушь, не так ли? Она не имеет никакого понятия. Наверное, да. — Закрой глаза. Это странно. Минджон стоит и просто делает всё, что она ей говорит. Это чувствуется так неправильно, что Карина даже не понимает, нравится ей это или нет. Она намыливает руки и стирает остатки макияжа с её лица. Минджон вдруг шмыгает носом, и сквозь всё её тело пролетает какая-то ледяная стрела. Её спину морозит. Футболка промокла. Джинсы тоже, и теперь кажутся неподъемно тяжелыми. Она аккуратно смывает остатки её туши или черт знает что там еще было, чтобы мыло не попало Минджон в глаза, хотя часть нее хотела бы узнать, как бы она на это отреагировала. Отреагировала бы она — вот вопрос, который она себе задает в этот момент. А стоило бы задать ей. Чёрт, ей стоило бы спросить так много. Но она молчит. Карина заканчивает с её лицом и умывается сама. Она была бы не прочь в принципе сходить в душ, конечно. Но не сейчас. Минджон не выглядит так, будто сможет реально остаться одна. Боже, что это вообще за херня? Она мгновение пытается припомнить, было ли что-то подобное, хоть намеком, раньше — и не может. Она не первый раз плачет перед ней. Но это никогда не было, чёрт возьми, вот так. — Хочешь помыть голову? — спрашивает Карина, смахивая слипшиеся мокрые пряди, упавшие ей на лицо. Минджон хлопает на неё глазами несколько секунд, прежде чем помотать головой. Её губы даже не шевелятся, бледные и искусанные. — Хорошо. Она выключает воду. Резко становится слишком холодно, и Минджон рядом с ней вся съеживается. Карина тянет протяжное хм-м. — Детка, — говорит она, цепляя пальцами её подбородок и заставляя Минджон посмотреть на неё. — Постой тут минутку, хорошо? Как ты себя чувствуешь? Минджон отвечает не сразу. Она отводит взгляд, пялясь в какую-то пустую точку. И только потом тихо, еле слышно говорит, так тихо, что Карине приходится наклониться ближе, чтобы услышать. — Н-не знаю… — едва шепчет она. — Ну, не знаю — это уже не дерьмово, не так ли? — хмыкает Карина, выдавливая из себя улыбку. Минджон недоуменно кивает. Боже. — Это уже хорошо, правда? Сильно вперёд. — Мгм… — Тут холодно, детка, — продолжает она ворковать над ней, и, честное слово, если бы кто-то еще пару часов назад сказал ей, что она будет заниматься такой херней — она бы выкашляла ему в лицо весь дым своих сигарет. — Там еще холоднее. Я выйду и возьму нам одежду. А ты постой здесь. Договорились? И тут Минджон действительно зависает. Стоит с опущенными руками, капли безвольно скатываются с её подбородка. Она молчит, не моргает, просто смотрит в никуда, как будто не слышит ни слова. Как будто то, что Карина сейчас сказала — это просто охрененно гигантское количество информации, которое она не в состоянии обработать. Карина уже почти собирается забить и выйти, но вдруг видит, как её губы начинают дрожать, и глаза вдруг снова наполняются слезами. Минджон дёргается и впивается пальцами в её футболку. Она судорожно мотает головой, будто она — ребёнок, у которого собираются выкинуть последнюю игрушку. — Эй, эй, — Карина машинально поднимает руки, касаясь её плеч, — я не буду закрывать дверь. Слышишь? Совсем. Просто схожу за одеждой. Быстро. Минджон не отпускает. — Я быстро, — повторяет Карина мягче, пытаясь поймать её взгляд. — Ты же помнишь, детка? На отборочных я показала, что довольно быстрая, не так ли? И только теперь что-то мелькает в её лице — как будто крошечный спазм, вспышка, мгновенная боль, которую она не успевает спрятать. Но Карина не может это считать. Да и не пытается. Она думает, что это может быть, чёрт возьми, абсолютно что угодно. Но главное — Минджон, наконец, чуть разжимает хватку, и она считывает это за согласие. Она аккуратно высвобождает себя из её рук и выскальзывает из душевой кабины. Снова включает воду, потому что дверца останется открытой, и… Она давит вздох. До чего ты докатилась, а? Она подумает об этом как-нибудь потом, пожалуй. Опустившийся на спину холод почти припечатывает её к месту, и она тихо шипит. Вся кожа моментально