just like you

Страх. Она никогда не знала его. Избегала его. Но сейчас чувствовала себя так, будто провела в нём всю свою жизнь. Это ощущение, почти мантра, которую она повторяла про себя, не отпускало ни на минуту. Под кожей в истерике билась тревога. Желудок был пустым, но она задыхалась от ощущения, что её вот-вот вырвет. Руки тряслись. Ноги едва держали. Она шла в спортзал. Сумка давила на плечо, но она не чувствовала её веса. Только то, каким тяжелым и окаменелым казалось всё тело, как каждое движение отдавалось болью и судорогой. Будто ещё мгновение и у неё сведет ногу, и она грохнется здесь, посреди пустынного коридора, на холодную плитку, и разобьёт себе лицо в кровь. Перед глазами плыло. Коридор собирался в фокус, чтобы затем вновь раствориться; собирался в фокус, чтобы стать ещё теснее. Она не могла дышать в полную грудь и не чувствовала собственного дыхания. Знала, что оно было. Где-то на фоне, глубоко внутри неё. Как страх. Хлопнула дверь. Она обернулась — всё тело покрылось испариной. Кто-то вышел и махнул ей рукой, спросив, как дела. Она не поняла — кто. Улыбнулась. Слишком резко. Человек ушел. И забыл. А она — нет. Минджон знала, что от неё несёт виной, даже если никто не чует.                                                         Страх.                                                                              Он впитался в кожу. Будто всё, что ей оставалось делать — это ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Ждать. Когда он поглотит её без остатка.                                                                                                                                                           Карина. Минджон чувствовала себя так, будто весь её мир сжался до одного-единственного слова. Карина. Она постоянно натыкалась на неё в школе, но даже в моменты, когда их пути не пересекались — в коридорах, в столовой, на паре уроков, — мысли никуда не девались. Она думала об этом, но уже толком не знала, о чём. Ичжуо пыталась заговорить с ней на литературе, и она была бы полной сволочью, если бы не ответила ей, хотя ей очень не хотелось этого делать. — Это эссе высосало из меня всю душу, — заворчала Ичжуо, плюхнувшись на стул рядом с ней. Она принялась доставать из сумки тетради и папку с распечаткой. Её завитые на концах волосы спутались, и она громко вздохнула, поправив локоны.        — А у тебя как дела? Минджон отрешенно перевела на неё взгляд.              

Сивиллу в Кумах

я лично видел сам;

своими глазами,

подвешенной в бутылке.

И когда дети кричали ей:

«Сивилла, чего ты хочешь?»,

она отвечала:

