just like you

— Милая. Она перестала мучить без того замученное блендером пюре и медленно подняла глаза. — Что? — У тебя кто-то умер? Непонимающе захлопала ресницами. — Что? — глупо. — Нет… — А такое лицо, будто да. Мотнула головой, закидывая в рот первую ложку давно остывшего пюре. — Прости. А такое ощущение, будто да. — Ты поговорила с Джимин? — Ещё нет, мам. — Почему? — Просто… Как-то ещё не получилось. — Тебе надо выбрать колледж, милая. — Я знаю, мам… — Мы с папой должны понимать, поедешь ты учиться в Бостон или куда-то ещё. — Я понимаю, мам… — Пообещай мне, что вы не будете откладывать это. — Хорошо, мам…                                                                                                                                                          — Твой папа написал, что вернётся к следующим выходным. — К следующим? — К ним перевели новую часть. Мама поджала губы. — К сожалению, это его работа. — Я думала… я думала, он вернётся завтра. — Я тоже, милая. Но так бывает. Если бы всё было так, как мы хотим, было бы славно, да?                                                                                                                                                                              Если бы всё было так, как мы хотим.                                                                                                                                                                              Было бы славно, да?                                                                                                                                                          Солнце вставало. Минджон знала, что оно проснулось довольно давно. Но она слишком хорошо видела, как оно поднималось, выше крон деревьев, силясь разбить эту холодную дымку утра. За окном стоял пыльный, голубой туман. Оно было так далеко. И выглядело — таким холодным. Её кожа покрылась мурашками от взъерошенных, морозных простыней. Всё было таким холодным, что Минджон казалось, что от льда космического вакуума солнце давно стало холодным тоже. Упаковка таблеток, которые она пила перед сном, блестящей наледью переливалась на тумбочке. Тошнота словно караулила её за поворотом. Минджон знала, что она близко, очень близко; и уже заранее напряглась, чувствуя себя так, будто её вот-вот вырвет. Оно просто мелькало перед её глазами. Минджон чувствовала себя привязанной к электрическому стулу, и её кожу периодически бил ток, но она ничего не чувствовала из-за этих обледеневших рук и ног. Словно её тело — это не больше, чем труп на пути к окончательному окоченению. Голову сдавило, скрепило что-то тяжелое и твёрдое, как металл, и она не могла не смотреть. Но чувствовала ничего. Ничто разлилось по её венам, застыв, как вода в морозилке. Минджон просто видела это. И всё. Она была там. Её коротко, неровно стриженные, взъерошенные волосы. Чёрные. Что-то клокотало внутри. Она знала это. Что-то чужое. Что-то, что должно было напугать её, но больше всего её пугала пустота. Она словно шагнула в мертвенно холодный, безмолвный вакуум чёрного космоса. Минджон знала, что её тело давно мертво. Каким бы оно ни было — это так. Но почему-то глаза продолжали быть широко открытыми, хоть в мозгу не шевелилось ни единой мысли. Цепкий страх сжимал её сердце. Ужас. Но и тот — словно застыл, замерзнув. Как застывает рука погибшего альпиниста, сжимающая ледоруб, как напоминание о жалкой попытке что-то изменить. Сделать так, чтобы всё не кончилось так, как уже кончилось. Она думала о Джимин. Она знала это, хоть и не видела. Перед собой. Ничего. Её имя просто крутилось у неё на языке, не доходя до мозга, не распаляя его и не заставляя представить её лицо. Джимин. Что-то было в её имени; что-то, что Минджон не понимала и всё никак не могла распробовать. Это было что-то горькое, что-то, что заставляло её горло пересыхать, а мысли делало нелюдимыми, как пустыня. Она сглотнула, и оно попало в её кровь, словно яд. Страх разросся в груди огромным глухим, вязким шаром, заполняя её с ног до головы. Небосвод обрушился на неё градом. Камнепадом. Рухнувшим