just like you

Ох, это была она. Её горячие руки, жаркое дыхание, шёпот на ухо, и Минджон уже была безбожно мокрой. Ей не хватало воздуха, и она задыхалась от любого прикосновения; всё было стертым, размазанным и размытым, будто ничего не существовало кроме, будто Карина была везде — Минджон знала, что это она, и эта мысль сводила её с ума. Каждое движение её пальцев заставляло Минджон трескаться, раскалываться, и она чувствовала, что скоро разобьётся на части. Стоны забивали уши, и она не слышала ни единого звука, но знала, что хнычет, и знала, что Карина шепчет ей на ухо — все эти вещи, грязные, пошлые, от которых Минджон должна морщиться, но от которых в действительности — всё внутри неё горело; внизу живота раздувался, расширяясь, этот горячий шар, и в какой-то момент она почувствовала, что вот-вот взорвётся. Она сломалась, и лишь надрывный крик вылетел из её рта вместе со стоном.                                                                                                                                                                                              Минджон проснулась в ледяном поту.                                                                                                                                                                                             Удар. Бросок. Выпад. Снова удар. Она чувствовала себя взведенной до предела. Пот лился со лба, и Минджон вытирала его с кожи снова и снова; бесконечно рассыпаясь в проклятиях, чёрт возьми, чёрт, блять, какого хрена; она забыла кепку. Руки тряслись. Это была не дрожь; её колотило изнутри, и она не могла успокоиться. В лёгких горел пожар, и каждый вдох давался ей с адским трудом. Кожа пылала. Ноги ныли. Но сильнее всего — внутри неё ныло и стонало это чувство. Она промахнулась. Сука! — Минджон! Квадрат! — донесся до неё вскрик тренера. Она почти заорала — я не тупая, твою мать! Мяч отлетел, и Минджон заехала по нему с такой силой, что тот отскочил от стены криво вбок и улетел куда-то за её спину. Минджон еле подавила в себе желание швырнуть ракетку об эту чёртову стену, громко топнув ногой. Опустила её. Но у неё опускались руки. Она видела это перед глазами и чувствовала себя так, словно всё ещё — была там. — Не надо так сильно бить, — раздалось позади. Минджон вытерла пот со лба и обернулась. Волосы растрепались. Лезли в лицо. Это бесило. Она глянула на тренера и прикусила язык, лишь бы не огрызнуться. — Смысл не в том, чтобы нарастить силу удара, а в том… — Чтобы отточить технику, — перебила его Минджон, не сдержавшись. Она выхватила из его рук мяч. Чонин вздёрнул бровь, скептически глядя на неё. Минджон гулко и тяжело дышала, вся её кожа горела, и она не хотела ничего сильнее, чем биться об эту гребанную стену своей собственной тупой головой. — Что с тобой сегодня? — спросил он, скрещивая руки на груди. — Ты выглядишь… — Я в порядке, — прошипела она, отвернувшись. Она сжала мяч в руке так сильно, что у неё заболели костяшки и свело все мышцы. Боже, как сильно она хотела бы запустить его ей прямо в лицо. Минджон пару раз отбросила мяч в пол и продолжила тренировку. Она представляла, как встречает Карину где-нибудь в коридоре, подбрасывает мяч и запускает в неё гребанный флэт. Та, конечно же, отлетает назад на десяток метров и ударяется позвоночником об стену, как во всех её любимых фильмах. Минджон утирает пот со лба, сзади гремит какой-нибудь взрыв — и начинаются финальные титры. Но суровая реальность настигла её быстрее, чем ей бы хотелось. Мысли расплывались, и в какой-то момент она ударила по мячу как-то неправильно; так, что он отскочил слишком быстро, слишком непредсказуемо и сильно — ударив ей по голове. Тупая боль пронзила лоб, и Минджон просто… Просто захотелось расплакаться. — Ладно, отработаем кик, — раздался позади голос Чонина. — Сыграйте пару геймов, и можете идти в душ. Черён подошла к ней, они перекинулись парой слов, забрали сумки и вышли на корт. Минджон надеялась, что на улице — не будучи зажатой четырьмя стенами зала и этим чувством — ей станет чуточку легче, но ничего не изменилось. Она только глянула в небо, которое со вчера висело над ней тёмным, грузным куполом — как серая, беспросветная пелена сплошного разочарования и отчаяния. Она тяжело вздохнула и подбросила жребий о подаче.                                                                                                          