       Я хочу умереть. — Нормально, — она пожала плечами, вздрогнув. В класс ввалилась толпа парней, с шумом и хохотом. — Ты ведь сделала эту хрень, да? — Ещё на той неделе. Ичжуо фыркнула. От звука её голоса по коже полоснули мурашки. — И кого я вообще спрашиваю, — пробурчала Ичжуо себе под нос, но улыбка мелькнула на её губах, когда она обернулась. Минджон затошнило. Мистер Уильямс прошёл в класс, дверь тихо скрипнула в унисон его робким шагам. Она погрузилась под воду.                                                                              Она увидела её сразу. В центре спортзала, с прямой, но сутулой спиной и опушенным взглядом, будто в этом мире не было никого и ничего, будто Карина была центром этого мира — и позвала её сюда для того, чтобы Минджон увидела, как он сгорит. Карина обернулась на неё, и что-то внутри живота стянулось жгутом, отчаянно застонав; в горле пересохло. Она ничего не сказала. Ничего не сделала. Даже не кивнула — но её взгляд зацепил что-то глубоко внутри ещё до того, как Минджон отвернулась и прошла на трибуну. Она устроилась на самом верху, в самом углу. Лестница текла слева от неё, утягивая мысли в сторону двери. Она поправила юбку и засунула ладони под ноги. Пальцы были слишком холодными. Стылый режущий свет спортзала бил по глазам. В дальнем конце она заметила Юджин — с мячом наперевес, та весело болтала с облепившими её девчонками в синих майках. Карина была в красной. Огненной, как пожар. И опасной. Взгляд съезжал. На неё. Карина блуждала по залу, медленно, как акула. Мяч тяжестью гири отскакивал от пола под её руками, поднимая пыль. Волосы собраны в кривой низкий хвост. И тут Минджон заметила татуировку. Она невольно наклонилась ближе. Рукав тянулся от плеча до локтя — битое стекло, острые края, осколки в стороны; и в самом центре — чёрная дыра. Рисунок двигался, пульсировал у неё на коже, как рана, которая никогда не затянется. В этих чернилах было что-то зловещее и что-то такое, что Минджон не могла понять. Её затошнило. Минджон охватило ощущение, что всё в мире кричало ей об этом, с самого начала, но она была слепа и глуха, чтобы услышать призыв. Она сглотнула и почувствовала свои руки по локоть в крови. — Минджон! Высокий голос отскочил от стен, гулко и громко; она моментально похолодела — казалось, что все прекратили шептаться, как только её окликнули. Она сразу же почувствовала себя неуютно, как под сотней прожекторов. В самом низу у перил стояла Юджин. Минджон помахала ей, но руки едва двигались, заледеневшие. — Как оно? — крикнула Юджин, уже не так громко; стук мячей отдавался тупой пульсацией в висках. — Давно тебя не видела. Минджон сглотнула. И улыбнулась: — Всё нормально, — кивнула, губы дрожали, — вот, пришла проследить за тем, чтобы вы вели себя хорошо. — С каких пор ты любишь баскетбол? — усмехнулась Юджин. — За все годы я видела тебя на матче от силы два раза. — Да ладно тебе… — Я серьёзно, — Юджин сощурилась, — ты не пришла даже тогда, когда мы играли с Бэйвью Брэйкерс. Эти грёбанные девчонки были просто сумасшедшими. — Оу, я не знала… — Это был ключевой матч сезона! — воскликнула Юджин. Все внутренности Минджон сжались; пара человек на трибунах обернулась на них. — А сейчас ты пришла на чертов отбор в команду. Скажи честно, тебе угрожали? Да. Взгляд невольно метнулся на Карину. Она стояла посреди зала, прокручивая мяч на пальце, и смотрела прямо на неё. На её лице застыло нечитаемое выражение. Страх комком свернулся в желудке. — Ничего подобного, — Минджон усилием воли заставила себя снова посмотреть на надутое лицо Юджин. Чёрт возьми, если бы она знала, что Юджин будет здесь — она бы десять раз подумала, прежде чем прийти. Будто она не сделала этого сотню, если не тысячу раз. Сделка. Сделка была сделкой. Не так ли? Шея застыла, как цемент. Минджон пыталась сохранить свое внимание на Юджин, но взгляд то и дело норовил ускользнуть в сторону. — Ещё скажи, что Джимин прячется где-то под стульями, — фыркнула Юджин, её бровь дёрнулась вверх. Желудок скрутило. И тут это произошло. Она не успела ничего понять, как услышала удивленный возглас. Юджин уже потирала плечо; мяч отскочил в сторону, тревожно подпрыгивая на паркете — с каждым разом всё ниже, ниже и ниже… — Мой косяк, — раздался низкий голос так громко, что это прозвучало раскатом грома. Минджон вцепилась в неё глазами. Карина отбежала от Юджин, подхватывая свой мяч. В мгновение ока она рассекла площадку, взмыла в воздухе и забросила его в кольцо. Подошва её кроссовок встретилась с полом с громким хлопком. Чёртов щит едва-едва покачивался, колышась, как на ветру. — Дети в наше время… — услышала Минджон тихое ворчание Юджин. Но та не продолжила, обернувшись на площадку. Они замолкли. Будто всем залом. Карина подхватила мяч, перекатив его под ногами, один, два, три раза, быстро, до тошноты точно, развернулась; подошва противно скрипнула в воздухе, она застыла посреди зала — мгновение — и через секунду послышался грохот. Мяч с гулким стуком отбился от щита на противоположной стороне и заставил кольцо прозвенеть на весь чёртов зал. Сетка тряслась, избитая. Все замерли. Кровь застыла у Минджон в жилах. Юджин обернулась на неё, в удивлении и смятении выгнув бровь. Минджон тяжело сглотнула. Я не знала, что она хорошо играет, — почти сказала она, будто заранее готовив оправдание для вопроса, который ещё даже не прозвучал вслух; Карина продолжала бродить по площадке, мяч ровной очередью стучал под её руками, и всем своим видом она показывала, что вовсе не замечает внимательной слежки всех вокруг. Она ни разу не обернулась, не посмотрела в зал прежде, чем сделать очередной бросок. Мяч с тихим глухим хлопком опустился в сетку, даже не задев обруч. Карина молча подхватила его и продолжила бросать, так и крича — мне всё равно. Но почему-то Минджон знала, что это спектакль. И весь — для неё. Она вцепилась руками в сиденье под собой. И прежде, чем любая связная мысль появилась в её голове, на весь зал раздался хлопок двери. Минджон обернулась. — Расходимся! — прозвучал голос тренера. — Играем четыре по семь. Юджин на прощание махнула ей рукой. Игра началась.                                                                                                                                            Я могу объяснить Минджон пожалуйста Всё стало слишком сложным в последнее время Минджон, пожалуйста. Я люблю тебя. Пожалуйста, дай мне объяснить