зданием. Его обломки сдавили её, заставляя задохнуться, и руки моментально взмокли от залившей всё тело жидкой паники. Это не должно быть так. Это не должно чувствоваться так. Тьма накрыла её. Минджон ощутила себя заживо погребенной под этими руинами. Она пыталась пошевелиться, но каждое движение отдавалось тупой болью, словно её пронзил насквозь — каждую мышцу — ржаво-холодный, металлический штырь. Она истекала кровью изнутри. Пот лился по коже. Стало жарко. Удушливо жарко, так, что невозможно вдохнуть, словно лёгкие втянул в себя вакуум. Она часто, отрывисто задышала. Взгляд заметался по комнате, словно ища что-то, за что можно зацепиться, чтобы выбраться из-под завала, и горло сдавило, и Минджон чувствовала, как из неё рвётся рваный, отчаянный крик. Он застревал где-то в глотке, душа её, словно чьи-то грубые, жгучие руки. Они сжимались вокруг горла, шею сводило, тело бросило в дрожь, и в какой-то момент всё стало настолько, что Минджон отчетливо ощутила — как паника захлопнула над ней этот гроб. Если бы всё было так, как мы хотим, было бы славно, да? Было бы славно, да? Славно, да? Да? Голос звучал в её голове, насмешливый, издевательский тон, и Минджон слышала его смех. Она закрыла лицо, желая заткнуть уши, чтобы он замолк, утих, испарился из её головы. Руки тряслись. Сковал озноб. Она дрожала, но не могла пошевелиться, чтобы найти тепло под этим холодным одеялом. Тепло. Минджон вспомнила взгляд Джимин, и что-то внутри неё надрывно треснуло. Ей хотелось, чтобы Джимин пришла и вытащила её из-под этого рухнувшего здания. Минджон схватила телефон. Она не знала, что планировала ей сказать. Минджон ничего больше не планировала. Все планы, которые у неё были, весь план, который у неё был, рухнул ей на голову, и она чувствовала себя потерянной среди этих острых скал, где-то глубоко в горах, и над её головой не было ничего, кроме тучного, тяжёлого неба, готового вот-вот разразиться грозой и похоронить её заживо, утопив. Мы можем поговорить? Ты не можешь ей ничего сказать. Джимин, это не может так продолжаться. Что — продолжаться? Хэй, ты занята сейчас? Ты всё ещё любишь меня? Почему мы ведём себя так? Почему я чувствую себя так? Голова болит. Я больше не буду пить. Как ты? Мое сердце сейчас разорвётся. Я больше не могу. Этого вынести.              

j_im_in

сегодня, 8:48

Мне надо тебя увидеть

       Минджон отправила это. Палец скользко мазнул по кнопке, и её тут же сковал оголтелый ужас. Режущий плач рвался наружу, раздирая её на куски, но не выходя наружу. Минджон чувствовала себя накаляющимся металлом.        Джимин прочитала сообщение быстрее, чем она успела придумать, как продолжить. Две синие галочки на экране лишь усилили тошноту.       

j_im_in

       j_im_in Когда?

Сейчас

       j_im_in Ох… Я сейчас не могу :( Что-то случилось?                                           j_im_in Минджон?                                                         j_im_in Минджон, не пугай меня                                                         j_im_in Минджон? Что такое???               Минджон видела, как быстро Джимин отправляла сообщения, но её руки дрожали, и она не могла ничего отправить в ответ. Её парализовало, как льдом, этим чувством — словно она вот-вот должна броситься вниз со скалы, но у неё нет парашюта. Она знала, чем это кончится. Сначала её ноги отнимутся, она потеряет всякий вес; в груди завертится, засуетится смерч, он закрутится в её лёгких петлёй, и Минджон не сможет сделать вдох. Стена неизбежности будет надвигаться на неё с каждой секундой — всё ближе и ближе. И чем ближе она будет, тем сильнее её кости начнёт промывать первобытный ужас. И коршуны обглодают её разбитое о землю тело. Но пока этого не произойдёт, всё, что она будет чувствовать — это оголтелый страх, всепоглощающий, пожирающий её целиком, заставляющий её мысли разбегаться, и он не оставит в груди места смирению. Он проглотит и переварит её быстрее, чем она разобьётся. Неизбежность столкновения, которое кончится смертью, выбьет из неё весь дух быстрее, чем она столкнется с землей. Все её планы, все