Минджон любила теннис. Теннис не вызывал эмоций. Теннис был местом, в которое она приходила, когда хотела ощутить в голове глухую пустоту. Свободу от всех мыслей, чувств, эмоций, от всего, что гирями висело у неё на шее. Место, где её мозг превращался в холодную, расчетливую машину, сосредоточенную на работе ног и тактике. Ничего больше. Только она, её холодный ум, ракетка в руке и чье-то лицо перед ней — не имеет значения, чьё именно. Но сейчас она упорно видела только её лицо, и всё тело состояло из одного сплошного, оголенного нерва, каждая клетка внутри неё пылала, накалялась, и чёртовы мысли разлетались в её голове, как пепел. Минджон ощущала себя на грани чистого бешенства. Она не знала, что делала, но вся её злость словно вытекала наружу сквозь ракетку — сжималась в крошечную точку, скапливалась в мяче и взрывалась — вылетая, как пуля, в квадрат противника. Ей не хватало дыхания, роста, сил, но она запустила в неё один слайс за другим; Черён отбила первые два, бегая из одного конца корта в другой, и на третьей подаче — что-то в голове Минджон щелкнуло, и она запустила в неё гребанный флэт. Мяч долбанулся об корт с такой силой, что Минджон показалось, она услышала, как грохнулся метеорит. Он отскочил в сторону быстро и крепко, Черён взмахнула за ним в последний момент — но сила удара не позволила ей принять бросок. Светлое зеленое пятно улетело далеко за пределы квадрата и беспомощно отскочило от ограждения. — Какого чёрта ты творишь?! — разнесся по корту оборванный крик. У Минджон в висках всё пульсировало. Она молча сжала ракетку и ушла к скамейкам, доставая из рюкзака свою бутылку воды. — Минджон, я с тобой говорю! Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум. В ушах стучала огромная кувалда, и сквозь этот шум Минджон не сразу расслышала её приближающиеся шаги. На плечо упала рука, крепко сжав. Она дёрнулась, обернувшись, и скинула с себя тяжёлую ладонь. — Что ты творишь? — зашипела Минджон в ответ. Черён стояла перед ней вся красная, и Минджон до сих пор видела, как часто и тяжело она дышала. — Это теннис, а не гребанный бадминтон. Она заметила, как глубоко вздохнула Черён, очевидно, заводясь. Минджон было решительно всё равно. Злость кипела в ней, как в котле, расплескиваясь вокруг; крышка стучала, ездила ей по мозгам, и этот лязг мыслей в голове выводил её только больше. — Если ты не слышала, — процедила Черён спустя несколько секунд. — Нам сказали отрабатывать кик, а не строить из себя Сабин Лисицки. Поэтому ты и получаешь баранку на каждом гребанном соревновании, — захотелось съязвить Минджон, но она сдержала себя в последнее мгновение. Чонин подошел к ним, и Черён моментально обернулась на него, раскрыв рот. Но он выставил перед ней руку, как бы призывая помолчать. Она заткнулась, к великому облегчению. — На сегодня закончим, — сказал он, и Черён снова попыталась что-то сказать, но молча развернулась и ушла с корта. Он обернулся на Минджон: — А ты останься. Минджон не удержалась от грузного, тяжелого выдоха. Она отвлеклась на бутылку, делая вид, что закручивает крышку, лишь бы не смотреть ему в глаза. — И зачем всё это было? — спросил Чонин ровным голосом. — Я знаю, что я права, — только и ответила Минджон, будто он мог знать всё, что творилось у неё в голове по поводу Черён. Окей, она нормально к ней относилась. В общем и целом. В конце концов, из всех, с кем ей приходилось заниматься, Черён была самой хорошей. Да, она отвратительно играла — по скромной оценке Минджон — всегда следовала установленным «правилам» и потому никогда не выигрывала. Но она была неплохим человеком, с которым можно пошутить в раздевалке или обсудить всех остальных, пока они ждали своей очереди на корте, но сегодня… Сегодня для Минджон были отвратительны все. И больше всего — она. Минджон выпрямилась, ковыряя ракеткой дырку в кроссовке. Ладно. Она была готова выслушать лекцию. Будто нотаций — которые и без того постоянно звучали в её голове — ей не хватало. Но Чонин вдруг кивнул в сторону, призывая её сесть. Минджон угрюмо бухнулась на скамейку. — Да, ты права, — сказал он, усаживаясь рядом. Минджон приподняла брови. — Это была неплохая стратегия, и на любом матче ты бы выбила соперника из колеи в первом же гейме. Но меня не это волнует. — И что тогда? — фыркнула Минджон, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. Со стороны Чонина раздался вздох, и он вдруг посмотрел ей прямо в глаза. — Ты злишься. Неужели, — так и хотелось съязвить Минджон, но она прикусила язык. — И что? — спросила она более мягко, чем хотелось. — Мне нельзя? — Можно, — кивнул Чонин. — Но это странно для тебя. — Со всеми бывает. — Со всеми. Кроме тебя. Чушь. Минджон была в бешенстве. Ей хотелось рвать и метать, и ничего так сильно не желали её руки — как впиться кому-нибудь в глотку дрожащими пальцами. Гнев осел в ней, как густой, тяжёлый ил, как цепкое болото, утягивая её за собой, всё глубже и глубже; но медленно, методично, последовательно, бесстрастно, и больше всего на свете — она хотела выпустить его наружу. — Послушай, Минджон, — начал Чонин со вздохом. — Злость в теннисе, как и в любой игре — это не всегда плохо. Это даже бывает хорошо. Она может подстегнуть тебя в нужный момент, чтобы ты прыгнула