Я не хочу

Почему?

Ты сказала достаточно

Ох, нет

Ты не сказала.                                                                                     Свисток пронзил воздух — и всё началось. Мяч вылетел вверх, две фигуры подпрыгнули — глухой удар, пальцы сцепились в воздухе. Бум — отскок. Шорох подошв. Крик. Удар. Снова бум. Минджон не разбирала, кто кому пасует. Она видела только вспышки — плечи, руки, обнажённые колени, блеск пота под белыми лампами. И Карина. Карина двигалась посреди этого хаоса так, будто заранее знала, куда упадёт мяч. Она обходила, просачивалась, протискивалась, вырывалась из-под чужих рук. На коротких рывках её тело выглядело почти хищно — будто мышцы работали отдельно от её воли, быстрее мысли. Она бежала так быстро, словно ей это ничего не стоило, меняя направление без предупреждения, резко, почти истерично, и Минджон несколько раз теряла её из виду. Мяч под её руками бился о пол с такой силой, будто пытался вырваться — но каждый раз возвращался в её ладонь, как послушный, приручённый зверь. — Подбор! — заорал кто-то. Карина поднырнула под двух игроков, выхватила мяч и мгновенно бросилась вперёд. На трибунах кто-то вскрикнул — она уже была у кольца. Рывок, прыжок, и — Её тело выгнулось в воздухе, рука пошла вверх, мяч полетел — мягко, с идеальной дугой. Щёлк. Сетка дрогнула. Минджон вздрогнула. Звук был таким чистым, что от него перехватывало дыхание. Зал взорвался. Кто-то закричал «есть!», кто-то топнул ногой по полу. Карина лишь встряхнула руками и ушла в дальний конец зала, возвращаясь к своей застрявшей у кольца команде. Минджон почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не знала, что чувствовала — страх или восторг. Они смешались внутри неё, заставляя сердце болезненно биться в груди. В этой паузе она заметила, как взмокли собственные ладони. И как горело всё её окоченевшее тело. В зале стало смертельно душно. Ей захотелось сбежать отсюда, но она не могла двинуться с места, вцепившись в неё глазами так, будто увидела призрака. Часть неё хотела, чтобы Карина обернулась на неё. Чтобы она посмотрела на неё, раздражающе усмехнувшись, и Минджон закатила бы на это глаза, наконец отмерев; но Карина даже не взглянула в её сторону. Она встала под кольцом, уперев руки в бока — её грудь ходила вверх-вниз, и только по этому отрывистому движению можно было понять, что она всё ещё дышит. Желудок Минджон скрутился в узел. Она бегала глазами по её взмокшему лицу, по напрягшимся рукам, и больше всего на свете ей хотелось прикоснуться к ней; это чувство было таким интенсивным, удушающе жарким, как потребность в кислороде, что моментально захватило всё её тело, сжав горло до тошноты. Весь воздух спортзала стал тесным, пропитанным по́том и жаром. Она мотнула головой, будто надеялась избавиться от него, но быстрее, чем ужас успел охватить её, в центр зала вылетел мяч. Игра продолжилась. Минджон заставила себя сфокусироваться. Юджин вела мяч. Она застыла посреди зала; ровный резиновый стук отбивался от её рук, и никто вокруг не двигался с места, застыв в ожидании. Карина была прямо напротив неё. Горло Минджон сжалось. Она вцепилась в сидение перед собой, невольно склонившись ближе, и застыла в ужасе. Тук-тук-тук. Сердце в груди билось так же ровно и быстро, как мяч на площадке; она не сводила глаз с её лица. Но на её лице — невозможно было прочитать ничего. Это заставило что-то внутри Минджон съежиться. И тогда это произошло. Всё вздрогнуло и взорвалось, как выхлоп салюта. Она лишь заметила, как Юджин рванула вперёд — мяч проскочил между её ног — но Карина встала у неё на пути, грохот, шлепок, и Юджин уже лежала на пыльном паркете, и лишь скрип подошвы от скорости, с которой Карина мчалась к кольцу с мячом наперевес, позволил Минджон осознать, что