её радости. Она ничего не успеет сделать. Она ничего не успела сделать — уже. Она не успела прожить свою жизнь, и Минджон уверена, что хотела бы сделать это. Открыть для себя мир, посмотреть, что он может дать ей. Всё, что она успела прожить, вдруг преобразится, станет приторно-сладким, воздушным, полным возможностей. Все проблемы растворятся в этой тягучей патоке ощущения жизни, и она никогда не поймёт, почему уделяла этой глупости столько своего времени. И разлетится — вдребезги. Через мгновение. Щелкнул замок, и Минджон ломано, панически дёрнулась, будто падала. Тело залил холод, и когда дверь в комнату открылась — мама заглянула, а она не смогла спрятать свои широко распахнутые глаза и скрыть бешеное биение сердца. Телефон в её руке завибрировал, словно взрыв, выбрасывая в воздух осколки звонка. Она уронила его, почти отбрасывая, и он со стуком грохнулся на пол. Продолжая истерически звенеть. Слёзы подкатили к горлу. — Ты не будешь отвечать? — донесся до неё голос мамы. Он исказился, еле протискиваясь сквозь бесконечное ту-дум, ту-дум в висках. Минджон попыталась сглотнуть ком в горле. Горячее щипало ей глаза, когда она тянула руку вниз с кровати. Джимин. Минджон не хотела отвечать. Минджон хотела с ней поговорить. Но сейчас она чувствовала — что не вынесет звука её голоса. Она бросила взгляд на маму в дверях, прежде чем ответить на звонок. — Минджон, — выдох облегчения. — Боже. Привет. — Привет… Шёпот вышел сам. Хриплый, прогорклый. В голове было пусто. Но она была тяжелой. Минджон не понимала, где находилась и что вообще делала. Почему-то мама продолжала стоять в дверях, глядя на неё в замешательстве, но голос из динамика был совершенно другим. Не её. — Что случилось? Ты в порядке? — влилось ей в уши, как вода. — Ты напугала меня. Что-то случилось? Мама приподняла бровь, кивая на неё. Минджон не сводила с неё глаз, но не была уверена, что вообще что-то видела. — Это Джимин, — сказала она. Мама кивнула. И столкнула Минджон со скалы: передавай ей привет. — Тебе привет… от моей мамы. — О, — выпало коротко-удивленное. — Передавай ей тоже. Минджон ничего не сказала, потому что заметила, как мама тихо улыбнулась. — Слушай, я… — раздалось неуверенное. — Я не совсем могу сейчас говорить. Но ты напугала меня. Что случилось? — Н-ничего. — Минджонги, — прозвучало почти умоляюще. — Если что-то случилось, ты всегда можешь мне об этом сказать, ты же знаешь? Честно говоря, Минджон поняла, что ей всё равно. Ей всё равно, что она не убавила звук, и что мама определенно точно сейчас — слышала каждое слово Джимин. Может быть, не так хорошо, как если бы Минджон поставила звонок на громкую связь. Единственное, что она понимала — ей плохо. И она хочет облепиться их вниманием, как подушками на своей кровати. Эта мысль не была для неё новой. Она была настолько старой, что Минджон уже не помнила, когда приняла её в себя первый раз; как застарелая рана, покрывшаяся коричневой коркой, заживающая слишком долго. Минджон хотелось содрать её с себя, но каждый раз она прикладывала все силы, чтобы оставить, как есть. — Это… неважно, — выдавила она из себя. — Скажу потом. Мама одними губами прошептала — я пойду. Минджон сковал ледяной ужас. Она панически замотала головой, призывая её остаться. Мама только нахмурилась, и её рука застыла на дверной ручке, так и не закрыв. — И всё-таки?.. Из динамика раздался какой-то шум. Минджон уловила гул голосов, какой-то грохот, Джимин что-то кому-то ответила, но Минджон не разобрала, что она сказала. Мама махнула рукой, указывая пальцем на коридор. Она вышла и закрыла дверь быстрее, чем из Минджон успел вырваться хотя бы один звук. И стоило двери захлопнуться, она почувствовала, как что-то внутри неё надрывно треснуло. Дамба начала неконтролируемо крошиться, давление от воды падало, заставляя рушиться все стены. Она тяжело сглотнула и почувствовала, как жгучее отчаяние сдавило ей глотку. — Минджон, пожалуйста, — прозвучало действительно умоляюще. Настолько, что её желудок сковало отвращение, и кислая вина залила каждую клетку тела в одно мгновение. — Поговори со мной. Я