выше своей головы. Но это работает только в том случае, если ты привыкла злиться на своего противника. Ты не привыкла. И злишься ты сейчас только на себя. Чушь. Она чувствовала себя убитой, и она должна была чувствовать себя убитой. Дождь накрыл её с головой — беспощадный и ледяной. Она промокла до нитки, но тело колотил жар. Пламя выжгло из него всё, что можно, будто она была не больше, чем пух. Пепел осел в лёгких зыбкой, грязной массой. Минджон не могла нормально дышать и хотела им удавиться. Пока он не вспыхнул внутри неё, быстро, неконтролируемо — как пожар четвертой степени. — Я злюсь не на себя, — проворчала она. — Черён, она, чёрт возьми… — Я всё знаю про Черён. — Тогда чему вы удивляетесь?! — воскликнула Минджон. — Мы играем за одну школу, и каждый раз на парной игре всё заканчивается тем, что… — Минджон, — предупредительно сказал он. — Ты бы не лупила в начале тренировки по стене с такой силой, будто хочешь оставить в ней дыру, если бы действительно была зла из-за этого. — Меня просто бесит, что я забыла дома кепку, — пробурчала она себе под нос. Минджон принялась дёргать за нити, поправляя сбившуюся сетку ракетки. — В общем, подумай об этом, — добавил он, хлопнув ладонями по своим коленям и поднявшись. — И иди отдыхай. Чонин ушёл, и Минджон с силой скинула свой рюкзак со скамьи.                      Сломалось. Что-то. Внутри. Вода текла по коже. Вода была горячей. Лицо неприятно жгло. Тело было холодным. Минджон хотела быть пустой. Но ей было больно. Руки дрожали. Ладонь соскальзывала с ледяной стены. Душ работал; парное облако окутало её, не давая дышать. Мутило. Она чувствовала, как желчь плескалась в желудке, подталкивая еду к горлу. Минджон стиснула зубы и крепко зажмурилась. Всхлип растворился средь толщи воды. Она пыталась дышать, но кипяток обжигал лёгкие.        Вода заливалась в глаза, и Минджон уже не понимала, где слёзы, а где пропитанный хлоркой раскаленный пар; всё тело болело. Эта боль одновременно не позволяла ей ровно стоять и держала её на ногах. Эта боль была единственным, что казалось реальным, происходящим с ней, сейчас, в этом пустом душе, пустой раздевалке, где она осталась совершенно одна. Один на один со своей головой. Со своими мыслями. Ох, этими мыслями. Они вспыхивали внутри её головы, и каждая из них ощущалась обжигающей, как ожог, как кровоточащая рана. Минджон ощущала себя пробитой насквозь этими пулями, как мишень во всех этих тупых фильмах, что она смотрела. Простреленная и использованная, чтобы потом оказаться на какой-нибудь свалке. Минджон чувствовала это. Она чувствовала себя использованной, и это было бы самым отвратительным чувством, что она когда-либо испытывала, если бы не… Если бы не была тем самым человеком, который думал об этом. Эти холодные руки на горячей коже. Этот низкий, шершавый голос под ухом. И этот горячий, липкий язык между… — Нет! Она вскрикнула, и сокрушительные рыдания вырвались из неё быстрее, чем она успела сделать вдох; Минджон обхватила лицо руками, закрыла уши, будто могла заткнуть в своей голове этот голос; виски пульсировали болью. Горячая вода струилась по голой коже, вызывая мурашки. Минджон плакала, но не слышала собственный голос. Она просто знала, что плакала. Чувствовала, как сотрясалась её грудная клетка, и как горло болело от проливающихся слёз. Вода попадала в рот, обжигая язык. Она была одной ногой в аду. — Эй, всё в порядке?.. Голос разнесся по пустому душу. Минджон подпрыгнула, поскользнулась и чуть не грохнулась. Паника ошпарила её хлеще кипятка; она попыталась удержаться, уткнувшись ладонью в холодную плитку стены, но пальцы соскользнули вниз. Внизу живота осел страх. — Хэй? — прозвучало ближе. Минджон раскрыла рот, но оттуда не вырвалось ни звука. — Да… — прохрипела она; уши жгло. — Да! Всё нормально… — Минджон? Голос показался ей смутно, смутно знакомым. Минджон принялась вытирать глаза, будто кто-то мог увидеть её слёзы, пока она стояла под этой чертовой водой уже чёрт знает сколько времени. — Это ты? — Рюджин?.. — неуверенно спросила она. — Угу, — голос раздался ближе, и Минджон услышала, как скрипнула дверь душевой комнаты. — Ты делаешь из этого сауну или что-то вроде? Минджон обернулась в сторону выхода. И правда — всё пространство крошечной комнаты было залито парным дымом настолько, что она едва различала белые стенки кабинок, стоящих ближе к двери. — Я скоро заканчиваю, — зачем-то сказала она. Горло болело. Она быстро выключила воду и стянула с крючка полотенце. Дверь снова скрипнула, и Минджон выглянула из-за стенки, убеждаясь, что Рюджин ушла обратно в раздевалку. Она подошла к зеркалу, чтобы… Я не знаю. Ей просто… Она не ожидала, что кто-то будет здесь, и суетливая паника уже разлилась по её венам, осев где-то в желудке; она просто не хотела, чтобы… Чтобы. Зеркало запотело. Она