произошло. В зале раздался крик: — Фол! И следом за ним — хлопок. Сетка тряслась. Мяч глухо ударился об паркет. Раз, два, три, медленно укатившись в угол зала. — Она толкнула меня! Карина ничего не ответила. Она отошла за мячом почти издевательски медленно. Минджон ощутила, как горело всё её лицо. Она хотела приложить к нему ладони, но не могла двинуться с места. В другом конце зала команда Юджин собралась вокруг тренера; красные майки облепили его тоже. Минджон бросила на них лишь один короткий взгляд, чтобы затем снова вернуться к ней. Карина подобрала мяч и лениво подбросила его, прокрутив на пальце. Минджон не слышала, что сказал тренер, и всё, что ей оставалось — это беспомощно наблюдать за тем, как команды расходились по своим местам. Она не знала, что она испытывала. Она знала Юджин столько времени, и часть неё понимала, что та не стала бы выдумывать; но что-то внутри неё почти ликовало от мысли, что Карина вышла сухой из воды. Эта мысль ужасала её ровно настолько же, насколько и волновала. Игра продолжалась. И её команда вела в счёте. Минджон это поняла не из табло, а по лицу Юджин — злому, напряжённому, усталому. По тому, как часто в зале звучало её имя. — Держи её! — Блок! — Лево, лево! Но никто не мог её остановить. И тут Минджон заметила это. То, сколь ленивыми стали её движения; Карина двигалась почти издевательски медленно, и сколько бы синие ни пытались выбить из-под её рук мяч — в зале раздавался лишь крик тренера. Минджон не считала, но ей казалось, что вся игра застыла, зависла на месте — столько штрафных она успела пробить. Она посмотрела на Юджин, и что-то в её лице заставило Минджон в досаде сжать кулаки. Она знала это чувство. Это было унижение. Карина пробивала штрафной за штрафным, никуда не торопясь, и только игра заводилась снова — мяч оказывался в её руках и она замирала на месте. Синие бегали вокруг неё, пытаясь выхватить мяч, но она лишь стояла на месте, изредка двигаясь, и перебрасывала его из стороны в сторону. То и дело по залу раздавался смачный шлепок кожи о кожи, когда какой-то нерасторопный игрок попадал ладонью ей по руке. И снова штрафной. Она пробивала их снова и снова, с таким видом, будто осуществляла расстрел, и никто, казалось, не мог сделать ничего для того, чтобы это наконец закончилось. Это было унизительно. И Минджон знала, каково это — лучше всех в этом чертовом зале. Словно она была ребенком, которому не давали обратно игрушку, задрав руку вверх столь высоко, что она не могла до неё дотянуться, сколько бы ни прыгала вокруг. Ей стало дурно. Карина пробила последний штрафной, прежде чем на весь зал раздался свист сирены. Зал загудел. Все зашептались, но Минджон не слышала ни единого слова. Команды двигались, переговаривались — и только она сидела, не чувствуя собственного тела. Когда гул начал стихать, Минджон вдруг поняла, что всё внутри неё стало каким-то вязким. Она сидела, не моргая, и смотрела на площадку. Игроки расходились, кто-то хлопал по плечу, кто-то швырял полотенце на скамейку. Карина стояла в стороне, прямо под лампой. По её шее стекал пот. Тёмная прядь прилипла к виску. И она смотрела. Прямо на неё. Минджон почувствовала, как внутри всё оборвалось. — Посвящаю эту победу! — вдруг во весь голос заявила Карина, вскинув руки вверх. Люди обернулись. — Самой прелестной девушке в этом зале… Кто-то прыснул, кто-то свистнул. Минджон застыла. Она знала, что никто не понял, о ком речь. Но она знала. Спина покрылась ледяным потом, и в считанное мгновение Минджон ощутила себя голой до костей. Она в неверии уставилась на неё. Карина всё так же стояла внизу, улыбаясь, и от этой улыбки Минджон стало по-настоящему тошно. Дыхание спёрло, и кислая слюна скопилась во рту, будто её вот-вот вырвет; её затрясло. Она с трудом сглотнула. Внутри