же знаю, что что-то не так. Пожалуйста. Можно я помогу тебе? Можно я помогу тебе? Минджон знала, что Джимин не могла ей помочь. Это отдалось тупой болью во всем теле. Нос защипало, и она жалко утерла его, вдруг почувствовав себя на грани заорать во весь голос. — Минджонги? Ты здесь? — донеслось быстрое, паникующее. Она не хотела быть здесь. Стены давили на неё, и её комнаты было слишком много и слишком мало одновременно. Она чувствовала себя застрявшей где-то, где-то между реальной жизнью и чем-то таким, чего она не хотела бы знать, но чувствовала глубоко внутри. Это было холодное, бесконечно одинокое чувство, словно она разбилась, и прошло несколько сотен лет; и никто уже не помнит о том, чем она когда-то была. Слёзы брызнули из глаз, как из прорвавшейся дамбы. Минджон шмыгнула. И была уверена, что Джимин слышала это. — Боже, просто скажи мне, пожалуйста, — тут же прозвучало ей в ухо. — Я не могу. Я сейчас умру. Минджон, пожалуйста. Это не тот повод, по которому я хотела бы оказаться в церкви сегодня. Минджон вытерла слёзы, чуть не уронив телефон. — М-мне просто… — начала она, но ком сдавил горло. — Просто?.. Что такое? Что случилось? — П-просто… Плохо. Повисло молчание. Джимин была не дома. Минджон слышала этот шум, эти голоса на фоне, и только это напоминало ей о том, что где-то за пределами её комнаты что-то есть. Возможно, что-то большое, может быть, хорошее, но не принадлежащее ей ни на дюйм. Это была реальность, про которую она уже не помнила, как та выглядела. Словно это было чертовски давно, не с ней, не здесь и не сейчас. Где-то, где она больше никогда не окажется. Эта мысль убивала. Тишина тянулась, как резинка жвачки, забиваясь ей в уши пустым шумом, похожим на мерзкое шуршание жуков. Она не знала, что Джимин скажет. Минджон не сказала бы ничего. Она никогда не знала, что сказать. Может быть, поэтому — она была таким ужасным другом всю свою жизнь. И девушкой. Каждый раз, когда что-то случалось… Минджон ненавидела моменты, когда становилось ясно, что что-то случилось. — Я… — начала было Джимин, но вдруг замолкла; Минджон услышала её приглушенный голос, как она отвечала кому-то другому. Немного её лёгкого смеха влилось в уши. — Ты дома? Минджон кивнула. Слишком поздно понимая, что Джимин не могла этого видеть. — Да. — Я сейчас приеду, — выпалила Джимин, тихо, но быстро. Внутри Минджон что-то щёлкнуло от этих слов. — Я… — она вновь замолкла. Шум усилился. — Я постараюсь, по крайней мере. — Ты не дома? — зачем-то спросила Минджон, прекрасно зная, что она нет. — Нет, — раздался вздох. В динамике вдруг стало пронзительно тихо. — Я… мы в магазине, потому что я забыла купить лимон в яблочный пирог для сегодняшней службы. И теперь мама хочет скупить весь уолмарт. Ну, ты знаешь. Как обычно. На этот раз Минджон не сдержала короткий смешок, который вырвался из неё против воли. Какая-то часть неё не хотела его выпускать; но вот он вылетел, вышел наружу, и что-то внутри пронзительно сдулось, как шарик, разжимая сдавленные легкие. — Ты собираешься в церковь сегодня? — зачем-то спросила Минджон. Осознание происходящего постепенно начало подкрадываться к ней, как крадется кошка, желающая схватить добычу. Медленно, тихо, очень красиво и немного волнительно. Мешанина в её голове расступалась под этой поступью. Минджон поняла это ещё до того, как Джимин ответила ей. — Да, сегодня Воскресная месса, и… — она вдруг снова замолкла. На этот раз Минджон услышала её голос, обращенный к кому-то другому: фасоль? она была где-то… я сейчас принесу. — Мама по какой-то причине ведёт себя так, будто сегодня День благодарения или вроде того. Честно говоря, я схожу с ума с этой готовкой со вчерашнего дня. Со вчерашнего дня. Минджон не хотела помнить, каким был её вчерашний день. Она оторвала телефон от уха и посмотрела на время. Девять утра. Девять чертовых утра, и Джимин уже носится по магазину, готовясь к чему-то важному, от чего Минджон без зазрения совести отвлекла её своим… Собой. — Ты, наверное, очень занята, — тихо выжала она из себя. В горле снова встал комок, и ей захотелось жалко разреветься