чертыхнулась себе под нос и закусила губу. Рука было дёрнулась, чтобы смахнуть конденсат, но замерла в последний момент. Минджон только закончила свой душ, но всё равно чувствовала себя грязной. Она вышла в раздевалку. Рюджин копошилась возле скамеек в центре комнаты, роясь в своем рюкзаке. Она подняла голову и бросила ей короткую, милую улыбку. Минджон еле выдавила из себя такую же. Наверное. — Всё хорошо? — спросила Рюджин, и в её взгляде мелькнуло беспокойство. У Минджон сдавило горло. — Да, — сухо ответила она и прошла к своему шкафчику. Её руки, сжимающие полотенце, судорожно тряслись. Минджон достала комплект чистого белья и одежды, накинула широкое полотенце на плечи и в последний момент едва сдержала себя от того, чтобы обернуться и убедиться, что Рюджин не смотрит на неё. Кожа была почти воспаленно-красной, липкой, грязной. Словно её раздирали ногтями вместо губки, силясь содрать целый слой. Минджон провела пальцами по своему запястью. Грязь. Всё равно застыла, как плёнка, пропитав её тело насквозь. Минджон попыталась отмахнуться от этого, но тошнота настигла её, как цунами. — Что ты здесь делаешь? Белье задело разгоряченную кожу. Воронка затягивала её, всё дальше, дальше, глубже, и каждое прикосновение — посылало в тело дрожь и инстинктивное желание сжать бёдра вместе. Минджон одёрнула руку, ударившись локтем о дверцу шкафчика. Жар и отвращение расползлись по её коже, как сыпь. — Я? Чёрт знает. Йеджи притащила меня сюда, потому что ей надо взять интервью или какое-то дерьмо в духе этого, у этого вашего… — Минджон обернулась, и Рюджин неопределенно взмахнула руками. Она не смотрела на неё, продолжая копаться в рюкзаке. — Ну, ты поняла. — Чонина? — Да. Для альбома. Он сказал, что мы можем оставить вещи в раздевалке, так что… Я просто зашла, а тут ты. Минджон быстро натянула на себя футболку и заправила в юбку. — У тебя точно… всё в порядке? — осторожно спросила Рюджин. Сейчас она смотрела на неё. Минджон почувствовала, как что-то неприятное зашевелилось у неё в горле, и отвернулась, силясь скрыть покалывание в глазах. — Да, да… Я просто… — не понимаю, что со мной происходит, — случайно задела переключатель на холодную воду. — Тебя что-то совсем не было видно в последнее время, — подметила Рюджин. Минджон поджала губы: у неё не было оправдания. — Я хотела спросить, как твои дела, но этот хаос у Тэёна спутал мои планы. — Хаос у Тэёна?.. — С Джэхёном и Чеён, — уточнила Рюджин. Минджон похолодела быстрее, чем успела понять, почему. — Честно, он такой придурок. Мы не очень близки с Чеён, но этот мудак выглядит таким контролирующим. Впрочем, как и все они… Так что, я рада, что Карина поставила его на место, — усмехнулась она, закидывая сумку в шкафчик. Поставила его на место. Та ночь встала у неё перед глазами слишком быстро и слишком упрямо четко. И это не сделало лучше. Минджон моментально вспомнила, что за хаос происходил тогда, но почему-то в её памяти настойчиво задержались только её руки, сжимающие чью-то чужую талию сквозь тонкую ткань мятой рубашки. Она вцепилась в края своей юбки, прямо как тогда. Дыхание сбилось, кожа вспыхнула, но Минджон больше не могла дышать, когда вспомнила этот разговор. Её окатило ведром ледяной воды, и слёзы снова защипали уголки глаз. И пустоту, оставшуюся после. Но сейчас — Минджон не могла понять, куда она делась, и почему ей было так больно. — Слушай, я слышала, что Джимин… — Рюджин на мгновение замолчала, поджав губы. — Собирается уходить? Минджон потребовалось всё время мира, чтобы осознать вопрос; всё, о чём она могла думать — это бесконечное Карина в голове. Карина, Карина, Карина, Джимин. Оно пыталось пробраться под кожу, но всё тело покрылось коркой льда, не давая ходу; словно это имя отскакивало от неё, как отскакивает теннисный мяч от стены. Ей не хватило сил ужаснуться тому, что это значит. — Да, — кивнула она. Минджон понимала, что, наверное, Рюджин ждёт каких-то подробностей; в конце концов, Джимин была председателем школьного совета, а Рюджин руководила этим гендерным клубом, — или как он там назывался, — и, наверное, она спрашивала это, потому что от смены председателя зависело действительно многое. Но Минджон всё равно не продолжила. От Рюджин раздался вздох. — Жаль, — только и сказала она. Минджон глупо кивнула. — Она не говорила, кого предложит на свое место? — Нет. Она не говорила мне вообще ничего. Эта мысль пробралась в голову против воли, и Минджон моментально почувствовала, как жгучая истерика и кромешная злоба нарастают в ней, раскручиваясь, словно смерч. И тут её взгляд задел единственное длинное зеркало в раздевалке. Собственные красные, воспаленные глаза ударили по ней хлеще любых слов. Она схватила сумку. — Ладно, я… — хрипло вышло из её рта. — Пойду. Рюджин кивнула, молча давая ей исчезнуть за поворотом.                     