покрывается мурашками. Карина выходит в комнату. Вода льётся с волос, с футболки, с джинсов. Хоть бы не навернуться потом. С каждым шагом за ней остаются тёмные отпечатки ног и неровные лужи, в которых отражается свет из ванной. Она едва давит в себе желание обернуться на Минджон. Доходит до шкафа. Вздыхает. Открывает его. Везде одежда — мягкие цвета, какое-то кружево, слева вообще только платья и юбки. О, свитер с цветочками. Конечно. Всё аккуратное, белое и бесполезное. Но внизу хаос. Одежда валяется как попало, будто упала с вешалки и про нее никто не вспоминал последние лет десять. Карина наклоняется и почти ныряет туда. Что-то подсказывает ей, что только где-то там, под этим завалом, она найдет то, что ей нужно. — Пиздец, — бурчит она, отодвигая всё это в сторону. — Кто вообще так живёт… Не то чтобы у нее самой был порядок в шкафу, конечно. На самом деле, вообще нет. Но, справедливости ради, у неё не так уж много барахла, чтоб это было совсем катастрофой. И вот где-то здесь, посреди этого беспорядка, она всё-таки находит старые широкие спортивки — серые, чуть вытянутые, с пятном у пояса. — О, ну наконец-то что-то человеческое, — выдыхает она, вытаскивая их. Она заглядывает на полку и выуживает оттуда первую попавшуюся футболку. Дальше — комод. Верхний ящик открывается с лёгким скрипом, и Карина замирает. Внутри — ровные стопки кружевного белья. Белое, розовое, голубое, чёрное, м-м, красное. Она фыркает и едва не смеется. Конечно, она должна носить только нечто настолько неудобное. Впрочем, половину она уже видела. Но одно дело видеть это, когда белье Минджон, белье на Минджон — это последнее, что ей, нахрен, нужно, а другое… Вот так. Да. В ящике. Сложенное стопками. Карина фыркает, приподнимает одну вещь двумя пальцами и бросает обратно. Оборачивается на ванную — горит свет и стоит тишина, только вода льется. Она быстро переодевает футболку, снимает джинсы, ткань тяжелая, прилипшая к телу, и ей доставляет больших хлопот даже просто расстегнуть чертову пуговицу. И, конечно. Всё насквозь мокрое. Это было бы ожидаемо, учитывая то, где она находится, но обстоятельства немного не те. Она вздыхает и улыбается, хотя здесь нет ничего смешного. Что ей делать, чёрт возьми? Она не может остаться вот так. Ладно. Здесь всё-таки есть что-то смешное. Она стягивает с себя белье и быстро напяливает спортивки. В конце концов, она не умрет, если поживет одну ночку без него. А вот если с ним… Так. Минджон. Карина снова лезет в ящик с бельем, выбирает что-то наугад, не глядя. Закрывает ящик. Хватает с кровати шорты и какую-то майку, свёрнутую в комок. Всё это зажимает в одной руке, в другой тащит свои сырые шмотки. Мокрые волосы липнут к лицу. Она разворачивается и идёт обратно. С каждым шагом вертится из стороны в сторону, чтоб не встать в лужу. В воздухе стоит запах сырости и чего-то электрического — как перед грозой. К ступням липнет холод. Она возвращается к кабинке. Изнутри тянет паром, и всё гудит. Она опускает одежду на край раковины. И сует свое сырое белье в карман своей куртки. Блять, видел бы её кто-нибудь сейчас. Она прекрасно понимает, что оно не просохнет в таком виде к утру. Её пробирает на нервный смешок. Она хватает свою кофту и быстро натягивает на себя. Возвращается к кабинке и, конечно, Минджон всё ещё стоит там — мокрая, тихая, с прижатыми к груди руками. Рубашка облепила её тело, как вторая кожа. Пар валится наружу густым облаком и обдает лицо жаром. Минджон выходит. С неё течет точно так же, как с Карины минуту назад. Она протягивает ей полотенце. Минджон берёт его с задержкой, будто не понимает, зачем. Карина закатывает глаза, подходит ближе, и просто вытирает её сама — как ребенка. Растирая плечи, собирая капли на шее, на кончиках волос. Она замечает в углу какую-то табуретку, хватает её и ставит посреди этой крошечной комнаты. — Садись, — тихо говорит она, кивая. Минджон почти падает, машинально. Карина берет комок майки и шорт, встряхивает их, пытаясь хоть немного