от собственной глупости. — Мне… П-прос… — Не извиняйся, — перебила её Джимин. — Я бегаю по магазину в этом белом платье вместо того, чтобы… Я не знаю. Мама, кажется, сошла с ума. Я бы лучше сейчас валялась с тобой на кровати и смотрела Гравити Фолз. Минджон фыркнула. Это было так… Настолько Джимин, что она не смогла сдержать улыбку. — Конечно, ты бы да. — Конечно, — усмехнулась Джимин. Минджон слишком быстро и слишком хорошо представила её глуповатую, добрую ухмылку, и это заставило что-то внизу её живота скрутиться в трубочку. — Минджонги, — вдруг серьёзно начала Джимин. — Я немного… Ох. Я… Я не знаю, что случилось, но я очень хотела бы сейчас быть рядом с тобой, ты знаешь? Минджон знала. Она кивнула, вновь забыв о том, что Джимин не могла этого видеть. Всё внутри неё болезненно сжалось. — И… — Джимин продолжила, не дожидаясь её ответа. — И я бы правда хотела. Правда. Но… Ты, ну. Ты понимаешь. — Да, я понимаю. — Вот, — выдохнула Джимин, будто бы с облегчением. Минджон знала, что она хотела, пыталась сказать — я не могу сейчас приехать к тебе, мне жаль. Это прозвучало бы, как приговор. Минджон всё понимала и была благодарна ей за то, что она не сказала ни единого слова вслух. — Наверное, я должна быть более вежливой и внимательной де… — запнулась она, снова на что-то отвлекаясь. Джимин перешла на шёпот: — …девушкой. И предложить тебе, чтобы я просто заехала за тобой и мы встретились как можно скорее, но уже через час я буду занята, и ты не захочешь… не захочешь ждать меня, я думаю. И я понимаю. Разве что… Только если ты не умираешь от желания присоединиться к нам на Литургии Слова или типа того, ха-ха. Она быстро, коротко засмеялась, будто это было сущей глупостью, но Минджон услышала нервозность в её голосе даже сквозь этот дурацкий динамик и фоновый шум, который всё искажал. Она нахмурилась, вдруг почувствовав в себе прилив сил. Какая-то бесформенная решимость начала подниматься в ней, и быстрее, чем Минджон успела осознать, что это значило, из её рта уже вырвалось: — Я могу. Повисло секундное молчание, прежде чем по её уху ударил почти возглас: — Правда? Минджон кивнула, тут же чертыхаясь про себя. Используй слова, чёрт возьми. — Да, — сказала она, всё равно кивнув ещё раз для пущей убедительности. Её тело вдруг захотело выпрямиться, и она села на кровати. — Во сколько начало? — В одиннадцать… — ответила Джимин. Её голос был сомневающимся. — Ты… серьёзно? Хочешь, чтобы я заехала за тобой? — Нет, — отмахнулась Минджон. — То есть… Ты и так занята сейчас. Насколько я понимаю. Я, эм… Наверное, я могу подойти сама. Я достану велосипед. Как мне одеться? — Ох, эм… — выдохнула Джимин, коротко и резко. — Что-нибудь светлое? Лучше юбка или платье, но, думаю, если ты приедешь в брюках, то… — Всё в порядке, — перебила её Минджон, уже поднимаясь и раскрывая свой шкаф. Взгляд моментально упал на длинную, ниже колена, юбку молочного оттенка, которую она не носила, я не знаю, уже тысячу лет. Она быстро выудила её из шкафа и бросила на кровать. — Я справлюсь. Я уже нашла, что надену. — Оу, хорошо, — выдохнула Джимин. — Ты точно не хочешь, чтобы я заехала за тобой? Да, мам. А… Э-э, это Минджон. Да, вот она. Ещё? Ты думаешь, двух банок не хватит? Джимин явно отвела свой телефон в сторону, потому что Минджон перестала слышать её голос так отчетливо. Она достала из шкафа рубашку с коротким рукавом и кружевами, бросив ту к юбке. Окинула это всё быстрым взглядом, решив, что сойдёт. Джимин вернулась к ней через мгновение: — Пришлось сказать маме, что ты собираешься присоединиться к нам, потому что она упрекала меня в том, что мы торопимся, а я болтаю по телефону и не прикладываю достаточно усилий к тому, чтобы накормить, видимо, весь Массачусетс — или сколько она там планирует, — пробормотала Джимин, впустив иронию в свой голос. — Так что, теперь у тебя, похоже, нет выбора. Минджон фыркнула, закатив глаза. Она плюхнулась на кровать. Её взгляд упал на туалетный столик, стоящий между шкафом и дверью, и она глянула на себя в зеркало, ужаснувшись. Всё её лицо опухшее, в уголках глаз засохла соль, её кожа