всё истошно вопило — ты должна уйти. Но она не могла встать, чувствуя свое тело слишком измотанным, чтобы двигаться. В ушах застучало, голова закружилась. Мысль, что кто-то мог заметить, куда она смотрит, была невыносимой. Всё пошло рябью. Минджон часто и отрывисто задышала, хватая ртом воздух, как хватается утопающий — за спасательный круг; всё тело загорелось и покрылось испариной, будто в её мышцы забилась лихорадка, а в кожу — грязь, которую она никогда не отмоет. Грязь. Она липла к ней, как пот, покрывая каждую клеточку тела, и ей хотелось содрать с себя кожу, чтобы никто и никогда не увидел то, сколь много на ней осталось, будто следы её рук отпечатались везде, будто кожа пошла пятнами, и все могли увидеть, сколь глубоко она поразила её тело, залившись в кровь, как зараза, как яд. Она не помнила, как встала.                                                                              Воздух был холодным. Он осел на её коже мурашками. Шумела вода. Кафель под руками ощущался ледяным, как металл. Минджон не чувствовала своих рук. Тошнота не уходила, глаза слезились — плакала ли она? — тело сводило судорогой, но Минджон была словно парализована. Всё, что она могла сделать — это ждать. Ждать, когда это гадкое, обжигающее чувство оставит её в покое. Ждать, когда оно выжжет ей горло. Ждать, когда время остановится. Ждать, когда это случится. Он поглотил её. Она знала это, но ей было всё равно. За спиной скрипнула дверь. — Я же говорила, что ты мой счастливый талисман. Её голос раздался в пустой уборной, гулко отскочив от стен и ударив Минджон в висок с такой силой, что перед глазами на мгновение потемнело. Она хотела вдохнуть поглубже, но не смогла, словно знала, что её стошнит сразу, как только она попытается. Её голос вышел наружу слишком слабо. — Что тебе нужно? — Я хочу быть твоим другом. Вместо ответа — смех. Судорожный, оборванный, как икота. Почти кашель. Он вырвался сам. Лёгкие горели так, будто она подавилась дымом и копотью; Минджон слышала, как это звук лился из неё, тихий, неровный, захлебывающийся. Она сжала руками лицо. Ледяные пальцы обожгли щеки. — Ты издеваешься? — выплюнула она вместе с кровью из лёгких. — После всего, что произошло. — А что произошло? Она убрала руки от лица. Карина стояла за ней. Минджон видела её отражение в зеркале. Её кожа казалась неестественно темной на фоне белой плитки; лицо всё ещё блестело от пота, волосы растрепались, и она была ослепительно красива. До тошноты. Ей хотелось ударить её, разбить ей лицо в кровь, чего бы это ни стоило, чтобы вытрясти из неё весь дух, вытрясти из неё всё, что казалось ей привлекательным, всё, что было похожим. Минджон вцепилась пальцами в края раковины. Она была так близко. Руки дрогнули в желании сделать хоть что-нибудь. Она была так близко, и впервые за всё это время Минджон не питала к ней ужаса. Только слепую, глухую, как взрыв, ненависть, и она позволила этому чувству захватить её целиком. Позволила ему выжечь в ней всё светлое, что оставалось, затопить её голову, её лёгкие, заставив её задыхаться от удушья. Но Минджон не сдвинулась с места. Карина не сводила с неё глаз. Минджон казалось, что она даже не моргала — столько сосредоточенности было в её цепком взгляде. На дне её зрачков мелькнуло что-то такое, что заставило Минджон рассмеяться. Почти истерично тихо. Ей казалось, что она сходит с ума. — Ты выглядишь жалко, — выдавила она из себя. — Таскаешься за мной, как… Но этому не суждено было случиться. Карина заговорила, перебив её, и стоило её густому голосу прозвучать в пустом пространстве — Минджон охватила такая беспомощность, что она едва устояла на ногах. — Я выгляжу, как человек, который несколько недель пытался забыть о том, как ты звучишь. Карина подошла ближе. Сердце застучало в