расправить. — Надень, — говорит она. Минджон мотает головой. — Детка, давай без театра. Просто надень, ладно? Несколько секунд — никаких движений. Потом она всё-таки послушно берёт одежду. — Я не буду смотреть, — зачем-то говорит Карина. И всё равно смотрит. Минджон стягивает со спины мокрую рубашку; ткань липнет к коже, будто не хочет уходить. Она чуть наклоняется вперед, руки дрожат, и Карина видит всё. Острые лопатки, торчащие позвонки, и её талия такая узкая, что хочется вцепиться в неё руками. Кожа такая тонкая, что видно, как под ней двигаются мышцы, когда она пытается освободить руки из рукавов. На спине блестят капли, стекающие по позвоночнику вниз. Карине вдруг всё кажется в ней слишком маленьким. И каким-то хрупким, что ли. Как будто если она подует — Минджон рассыплется, как карточный домик. Она отмахивается от этой мысли. Минджон торопливо натягивает майку, прикрываясь, будто Карина не видела её голой чёрт знает сколько раз. Пальцы срываются с ткани. Неловко, как будто она забыла, как это делается. Она стягивает с себя брюки. Майка липнет к влажной коже, шорты — к бёдрам. Всё это время — тишина. Только звук воды, всё ещё капающей с потолка душа, да её редкое, сиплое дыхание. Будто нос заложен. Карина думает, что это не удивительно. Когда она наконец заканчивает, Карина оборачивается к зеркалу и смотрит на отражение в зеркале. Её пластырь почти отклеился. Она ему помогает и выбрасывает в урну. Ох, нос выглядит просто замечательно. Карина подходит ближе и видит внутри крошечное пятно засохшей крови. Она бы возмутилась, но Минджон выглядит не сильно лучше. Распухшие глаза, бледное лицо, волосы спутанные и мокрые. Она усмехается. — Ну вот, красота. Почти как в рекламе дешевого шампуня. Минджон не отвечает. Просто смотрит в зеркало, на них обеих. И в какой-то момент Карина замечает — как в её лице что-то дёргается. Как мелкая судорога. Карина наклоняется, чтобы стряхнуть ресницу с её щеки, но Минджон вдруг отодвигается — будто обжигается. Губы снова дрожат. — Эй. У тебя тут… — Н-не надо, — выдыхает Минджон. Она прижимает ладони к лицу, трёт глаза — и Карина видит, как они снова наполняются влагой. Слёзы возвращаются. Просто так. Без предупреждения. Карина медленно выдыхает, опускает полотенце и кивает в сторону комнаты. — Пойдём, — говорит она. — Хватит на сегодня героизма. Минджон не двигается. — Пойдём, детка, — повторяет она. Её клонит в сон. И потому голос выходит слишком тихо, слишком мягко. — Давай просто ляжем. Через минуту они уже в комнате. Воздух сухой и прохладный. В окне бледный свет — предрассветный, молочный. Минджон ложится первой, кутается в одеяло, как в спасательный круг. Карина опускается рядом, на спину, чувствуя, как матрас прогибается под их общим весом. Она не хочет здесь оставаться, но вынуждена признать, что у неё нет сил тащиться домой. Они молчат. В воздухе висит только её сопливое дыхание. Карина пялится в потолок. Тело вдруг кажется ей неподъемным грузом. И она чувствует первые отголоски грядущей головной боли. Минджон сказала, что у неё атака. Она прикрывает глаза. Это становится интереснее. Ей хочется спросить так много. Так много, чёрт возьми. Но Минджон сейчас напоминает ей щиток с электричеством, и Карина понятия не имеет, за какой провод дёрнуть, чтобы её не прибило током. Она говорит себе, что спросит завтра. Но ей даже нечего спрашивать? Чёрт возьми. Что она вообще может сказать? Эй, детка, ты сходишь с ума? Карина невольно фыркает себе под нос. А кто — нет. Они все сумасшедшие. Как там говорилось — чтобы выжить в безумном мире… Она вздыхает. Она не то чтобы считает себя нормальной. Ну, конечно, она нет. У неё есть мозги. На самом деле, она испытывает облегчение. Как ни странно. Да, наверное, это люди зовут облегчением. Она морщится, словно проглотила что-то кислое. Минджон тихо дышит рядом. Если так посмотреть, из всего, что произошло — это самое безумное, что она делала. Карина никогда не оставалась. Кроме того раза, когда она