выглядела ещё более помятой, чем рубашка, которую она случайно придавила своей задницей, сев на матрас. Это катастрофа. Паника почти захлестнула её, но, к счастью, она знала, что с этим делать. — Раз у меня нет выбора, — начала она, звуча напускно обречённо. — Я ухожу от тебя прямо сейчас, потому что мне надо спасти своё убитое вином лицо, чтобы твоя мама не догадалась, что я приняла это судьбоносное решение всего минуту назад. Смех Джимин, донесшийся из динамика, заставил её улыбнуться тоже. Минджон зарылась рукой в своих сухих волосах, гадая, успеет ли она сходить в душ. Её пальцы запутались в каком-то узле, в который превратились её пряди. Она недовольно нахмурилась. — Хорошо-хорошо, — хихикнула Джимин. До слуха Минджон донесся писк кассового аппарата. — Как скажешь. Но я убеждена, что, даже убитая вином, ты всё равно будешь самой красивой девушкой во всём приходе. Нет, городе. Нет, во всей стра… Во всём мире! Минджон хихикнула. — Перестань. — Ох, может, это неправильно, что я пригласила тебя? — задумчиво протянула Джимин. — Зависть — это грех. Весь приход должен завидовать. Мне. Боже, да я сама себе завидую прямо сейчас. Минджон закатила глаза и почувствовала, как жар поднимается к её щекам. Впервые за весь разговор она была искренне рада тому, что Джимин не могла ничего увидеть. — Ты что, — начала она приторно-возмущенно, — водишь меня за нос, Ю Джимин? — В смысле?.. Минджон услышала, как её дыхание сбилось. — Твоей мамы на самом деле нет рядом, не так ли? — В смысле? — выпалила Джимин, слишком быстро. — Нет, она… — Тогда почему ты так спокойно говоришь мне такие вещи, а? М-м. Насколько мне известно, ложь — это тоже грех, Джимин-и. Минджон услышала, как автомат кассы запищал, и как что-то с грохотом куда-то свалилось. Она едва подавила в себе смех, представляя, как Джимин, паникуя, случайно грохнула на пол банки с фасолью или что-то вроде того. — Нет, моя мама здесь, — ответила Джимин спустя почти минуту прерывистого молчания. — Она просто… Она уже ушла к машине. — И ты одна во всём магазине? — Рядом никого нет, — подтвердила Джимин, ловко избегая её ловушку. — На самом деле, я рада этому по двум причинам. Во-первых, никто не сможет меня услышать, но из-за тебя моё сердце колотится так громко, что, я уверена, это слышит вся страна. А во-вторых, приятно иногда осознать, что большинство людей не настолько безумны, чтобы гнать своих детей в магазин в девять чертовых утра воскресенья, как моя мама. — «Чёртовых утра», — попугайничала Минджон. — Через час мы идём в церковь, ты помнишь? — Айщ, Ким Минджон, — застонала Джимин. — Прекрати дразнить меня. — Не могу удержаться, — засмеялась Минджон, плюхаясь на кровать и раскидывая руки и ноги в стороны. Она включила громкую связь. — Ты такая милая, когда пытаешься выкрутиться. — Надеюсь, ты будешь помнить об этом, когда мы встретимся, — ответила Джимин, и Минджон услышала в её словах ухмылку. — Я всегда буду милой для тебя. Какой угодно, на самом деле. Минджон поймала себя на том, что она глупо лыбится, пялясь в потолок, и мышцы её лица уже начало сводить, а щёки болели. Она вдруг вспомнила о том, что было всего несколько минут назад, и не могла поверить, что это действительно происходило именно с ней. Сейчас она не чувствовала ничего, кроме тихого, лёгкого счастья, застывшего в воздухе и щекочущего ей нос, как сахарная пудра. — Всё, мне пора, — бросила она, переворачиваясь набок. Минджон глянула на включенный экран, и кружочек с этой смешной фоткой Джимин, которую она поставила ей на аватарку — в шапке, дурацких зелёных очках и с глупой улыбкой от уха до уха — заставил Минджон почувствовать себя так, будто она вот-вот лопнет от всех этих чувств. — Давай, — ответила Джимин. — Я складываю продукты в пакеты. Скоро увидимся, и… — она замолчала, дав паузе повиснуть между ними. — Я знаю, — ответила Минджон. Она взяла телефон в руки и поглядела на её лицо, хотя бы на экране. — Я тоже тебя люблю. Это впервые звучало странно, странно-волнительно, наверное? Но Минджон знала, что это единственное — что имеет значение. Всегда.                     