---

                     Школа. Это была одна из немногих вещей, которые у неё получались. Что-то, в чём она была хороша; что-то, что всегда радовало её родителей — активность, хорошие оценки, неплохие перспективы поступить в хороший колледж. Минджон наполняла этим свою жизнь столько, сколько себя помнила — это было ещё одно место, в котором всё было понятно, ясно и определенно, где никто не мог её достать, выковырять наружу, заставить столкнуться лицом к лицу с миром, которого она не знала. Который пугал её. Сейчас всё было не так. Минджон направлялась к своему шкафчику, крепко прижимая к себе груду учебников; серо-красные пятна мелькали вокруг неё, и она петляла сквозь толпу, забывая улыбаться и здороваться со всеми, кто к ней обращался. Внутри бурлила тревога. Она словно пропитала её насквозь — это тревожное чувство, которое делало её мысли беспокойными, которое наступало на неё, как ночной кошмар, заставляя ладони холодеть, потеть и дрожать, а разум — пытаться найти безопасное место в собственной голове. Паника душила её так, словно она была близка к тому, чтобы умереть. Это было не так, как если бы она умирала — это чувство не позволяло ей даже двигаться — но она ощущала, как оно маячило где-то возле, дышало ей в спину, заставляя ускорять шаг и спотыкаться на ровном месте на негнущихся ногах. Она продолжала напоминать себе: сейчас ты положишь это в шкафчик. Достанешь то, что нужно для следующих уроков. Ты должна получить А+ за это задание. Поесть. Я знаю, что ты не можешь. Но ты должна. Помнишь, что было в последний раз, когда ты пропустила свой обед в том году? Джимин так разволновалась, что чуть не попала в больницу са… Её затошнило. Минджон доковыляла до своей дверцы, раскрыла и уткнулась лбом в холодную перегородку внутри. Стоящий в коридоре галдеж оглушал. Но даже он не перебивал этот надрыв, с которым колотилось её сердце: медленно, будто каждый новый толчок давался ему с огромным трудом. Минджон же с огромным трудом давалось убедить себя в том, что её не вырвет прямо здесь и прямо сейчас. Этого просто не произойдёт. Этого не может случиться, потому что её даже не тошнит на самом деле. Ох, правда? Тогда что это за кислое чувство в твоем желудке, выворачивающее тебя наизнанку? Она едва проглотила скопившуюся во рту едкую слюну. Пальцы со скрипом вцепились в раскрытую дверцу. Она призвала свое тело к ответственности. Ты не можешь просто скипнуть занятия тогда, когда тебе вздумается. Но слышала, как оно отвечает ей — может быть, если бы ты не перестала пить свои табле… Нет. Этого не будет. Минджон с грохотом захлопнула дверцу, и перед глазами всё потемнело.                     

---

                     Она едва держала себя в руках. Все эти маленькие осколки, которые расцарапали кожу в кровь и грозились выпасть из её ладоней. Запах еды выворачивал наизнанку. Минджон застыла с подносом посреди столовой, заставляя себя искать свободное место, в то время как всё внутри неё отчаянно желало только одного — оказаться где угодно, только не здесь, прежде, чем она развалится на части. И тогда она заметила её. Эри, машущую ей рукой через весь чёртов холл. В груди всё сдавило. — Минджон! — донеслось до неё сквозь гул, и несколько человек обернулись на вскрик. Ичжуо сидела рядом, и Минджон не смогла удержать гадкое чувство облегчения, которое затопило всю её систему, когда она поняла, что Джимин не было рядом с ними. Она набрала в лёгкие побольше воздуха и двинулась в их сторону. Минджон подошла, поставила поднос и повесила сумку на спинку стула. Эри одарила её широкой улыбкой. — Привет. О, у них было пюре? — Забрала последнее, — зачем-то сказала Минджон. Несмотря на то, что ещё ничего не произошло, она уже жалела о том, что села к ним. Но это было единственное свободное место, — продолжала она утешать себя. Если бы ты не потратила столько времени на бессмысленное нытье в коридоре, может быть, всё было бы ина… — Где ты пропадала? — спросила Эри. Нин молчала, но глядела на неё каким-то неопределенным взглядом. Минджон от него было не по себе. — Не видела тебя вчера на остановке… — У меня была тренировка, — выдавила из себя Минджон, закидывая в рот ложку холодного, мерзкого, слишком водянистого пюре. Кусок в горло не лез. — Я сразу уехала. Эри участливо кивнула. Её розовые волосы светились на солнце. Они знают, — висело в голове Минджон. Они знают всё. Желудок скрутило. Она оставила пластиковую ложку лежать в пюре; сердце забилось в ушах. Всё тело стало горячим, и вспышка боли, пронзившая её грудь насквозь, оставила Минджон абсолютно пустой. Нин оторвалась от телефона и наклонилась к Эри, что-то прошептав. Эри пихнула её плечом, метнув на Минджон свой настороженный взгляд. Ичжуо продолжила говорить. Минджон со скрипом отодвинула от себя поднос. Внутри неё что-то поднималось. Что-то тяжелое, неповоротливое, разрушительное. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — Окей. Я тоже здесь? — прошипела она, может быть, слишком резко. — Что происходит? Нин отстранилась от Эри, опустив взгляд в пол. — Ичжуо? — надавила Минджон. Та снова посмотрела на Эри. И только после того, как Эри кивнула, Нин продолжила: — Ничего такого, — сказала она, не глядя на Минджон. — Я просто сказала Эри, что Джимин скоро придёт. М. Это. Минджон ощутимо напряглась. Ей не понравилось чувство паники, вспыхнувшее в груди, как искра. Но этот крошечный огонёк слишком быстро потух, когда она набрала в лёгкие побольше воздуха и задержала дыхание, силясь задавить разрастающийся в груди гнев, пока он не удавил — её. — Вы в курсе, да? — Да. — В курсе чего? Они переглянулись. Эри закусила губу и мотнула головой. — Да, мы в курсе, — всё-таки сказала она, глядя прямо на неё; Минджон едва выдержала её долгий, твёрдый взгляд. — Вам надо погово… Минджон фыркнула, перебив: — Нам пока не о чем разговаривать. Эри поджала губы. Её взгляд сделался острее, и Минджон пронзил испуг. Она чувствовала, что ходит по лезвию ножа, перегибая палку, словно ждёт, пока та лопнет и треснет где-то посередине. Нин пододвинулась ближе к столу вместе со стулом. Она сложила руки перед собой и тихо начала: — Минджон, — спокойно сказала она, бегая глазами между её лицом и столом. — Не обижайся. Мы делаем это ради вас. — Вы делаете это ради Джимин. Слова вырвались из неё быстрее, чем она успела подумать. На мгновение Минджон вся похолодела, но понимание опустилось на неё, заполняя лёгкие, как дым. Конечно, они всегда будут выбирать Джимин. Она схватила сумку и встала из-за стола. Минджон направилась к выходу, и тогда заметила это. Джимин стояла у входа и мило болтала с какой-то чирлидершей. Минджон застыла посреди столовой. Люди сновали вокруг неё, но она застряла в этом, как листок в паутине. Тело трясло на ветру, но сильнее всего Минджон чувствовала пронзившую все внутренности боль и оглушительную беспомощность. Джимин заметила её, и лёгкая улыбка, переливающаяся на её лице, тут же померкла. Она что-то сказала девушке, попрощавшись, и развернулась в сторону Минджон, застыв на месте. Минджон подтянула сумку на плече и приказала себе просто пройти мимо. Они столкнулись у выхода. Минджон смотрела куда угодно, только не на её лицо; её колотило, тошнота застряла в глотке, тело казалось деревянным и она совершенно не понимала, почему остановилась, оправдывая себя лишь толпой, протискивающейся сквозь узкие двери. — Минджон… — раздалось слабое от Джимин. Её пробило током и она сорвалась с места, исчезая в коридоре. Будто последнее, что она могла сделать — это снова посмотреть ей в глаза.                            

---

                            Лгунья. Минджон никогда не хотела, чтобы всё было так. Она застряла в этом теле, но уже не понимала, кто она. Неспособная зацепиться ни за что, пустая и лёгкая, как воздушный шарик, и даже тело, как оболочка, в которой она заперта, казалось ей хрупким, как фарфор. Покрытым трещинами. Где от любого неосторожного движения, чьего-то знающего взгляда, собственного едкого слова — всё рассыплется вдребезги. И Минджон чувствовала это. Будто она держала в руках мыльный пузырь. Она знала, что он лопнет, взорвётся кислой кровью ей в лицо, в любое мгновение. Но всё равно затаила дыхание, стараясь его удержать. Он переливался перед её глазами разводами нефти — ядовитый, неестественный, пугающе огромный, завораживающе красивый настолько, что она не могла отвести взгляд. Ей хотелось удариться об него лицом, позволить ему разорваться вокруг неё, обжечь кислотой, чтобы токсичная плёнка попала в глаза, чтобы на языке осел горький, отравляющий привкус, чтобы каждая капля этого яда пропитала её кожу насквозь. Затем хлопнула дверь. Минджон дёрнулась, и пузырь в её руках — молчаливо взорвался. — О, мисс Ю-два-ноль, — раздался саркастичный голос Смычка. — Не ожидал вас здесь увидеть. Снова. Карина лишь… хмыкнула и прошла в класс. Минджон потеряла контроль. Её кожа покрылась липким, холодным потом. Стало невозможно дышать. Кислород застрял в горле, обжигая, как спирт; всё тело бросило в жар — она чувствовала, как каждая клеточка кожи сгорала в этом пламени, рассыпаясь, как пепел. Минджон видела, что Карина шла к ней, но весь её мир разваливался, будто она уже была здесь. Раздался стук, и Минджон вздрогнула так крупно, что едва не свалилась со станка. В репетиционную просунулась чья-то голова, и Смычок тут же вышел. Рядом натужно скрипнула скамья. Что-то чёрное и опасное нависло над ней, и сердце истошно забилось в горле. — Хэй, принцесса, — раздалось прямо над головой. Минджон отвернулась. Поднялся гул. Чей-то смех прозвучал ножом по стеклу. Сквозь завесу пробилось, как выстрел: — Тебе не нравится это имя? — хмыкнул этот голос. — Детка нравится тебе больше? Или мы всё-таки остановимся на малы… — Что тебе нужно, — процедил не её голос. Она слышала, как Карина усмехнулась. Спустя мгновение ухо обожгло: — Хочу протянуть трубку мира, но ты не куришь, — прошептала она, и у Минджон прутьями свело кожу. — Мне не до твоих шуток. Карина отстранилась. — А кто