проснулась с этим дурацким пластырем на носу, который почему-то не стала снимать. Он ведь от неё. О чём Минджон вообще думала, когда клеила его? Не то чтобы Карина всерьез задумывалась над тем, что кто-то сможет разоблачить их маленькую тайну из-за дебильного пластыря, но Минджон… Просто удивительно, как она не съела себя живьем. Если бы Карина парилась обо всём так же, как она, может, это она сейчас валялась бы на другом краю кровати. Может, ей действительно стоит уйти. Она ловит себя на том, что сжимает пальцы в кулак от какого-то странного, плотного беспокойства. Минджон снова дышит неровно. Плечи чуть дрожат, как будто от холода, но Карина уже знает — это не холод. Её сковывает какая-то отупелая усталость, и часть неё хочет просто проигнорировать это. Сделать вид, что она спит. И не слышит ничего. Но она слышит, чёрт возьми. Карина переворачивается набок и тихо протягивает руку. Кладёт ладонь ей на плечо. Минджон тут же дёргается, резко, почти испуганно. — Хэй, детка… Давай спать. Минджон вздрагивает, и с её губ срывается какой-то оборванный всхлип. А затем — она резко приподнимается и садится. Плечи дрожат. — Мне… м-мне н-нужно уйти, — выдыхает она, не оборачиваясь. Голос рвётся. — Я н-не могу… Карина садится на кровати. — Чего? — переспрашивает она. — Куда? — П-просто… Минджон дёргается с кровати, поддается вперед, как будто действительно собирается уйти, но в этот момент Карина хватает её за запястье. Она вырывается — слабо, почти в отчаянии, как будто хочет, но не может как следует постараться. — От-тпусти! — всхлипывает она, больше рыдая, чем крича, и голос ломается. — П-пожалуйста, х-хватит… Карина почти рычит, что она сама попросила её остаться, но невольно слышит в её голосе столько боли, что замирает на долю секунды. Потом — резко тянет её к себе. Минджон падает обратно. Карина дёргает её за плечо, разворачивая к себе, и в темноте комнаты практически нихера не видно, но она и не пытается смотреть. Она не знает, что она делает. Просто что-то. Тянет её к себе, обнимает, сжимает, просто чтобы это прекратилось. Минджон рвётся ещё несколько секунд — и потом всё рушится. Она всхлипывает, громко, без воздуха, и впивается пальцами в её кофту. Она начинает рыдать ей в плечо, и Карина просто позволяет этому происходить. Она плачет так много. Так часто. И ей это нравится. Обычно. Есть что-то в её лице, когда слёзы льются по нему, стекая по щекам, размазывая макияж, заливаясь в самые уголки губ; что-то живое, что-то настоящее, и она всегда сразу выглядит так, будто её кто-то наспех нарисовал, как набросок. Но сейчас. В животе сворачивается мерзкое чувство, и Карина просто хочет, чтобы она перестала. Минджон тихо мямлит, заикаясь, невесть что. Но когда Карина различает, из неё не вырывается ничего, кроме тяжелого вздоха. — Я н-ненавижу т-тебя… — Я знаю, детка. Карина обнимает её крепче, и Минджон сотрясает новый виток рыданий. Она впивается пальцами в капюшон её толстовки за спиной. Дёргает, оттягивает в сторону, так, что ворот впивается Карине в горло. Дышать становится неудобно, но она не сопротивляется. — Н-ненавижу… — всхлипывает Минджон ей в шею, и слова выходят рубленными. — Я-я… Н-ненавижу… — Я знаю. — Я н-ненавижу всё, я-я, я б-больше н-не могу… — Я знаю, детка. Я знаю. — Я н-не хочу т-так жить… Я н-не могу… — Да, детка. — Я-я… Я… Б-Боже… Её крик сотрясает воздух. — Я х-хочу ум-мереть. Я х-хочу… — заикается Минджон, впиваясь ногтями ей в шею, — я н-не могу… Я б-больше… Я б-больше… Карина прижимается носом к её мокрой щеке. — Да, детка. Я знаю. Её крошечное тело дрожит в руках. Мысли блуждают. Карина то дёргается с каждым всхлипом, будто её разбудили, то почти проваливается в сон. Минджон что-то бормочет ей в шею, и она просто думает. На её месте должен быть кто-то другой. И даже не просто кто-то, кому не всё равно. Кто-то, кто должен был быть. Должен был увидеть. Должен был зарыться пальцами в её сырые волосы и сказать, что всё будет хорошо. Кто-то другой. Но здесь