горле. Минджон отскочила в сторону. Лопатки впечатались в стену. Плитка была холодной. Тело было — в огне. — Так сладко… Сладко. Как её голос. Словно мёд. Минджон услышала себя: — Не п-подходи ко мне. В груди нарастала волна — липкая, тёмная, плотная, как мазут. Она сделала глубокий вдох и почувствовала, как сердце вдруг перестало биться в груди. — С-стой! — Что ты сделаешь? — хмыкнула Карина, склонив голову в сторону. — Ударишь меня? Снова. Минджон почувствовала, как онемели собственные ноги. Карина склонилась над ней, приблизившись к её лицу. Всё тело сжалось под её взглядом; — Мне даже понравилось, детка. Если честно, — её губы изогнулись в ухмылке. Она подняла руку, и Минджон вздрогнула, прикрыв глаза, будто ожидая удара. Но Карина лишь провела самыми кончиками пальцев по её щеке — Минджон отвернулась столь резко, что у нее заболела шея, и зажмурилась. Это прикосновение чувствовалось в сотни раз хуже, чем пощечина. — М-м… — продолжила Карина, и её голос съехал почти в шепот. — Как Джимин? Слышала, у вас проблемы в раю… Это сработало на голом инстинкте. Её руки дернулись быстрее, чем слова успели проникнуть в мозг. Она оттолкнула её от себя, ощутив, как всё тело заливает шипучий гнев; в ушах поднялся свист. Дыхание вернулось к ней, но так часто и неровно, что чем чаще она хватала ртом воздух, тем бесплотнее и гуще он казался. — Давай не будем притворяться, что всё это дерьмо н-не твоих рук дело, — не своим голосом сказала Минджон. — Не делай вид, что тебя как-то волнуют мои отношения с… Она осеклась, замолкнув. Карина, заметив это, лишь хмыкнула, усмехнувшись. — Как скажешь, дет… — Просто даже не пытайся. Я всё знаю, — голос внезапно вернулся к ней. — Может быть, я не знаю зачем, но я точно з-знаю, что ты сделала это специально. Карина хмыкнула и скрестила руки на груди. Она отошла к стенкам кабинок, уткнувшись в них плечом, и глянула куда-то в сторону — за окно. Минджон сковало почти ощутимое раздражение; столь сильное, что ей казалось, что она может собрать его со своей кожи пальцами, как пыль. И тут она поняла. Карина снова делала это. Делала то же самое, что Минджон видела на площадке. Она зависла перед ней, отвлекшись, будто происходящее не имело никакого значения. Не стоило ни капли её внимания. Минджон затопило отчаяние. Она знала, что что бы она сейчас ни сказала, всё это будет бессмысленным сотрясанием воздуха. Какие бы слова она ни подобрала, что бы она ни сделала — ей не удастся перехватить инициативу. Она ощутила себя проигравшей ещё до того, как игра подошла к концу. Но она всё равно попробовала. — И чего бы ты ни пыталась добиться — ничего не выйдет. Карина молча отошла к раскрытому окну. Она склонилась над подоконником, что-то высматривая снаружи. Минджон захотелось столкнуть её вниз, и она ужаснулась. — И с чего ты взяла что я сделала это «специально»? — скучающим тоном сказала Карина, не глядя на нее. — Как ты говоришь. — Чёрт возьми, Карина! — зашипела Минджон, — это б-была… блять, это была комната Джимин! Если бы это была случайность, ты прекрасно знаешь, что это должна была быть твоя гребанная комната… И тогда она, наконец, обернулась на неё. — Говори это почаще, детка, — её низкий голос сотряс воздух, как землетрясение. — Мое имя из твоего миленького рта звучит слишком хорошо. Минджон оцепенела. На неё накатил кошмарный жар, и этот горящий шар копился, расширяясь всё больше и больше с каждой секундой где-то внизу живота, пока в какой-то момент она не почувствовала себя так, словно вот-вот взорвётся. Карина хмыкнула и забралась на подоконник, прижавшись спиной к стеклу и сложив руки на груди. Минджон позволила себе выдохнуть и отпустить всё напряжение, сковавшее тело, как зыбкий лёд. Но Карина молчала и просто смотрела на неё, и из-за этого она не могла