сказал, что я шучу? Минджон не выдержала и обернулась. Карина стояла совсем около, неудобно и раздражающе возвышаясь над ней. На её лице застыло ровное, спокойное выражение, но всё внутри Минджон вопило от ужаса, на голых инстинктах. Карина молча заправила челку за уши; на мгновение её взгляд съехал в сторону, тут же отскочив обратно. Минджон дёрнулась, чтобы увидеть, куда она посмотрела, но не смогла пошевелиться. То же лицо. Другой человек. Как будто Минджон видела фильм, который знала наизусть — но с другой озвучкой. Что-то с кассет, когда она была совсем маленькой. Ей казалось, что Карина видит её насквозь. — Я переборщила. — Что? Её губы растянулись в ровную, тонкую линию. Карина смерила её взглядом, прежде чем ответила. — Ты слышала, — только и сказала она, не сводя с неё своих острых глаз. Минджон чувствовала, как её мозг медленно, но верно превращался в один сплошной синий экран. Она захлопала глазами и замотала головой. Этого не может быть. — Что ты делаешь? — спросила она; голос вышел изо рта шёпотом. — Я? — Ты. — Пытаюсь извиниться. Очевидно. Минджон бросило в дрожь. Лента застряла, катушка стучала. Она знала, каким будет следующий кадр. Но уже не знала — боится ли этого… Или же ждёт. — Пытаешься извиниться? — Это так удивительно? — Просто невероятно. — Судя по выражению твоего лица, так и есть. Что с твоим лицом, кстати? — Что с моим лицом? — Выглядишь… помято. — Ты издеваешься? — Пытаюсь помочь. — Я тебе не верю. — Ну, может быть, я правда считаю, что это было слишком. — Всё ещё нет. — Жаль. — Что тебе надо от меня? — Просто хотела поделиться последними новостями. — Последними новостями? — Разве не так ведут себя друзья? — Мы не дру… — Завтра седьмым уроком будет отбор. В баскетбольную команду. — И? — Приходи. — Зачем? — Если ты придёшь, это придаст мне уверенности. Вдруг ты мой счастливый талисман? — Не неси чушь. Карина хмыкнула, её губы растянулись в довольной, ленивой улыбке, будто она только что выиграла в грёбанную лотерею или около того; Минджон сковал укол нескрываемого раздражения, но всё, что она смогла сделать — это отвернуться и спрятать свое пылающее лицо. Руки не слушались, кассета продолжала стучать. Минджон ждала и боялась, когда разорвется — чёртова лента. — Если ты придёшь, я перестану ходить на хор и маячить тут, — продолжила Карина, и Минджон затылком ощутила, как она наклонилась к ней ближе. — Разве не этого ты хочешь больше всего на свете? Сердце колотилось. Больше всего на свете Минджон хотела… Она впилась пальцами в запястье, силясь унять дрожь в руках; Минджон часто и судорожно глотала и старалась застыть, как глыба льда, лишь бы её плечи не поднимались — и не опускались — слишком часто и слишком заметно. В ушах стоял звон, и, чёрт возьми, она чувствовала. Она чувствовала её глубокое, горячее дыхание, падающее на макушку и задевающее и без того кипящую кожу уха; голоса хора смешались, и вся болтовня померкла в момент, когда Минджон в панике ощутила, как у неё немеют ноги. Плёнка заела, хрустнула как-то не так — и катушка вновь покатилась. — Ну, так что скажешь, принцесса? Минджон дёрнулась. Ногти крепче впились в кожу. — Это уже похоже на сделку. Позади раздался смешок. Но вдруг всё исчезло, это давление, стягивающее мышцы её спины, и это дыхание у неё над ухом, — всё. Минджон почувствовала себя так, будто с её головы наконец-то сняли пакет, который душил её — всё это время. Она сделала несколько глубоких, медленных вдохов, прежде чем убедилась, что может нормально дышать, и развернулась к ней. Карина больше не смотрела на неё, слишком занятая тем, чтобы разминать свои пальцы. Суставы щелкали, как чётки. Минджон тяжело сглотнула, глупо вылупившись на крохотный шрам между её костяшек. — Это да? — спросила Карина, не глядя на неё. Минджон задумалась. Слишком много всего разом смешалось в ней, и она не могла найти ответ в этой сваленной куче; сердце перестало так бешено биться, и поступающий в лёгкие воздух должен был придать ей хоть каплю здравомыслия, но лишь больше затуманивал мозг. Кто-то открыл форточку. Кислород вдарил по ней, как наркотик. Это жгло лёгкие. — Может быть. И тут Карина сделала это — Широко улыбнулась ей, прежде чем спрыгнуть. Жжение спёрло что-то в груди. И этот ожог чувствовался сладким, как первый глоток шампанского. — Ну, тогда я сваливаю, — пожала плечами Карина. Улыбка перетекла в ухмылку, когда она весело подмигнула: — Удачи здесь. Минджон фыркнула, закатив глаза, и скрестила руки на груди. — Серьёзно? Ты припёрлась сюда только ради того, чтобы побесить меня? — Думай так, если тебе нравится, — хмыкнула Карина, наклонив голову вбок. Она стояла внизу, но даже так умудрялась заставить Минджон почувствовать себя совсем маленькой и беспомощной. — Это единственное место, где я могла тебе это сказать. Возможно, если бы ты! Выкинула меня из чёрного списка, куда закинула после того, как… Минджон вспыхнула и замахала руками перед её лицом, тихо шипя. Её бросило в жар; она ломано, нервно оглянулась, чтобы