она. Хорошо это или плохо? Она не знает. — Р-Рина… Она дёргается. Внутри что-то щелкает, и ладонь замирает у неё на макушке. Минджон горячо выдыхает ей в шею. Жарко и мокро. Это слёзы. Или сопли. Это неважно. — М-м? — П-почему ты здесь… Карина фыркает. Хороший вопрос. Она наматывает прядку её волос на палец. — Ты же сказала не уходить. Минджон шмыгает носом. Хватка на капюшоне постепенно ослабевает, и Карина ждёт, что сейчас она отодвинется. Но ничего не происходит. Произошло слишком много, а? — И ч-часто, — начинает Минджон неровно, будто икает, — т-ты д-делаешь то, ч-что т-тебе г-говорят? — Да, каждый день. Минджон вдруг отодвигается. Её глаза блестят. Начинает светать — едва-едва, мокрым, размытым светом, который просачивается в комнату сквозь облака. И этот свет ложится на её лицо так, будто подчеркивает всё самое худшее — опухшие веки, соль в уголках глаз, красный кончик носа, распухшие, бледные губы. Карина смотрит и вдруг ловит себя на мысли, что как будто видит её впервые. — Когда это совпадает с тем, что я хочу. Ты не заметила, а? — она выгибает бровь и заправляет прядь волос ей за ухо. Минджон утирает нос. — Т-ты хочешь ос-статься? Будто у неё есть выбор. Карина твердит себе, что выбор есть всегда. Как и последствия. Но как она оказалась здесь? После всего, что было. Она вдруг словно замирает в моменте. Как будто она куда-то долго неслась сломя голову, но внезапно остановилась, обернувшись. Где-то в желудке сворачивается мерзкое чувство. Она ненавидит оглядываться. Но сейчас она смотрит на Минджон, и знает, что внутри что-то шевелится, но не хочет знать, что это. Она бы хотела уйти. Если бы было можно. И она даже знает, что может уйти. Но почему-то продолжает лежать. — Я… Хочу, чтобы ты легла спать, детка, — со вздохом говорит она. — Уже светает. Это был пиздец какой долгий день. Если ты не хочешь, чтобы я свалила сейчас, мы должны снова встать до прихода твоей мамы. Как думаешь, а? — Н-наверное, — икает Минджон. — Во сколько она должна вернуться? — Г-где-то к восьми. — Окей. Минджон лежит напротив и пялится на неё своими огромными глазами, не моргая. Редкие веснушки темнеют на коже. Карине вдруг хочется ткнуть пальцем ей в щеку. Минджон открывает было рот, чтобы что-то сказать, и оборванно, неровно вздыхает, но звук не вылетает из её рта. — Вот и всё, — Карина криво усмехается. — Просто постарайся уснуть, окей? Она кивает. Но затем тихо шепчет: — Где м-мой телефон? — Не знаю, детка. — Н-нам надо п-поставить будильник… Карина прикрывает глаза. Секунда. Две. Три. — Где твоя сумка? — вырывается из неё тяжелым вздохом. — В-внизу… Н-наверное. Ладно. Она не ждет, когда Минджон попросит. Просто садится на кровати. Ноги встречаются с холодным полом — это пробивает тело на судорогу. Может быть, после этого они смогут наконец просто лечь спать. Карина хочет, чтобы этот день поскорее закончился. Завтра всё обнулится, а? Как перезагруженный комп. Она выходит из комнаты, блуждая по темному коридору, и думает. Снова. Завтра Минджон сделает вид, что ничего не было. Ох, конечно, она это сделает. И Карина скажет ей спасибо. Может быть. Она спускается на первый этаж и рыщет глазами в темноте. Находит сумку. Не церемонится и лезет внутрь. Достает её телефон — свет лупит по глазам так противно, что она тихо шипит и ругается. Четыре утра. И восемь пропущенных от Джимин. Конечно. Карина хочет лечь и умереть на пару часов. Лишь бы получилось сделать вид, что её нет. Раздражение поднимается к горлу. Она пытается разблокировать телефон, но тот требует от неё пароль. Карина чертыхается себе под нос. И снова думает об этом. Она так и не знает, кто должен был быть здесь. Но здесь была она. Всё ещё здесь. Не Джимин. Если бы можно было выкинуть её, смахнуть вместе со шторкой уведомлений — было бы славно, а? В ней вдруг что-то поднимается. Она знает, что это тупо. Она устала и хочет спать. Минджон прогнала её через ад. Но это почему-то сначала чувствовалось очень плохо, а теперь чувствуется очень хорошо. Она