расслабиться до конца, чувствуя себя балансирующим на тонком канате животным в цирке. Минджон едва слышно выдохнула, демонстративно поправила волосы, забрасывая их обратно. Будто надеялась, что по одному этому жесту Карина должна всё понять и наконец отстать от неё. Но Минджон быстро убедилась, что это бессмысленно, и развернулась, намереваясь просто убраться отсюда к чертовой матери. Но ей в спину прилетело: — Тебе понравилось, детка. — Нет, — прошипела Минджон, прекрасно зная, что это глупый, глупый ответ. И отвечать — не стоило вовсе. Ей понравилось. Даже слишком. Она развернулась, намереваясь… Она не знала, что. Руки колотило настолько сильно, что она первые мгновения хотела вцепиться пальцами ей в глотку так, чтобы Карина не смогла сказать больше ни слова. Никогда. Но застыла на месте, оглушенная очередной усмешкой. — Я знаю, что это правда. — Это неправда! — В следующий раз запишу твои стоны на диктофон, раз у тебя такие проблемы с памятью. — В следующий раз?! — заорала Минджон, прикрывая рот рукой. Её сковал ужас от мысли, что кто-то мог их услышать. — Мне!.. Блять, если мне и понравилось, то только потому, что я думала, что ты Джимин. Блять. И всё. Мне понравилось не потому, что ты — это ты, твою мать… — Так тебе все-таки понравилось. — Не переворачивай мои слова с ног на голову! — Думаю, я делаю всё в точности до наоборот. Минджон издала протяжный, озлобленный звук, похожий на рычание, и почти ударила в отчаянии по дверце — а хотелось ей по лицу — но остановила себя в последний момент. Она чувствовала, как горело всё её лицо, и как её колотило изнутри, с каждой секундой всё больше и больше. Она смотрела на неё и поймала себя на мысли, что никого, никогда в своей жизни не ненавидела так же сильно, как этого человека. И из головы окончательно вылетели все жалкие, делающие только хуже — она выглядит как Джимин; Минджон было всё равно. Минджон было плевать, как она выглядит, насколько сильно она похожа на её девушку и что это и была её главная гребанная проблема. Она пялилась на Карину, молча, и совершенно не могла разобрать ни выражение её лица, ни то, что пылало у неё внутри. — Больше не подходи ко мне, — прошипела она не своим голосом, тыча в неё пальцем. — Не разговаривай со мной. Даже не смотри в мою сторону. Карина вскинула брови, и на её лице появилась эта отвратительная ухмылка, от которой у Минджон со злости подгибались ноги. Она психанула и развернулась раньше, чем успела позволить себе хоть что-нибудь сделать. Практически молясь всем Богам о том, чтобы она не сказала больше ни слова. Но никто не услышал её молитвы. — Придёшь сама? — усмехнулась Карина. — Прямо как в прошлый раз? Никто не услышал её молитвы, и Минджон взорвалась, уверенная, что никто не услышит вообще ничего. Она вернулась и толкнула её в плечи, так остервенело и отчаянно, что ей тут же захотелось заплакать от бессилия. Карина ударилась о стекло, не выказывая никакого сопротивления. — Ты затащила меня в постель Джимин, — прорычала Минджон, чувствуя на лице предательские слёзы. — А что, надо было сразу в свою? — хмыкнула Карина. — Не торопи события, детка. Это нам ещё предстоит. Вдох. — Нет, — твердо отрезала Минджон, уверенная в этом слове больше, чем во всех решениях в своей жизни. Она сделала шаг назад. — Это была ошибка, и ты знаешь это. Но ей казалось, что сколько бы она ни пыталась от этого сбежать — Её ноги не могли унести её достаточно далеко. — И это никогда больше не повторится. Что сколько бы она ни пыталась от неё отойти — Её колени всё равно подгибались. — Это такая ошибка, что мы просто обязаны сделать вид, что этого не было вовсе. Словно это было неизбежно и обременительно, как дыхание. — Вот настолько это невозможно. И больше всего на свете Минджон желала — Наконец задохнуться.