убедиться, что никто не слышал этого дерьма, чёрт возьми. Вдох. Она спрыгнула на пол, чтобы подойти ближе и никто не мог их услышать, и пожалела об этом в ту же секунду. Карина выгнула бровь, уставившись на неё сверху вниз, и, блять. Несмотря на то, что она выглядела почти неприлично скучающей, Минджон видела эту гребанную улыбочку, которая подрагивала на её губах, как кукла-марионетка. — Если, — начала Минджон, силясь собрать в голосе всё свое раздражение, — я разблокирую тебя, ты перестанешь таскаться за мной, как бродячая псина? Карина усмехнулась, и к своему ужасу Минджон заметила, как её взгляд скользнул ниже. — Может быть. Она вздрогнула, будто кто-то дёрнул её за чертовы ниточки. — Боже… Минджон отошла к окну и демонстративно резко достала из сумки свой телефон. Она залезла в чёрный список и выкинула оттуда её аккаунт, выставив перед лицом Карины светящийся экран. Что-то внутри кричало. Но тихо, сдавленно. Будто погребенное под завалами. — Счастлива? — прошипела Минджон, убирая телефон обратно. На губах Карины мелькнула ухмылка. — Ещё нет. Минджон закатила глаза. — Могу закинуть обратно. — Тогда я продолжу ходить за тобой, как ты сказала, — она изобразила задумчивость, — бродячая псина? Это то, что тебя заводит, детка? Посадишь меня на поводок? Минджон едва сдержала громогласное блять, заткнись, которое так и рвалось из её горла. Она прикрыла глаза и сделала глубокий, размеренный вдох. Её взгляд скользнул Карине за спину — некоторые ребята из хора уже начали поглядывать на них, застывших у подоконника. — Если ты продолжишь делать это, точно окажешься там. — Как скажешь, принцесса.                            

---

                            Она застряла где-то. Здесь было чуть жарко. Как если бы она носила толстовку, потому что ей холодно только в футболке, но кофта делала кончики её пальцев слишком горячими и слегка влажными. Было жарко и даже не совсем темно — какое-то мерцание переливалось в её глазах, как пропавший сигнал телевизора, но тихо, приглушенно, на заниженной яркости. Минджон не понимала, как долго она здесь. В этом мрачном, мёртвом месте, которое она не знала. Но ей не было страшно. Только на языке плескалась какая-то горечь, разливая по венам глухое смирение. И дышать было тяжело. Будто она выбралась из горящего здания, разваливающегося на кусочки — прямо у неё на глазах, и теперь молча наблюдала, утопая в безопасности и бессилии. Это был её дом.                                    — Минджон… Голова вылезла из-под одеяла. Было тихо. И темно. Тяжелые веки едва раскрылись, цепляя размытым зрением какой-то жалкий блик — фонарь в окне. Тело казалось неповоротливым, налитым свинцом. Она обернулась, и шею свело ледяной судорогой. Мама стояла в дверях. Минджон не видела её лица, только чёрный, картонный силуэт. — Джимин пришла, ты не слышала? — спросила та. Минджон затошнило. Она залезла под одеяло, укрываясь с головой. Дышать было нечем. — Я не накрашена. — Она ждёт внизу… — Я плохо себя чувствую. Тишина. Грузный вздох матери. Внутри всё сжалось. Пожалуйста, уходи. — У вас что-то случилось? — Нет, — да; она глубже утонула в матрасе. — Просто скажи ей, что я… напишу ей позже. — Джимин сказала, что ты не отвечаешь на её сообщения, — сказала мама. — Минджон. — Мам… — Так ведь не делается, ты сама понимаешь, — всё равно продолжила она; Минджон затрясло. — Если что-то случилось, вы должны поговорить об этом, а не… — Я же сказала, я напишу ей позже! Вскрик вырвался, словно выстрел, и застыл в воздухе. В ушах застучало. Минджон обняла себя, но не почувствовала прикосновений — будто это были не её руки, не её тело. Только ядовитый и жгучий огонь, который заставлял сердце биться чаще; быстрее, быстрее, быстрее… А затем — на неё опустилась тишина. Пустая. Бездонная. Как после взрыва. — Прости… — тихо пробормотала она. Мама ничего не ответила. Минджон спрятала лицо в подушке. — Просто… пожалуйста. Скажи ей, что я не могу спуститься. Воздух искрился. Натянутый, как струна. Минджон слышала всё — шуршание простыней, скрип половиц, глухой лай соседской собаки, как собственная кровь бежала по венам. — Хорошо. Тишина была липкой, как пот. Минджон снова почувствовала, как начинает тонуть. — Ты же знаешь, что ты можешь сказать мне обо всём, милая? Минджон с трудом проглотила скопившуюся на языке гниль. — Да. Я знаю. Я когда-то — могла. Если ад действительно существовал, Минджон знала — Что увидела его сегодня. Если ангелы действительно падали, Минджон знала — Что они разбиваются. Если Бог действительно наблюдал, Минджон знала — Ему не нравилось то, что Он видел. Если дьявол действительно существовал, Минджон знала — Он пришел к ней в тот день. И забрал всё, что у неё было. И теперь больше всего на свете она хотела забыть, что вообще — Когда-то что-то имела. Сразу же после её голоса. Рук. И губ. Если Минджон действительно когда-то что-то имела, она знала — Её имя было единственным, что осталось. Её имя и это слово. Лгунья. И Карина — Не имела с этим ничего общего.