не знает. Она знает только то, что не хочет здесь её видеть. Ни в каком виде. Карина блокирует телефон, зажимая кнопку, и выключает его к чертовой матери. Разворачивается и поднимается обратно. Она не знает, видела ли это Джимин, и вдруг ловит себя на том, что ей чертовски хочется, чтобы она нет. Чтобы она не видела. И не знала. Чтоб было хоть что-то, блять, в этом чертовом городе, что было просто её. Например… Она возвращается в комнату. Минджон лежит на кровати в той же позе — маленький, свернувшийся комок тела, запутанный в простынях. Её голые коленки торчат из-под одеяла. Она слегка поднимает голову, оборачиваясь на неё. Карина не видит её лица. — Он сел, — извещает она, проходя к столу с учебниками. Находит там какую-то зарядку и демонстративно втыкает. — Я поставлю свой. Минджон ничего не отвечает, согласная на всё на свете. Карина не знает, нравится ли ей это. Может быть — да, может быть — нет. Если бы она была такой всё время, у них были бы проблемы. Но они и есть — одна большая проблема. Карина идет в ванную и выуживает свой телефон из кармана куртки. Возвращается обратно и падает на кровать с усталым вздохом. Всё тело ноет. Она прикрывает глаза и тут же чувствует, как Минджон начинает ерзать на кровати. — Детка, давай спать… — М-мне холодно. Карина открывает один глаз. Потом второй. И сначала просто лежит так несколько секунд, стараясь понять, есть ли в ней вообще хоть капля ресурса подняться с кровати. — Кофта? — лениво спрашивает она. — Они в-все в ст-тирке, — бормочет Минджон в одеяло, — в-вроде. Карина моргает. Вспоминает шкаф. Она точно видела там: платья, юбки, рубашки, свитера — свитера были, да. Да и если там что-то было — надо опять подниматься, чтобы проверить. А у неё голова уже звенит, и глаза слипаются, и мышцы стонут так, будто их выжали, как мокрую половую тряпку. Нет, спасибо. Она подавляет смешок. — Ладно… — тихо вздыхает она и садится на кровати, начиная стаскивать с себя худи. Ткань чуть липнет к коже. — Давай так. Она протягивает кофту Минджон и та просто глупо пялится на нее с несколько секунд. Какой благородный жест. Карина думает, что в этом нет никакого благородства — только усталость и лень. Минджон садится на кровати. Карина берет её за руку и чувствует, как по коже расползлись колючие мурашки. И напяливает на неё худи, как мешок; Минджон возится какое-то время, путаясь в ткани, и наконец высовывает голову и руки наружу — волосы подсохли и теперь пушатся, клеятся к липким губам. Карина смахивает их в сторону. Минджон тут же морщится. — М-м, что? — тянет Карина устало. — Не нравится мой стиль? — З-запах. Она фыркает. — Ну прости, детка. Не успела бросить курить. Карина падает обратно на кровать — буквально падает, потому что тело уже не слушается, будто внутри неё всё превратилось в мокрый песок. Матрас глухо вздыхает под ней. Она закидывает руку под голову и какое-то время просто дышит, пытаясь не думать о том, как адски у неё будет болеть голова. Минджон сидит рядом, коленями к себе, лицо в тени. Она смотрит не на неё — вообще ни на что. Просто в пустоту, мимо всех предметов, мимо стен. Пустой взгляд. И пустая тишина. И затем: — Я х-хочу п-плакать… — говорит она тихо, почти не слышно. Карина вздыхает. Глубоко, медленно. И говорит так же тихо: — Я знаю, детка. Она на секунду колеблется. Слишком устала, чтобы думать. Но всё равно тянет руки вперёд, раскрывая их. Минджон моргает. Ещё раз. И потом осторожно, будто кровать покрыта шипами, сползает ближе. Находит её плечо. Укладывает голову. Потом шмыгает носом — жалобно, тихо, почти по-детски. Карина обнимает её. На самом деле, просто кладёт руки. Вяло, но уверенно, прижимая ладонь к лопаткам. Но даже это — кажется слишком странным. Она чувствует, какая Минджон тёплая и дрожащая. И как у неё под кожей ходят маленькие судороги — тоже. Карина чувствует себя барменом с тем-самым-клиентом. Как будто какой-то незнакомец напился и решил излить ей душу, и она долго и внимательно слушала, и по большей части ей всё равно, но рассказ всё равно заставил её проникнуться. И вдруг Минджон едва слышно выдыхает: — Я… о-обычно сплю с хаски… — С хаски? — Уг-гу. Он п-плюшевый. Эти слова настолько нелепо контрастируют с их ночью, что Карина не удерживает короткого смешка. — Конечно, спишь, — она шутливо фыркает ей в макушку. — Все маленькие девочки так делают. Минджон снова выдыхает — теперь раздражённо, но слабо, как будто у нее нет сил даже обидеться. Карина понимает. Шестеренки в её собственном мозгу тоже едва крутятся. — Я н-не м-маленькая, — бормочет Минджон ей в шею. — Он п-просто удобный. — Да, конечно, детка, — ленивая усмешка скользит по её губам. — Ты не такая. Она гладит её по спине, пока дыхание Минджон не становится медленнее и ровнее. И не понимает ничего. Даже то, как проваливается в сон.              

---

              Блять. Как же трещит голова. Она еще не открыла глаза, но уже знает, что пожалеет об этом. Всё тело ноет. Ей жарко. Пиздец жарко. Вся кожа взмокла, футболка неприятно прилипла к телу, но поясницу морозит. Нос стонет, но она почти не чувствует его, будто он онемел. Только что-то щекочет щеку. Карина приоткрывает один глаз. Светлые волосы. Оу… Она всё ещё здесь. Она открывает глаза и сразу же сталкивается со светлым, ярким пятном на шкафу. Боль стреляет мгновенно — прямо в мозг. Минджон. Лежит прямо перед ней, и её собственная рука лежит поверх её талии. Это её кофта? Карина моргает. Сколько они спали? При мысли о том, что её мать уже могла вернуться, что-то стягивается у неё под кожей. Хотя она бы посмотрела на это. Но у неё нет желания сегодня разбираться с чем-то подобным. Всё бы обрушилось — в одночасье. А ей бы — хотя бы — вылезти из-под завала одеяла. И тут она понимает, что не чувствует левую руку. Смотрит вниз. Конечно, она погребена под ней. Карина пытается вытащить её из-под Минджон и зачем-то делает это аккуратно, чтобы она не проснулась. Голова едва соображает. Стоит ли ей вообще её будить? Это наполовину бессмысленно. У неё так болит всё, особенно в висках, и каждое движение ощущается так, словно кто-то втыкает ледяной штырь ей прямо в глаз. Карина думает, что она разберется с этим как-нибудь потом. А для начала — ей надо встать и найти что-нибудь, чем можно закинуться, чтоб ее голова не раскалывалась на части. И покурить. Она выбирается из-под Минджон и медленно, адски медленно садится на кровати. Мир сразу же уходит куда-то вбок. Всё тело вспыхивает болью. Она щурится на окно — полумесяц солнца поднимается над крышами домов. Рука тянется к телефону. Почти семь. Чёрт, ей надо встать и убраться отсюда. Но она даже не хочет проверять, что будет, если попытается принять еще более вертикальное положение. В висках что-то глухо стучит, как будто кто-то долбит кулаками по её черепу. Желудок поднимается следом, и Карина на секунду замирает, сжав зубы, чтоб её не вырвало прямо на одеяло. Во рту — пустыня. Черт, может, ей не стоило вчера курить. Язык мерзко прилип к нёбу. Она встает, и ноги дрожат. Пол кажется мягким, как будто она наступает не на ламинат, а на какой-то влажный матрас. Она делает шаг — и сразу жалеет об этом. Тяжесть в голове будто перекатывается, словно её череп заполнен густой, тянущейся смолой. Свет из окна режет глаза, как лезвие. Пот на спине липнет к футболке, и от этого становится только хуже. Во рту стоит такой мерзкий привкус, будто она всю ночь жевала пыль. Она клянется, что чувствует, чёрт возьми, каждый свой орган, и все они — судя по всему — восстали против неё. Она хватается за дверной косяк, когда заходит в ванную — иначе бы просто грохнулась. Болит, нахрен, всё. Виски, глаза, затылок, даже кожа на лице. Плечи будто налиты свинцом. Каждый шаг ощущается так, будто она поднимается по ступенькам, которые постоянно меняют свою высоту. Карина добирается до комода и еле борется с желанием шлепнуться на пол. Она просто тянет руку, хватает свои вещи, и от одной только мысли о том, что ей нужно ещё вернуться обратно, а потом доползи до своего дома, чёрт возьми, ей становится хуже. Джинсы так и не просохли. Футболка тоже. Это утро просто не могло стать еще более омерзительным, но стало. Карина чертыхается себе под нос. Блять, конечно. Взгляд цепляет зеркало. На ней футболка с мистером Спуки. Нет, серьезно, она видит на своей спине гребанное детское привидение в виде белой капли и подпись: Бу! Какого хрена? Это чуть не пробивает её на истерический смех, но она вовремя затыкает себя. Если она заржет — её голова просто взорвется. И Минджон проснется. Последние две вещи, которые нужны ей сейчас, чёрт возьми. Она хватает куртку и возвращается в комнату. Останавливается. Минджон спит так тихо, будто дышит через сон осторожно. Ладони сложены у лица, светлая прядь упала на щёку, голые ноги запутались в одеяле. В уголках её глаз высохла и собралась соль. На губах повисла трещинка. Карина смотрит на неё несколько секунд… или минут, чёрт знает. Мысли разбегаются, словно пытаются спастись бегством от головной боли. Да, точно. Таблетки. Ей нужны таблетки. Прямо сейчас. Карина кидает куртку на край кровати и подходит к прикроватной тумбочке. Она считает, что видела слишком много, чтобы не иметь права порыться в её вещах. В конце концов — её рука уже побывала в ящике с нижним бельем, да и… Под её бельем — тоже. Ну, да. Эта мысль приносит ей облегчение. Значит, всё не так плохо. Она присаживается на корточки и зачем-то снова оборачивается на Минджон, что тихо сопит в подушку. Честно говоря, она понимает это только сейчас, если понимание вообще то слово, которое она может использовать. Было бы весьма печально, если бы всё, что произошло — изменило бы… Всё? Чёрт возьми, это было просто отвратительно. Во всех смыслах. Она не должна быть здесь для чего-то другого. Карина отмахивается от этого. У неё будет целая вечность сегодня, чтобы задать себе все эти вопросы. Она всё равно уверена, что больше ничем не сможет заняться. Только валяться на своей кровати мертвым грузом до тех пор, пока это всевышнее наказание не будет исполнено. Она дёргает за верхний ящик и заглядывает внутрь. Какая-то ерунда: пара ручек, скомканные чеки, маленькая книжка в мягкой обложке, помада, наклейка с котом, упаковка с резинками для волос и одинокий пакетик с лавандовым чаем. Окей. Если она не найдет ничего здесь, видимо, ей придется рискнуть жизнью и спуститься вниз. Хотя это может показаться жестоким, но часть нее надеется, что у Минджон часто болит голова и она хранит что-нибудь под боком. Она открывает второй ящик. Там ещё какое-то барахло: старая зарядка, провода, старые билетики в кино, футляр от наушников, бумажки с заметками, пара браслетов, маленький флакончик духов. Почти пустой. Она роется в ящике, но нужного не находит. Боль в голове снова простреливает виски. Она открывает самый нижний. Сейчас или никогда, а? И застывает. Внутри — пустота. И единственная маленькая, белая коробочка с синим ободком. Что-то хрустит у неё в груди. Как будто позвоночник разломился надвое, и теперь она безвольно падает на пол. Садится. Смотрит на неё секунду — или минуту? — пока в голову не стреляет новый импульс боли. Но всё, что она чувствует — это белый шум в ушах. Это всё объясняет. Как будто всё встает на свои места, но как-то не так. Не та форма, не тот размер, не тот цвет. Она знает, что это. Её руки сами скользят внутрь. Сердце вдруг долбит в рёбра так, будто она на грани сердечного приступа. Она цепляет коробку пальцами, которые почему-то кажутся ледяными. Переворачивает. Блистер тихо похрустывает где-то внутри. И читает. Из неё почти вырывается: Это чёртов… Но вдруг — Где-то внизу хлопает входная дверь. Карина моргает и чувствует, как кровь отходит от её лица. Блять. Она смотрит на дверь. Потом — на окно. Взгляд цепляет Минджон. Тихо, мирно спящую. Веки опущены. Будто ничего не случилось. Будто так и должно было быть. Карина пялится на неё с несколько секунд. И вдруг понимает — Что больше никогда. Не сможет. Смотреть на это лицо теми же глазами.