---

              Здесь светло. Джимин говорила ей, что в католических храмах Европы на самом деле стоит кромешный мрак. Узкие окна не дают достаточно света, и когда пасмурно, всё становится немного зловещим. Даже несмотря на то, что лампочки появились лет сто пятьдесят назад, а электричество и того раньше — это не спасает притянутые к небу величавые соборы от тени. Минджон никогда не была за границей. Она объездила всю страну, но помнила едва ли половину, и; всё это звучало немного странно, и ей нужно было приложить некоторые усилия, чтобы поверить. Но Джимин не стала бы ей лгать. Даже если в действительности всё было не совсем так — Минджон была уверена, что Джимин говорила правду. По крайней мере, та верила, что говорит правду. Минджон верила ей тоже. Джимин рассказывала, что её сердце сжималось в каком-то благоговейном страхе, всякий раз, когда она оказывалась там. В средней школе она много путешествовала по Италии с родителями, и однажды призналась, что даже яркие фрески были не способны изгнать из неё это слегка тревожное, но полное щекотного предвкушения чувство. Здесь было достаточно светло, но отчего-то Минджон чувствовала себя — точно так же. Не то чтобы она ни разу не была здесь. Конечно, она была; и родители Джимин, особенно её мама, всякий раз, когда Минджон бывала у них дома, не забывала упомянуть о том, что ей было бы хорошо присоединиться к ним разок-другой. Она не настаивала, но Минджон всё равно чувствовала себя неловко. Не то чтобы она вообще ни во что не верила. Нет. Это было не так, и Джимин знала об этом; это было то, на чём они остановились изначально. Но Минджон не готова была выбирать… во что облачить свои мысли, и потому каждое посещение их прихода вызывало у неё настороженные, смешанные чувства. Она была не в своей тарелке. Несмотря на то, что Джимин не отходила от неё ни на шаг, и на её лице застыла глупая, медово-счастливая улыбка, Минджон не могла избавиться от чувства, что что-то не так. Что-то не так со всеми этими людьми, со всем, что здесь происходит; с тем, как скульптуры смотрят на неё и даже то, как криво колыхаются искусственные свечи-светильники. Джимин схватила её руку под локоть сразу же, только Минджон успела подъехать и оставить велосипед у забора парковки. Церковь не была большой, и уже достаточно высоко поднявшееся солнце ярко выбеливало её песочного цвета кирпичные стены. Витражи, снаружи выглядящие, как разбросанная по стеклу пена взбитых сливок, казались ослепительно белыми. Ветер вспушил её волосы, и она тщетно пыталась поправить их, пока Джимин тащила её внутрь, пробираясь сквозь людей. Им не давали прохода. Все стремились заговорить с Джимин, и Минджон набирала в рот воды уже слишком много раз за последние несколько минут. И, ох, как бы она хотела, чтобы у неё было что-нибудь жидкое в руке прямо сейчас. Она бы плеснула это — чем бы то ни было — прямо в лицо этой девчонке, которая стояла около их ряда скамеек и откровенно нагло флиртовала с Джимин. Джимин-и, давно тебя не видела! — плескался вокруг её визгливый, отвратительно сладкий голос. Как ты? Ох, нам надо как-нибудь встретиться в городе! Как твои дела? О, я понимаю, тоже много дел в последнее время. Или ты занята кем-то? Ха-ха, нет, я просто шучу. Но удивительно, что у такой девушки, как ты, до сих пор никого нет! Хотя, едва ли найдётся кто-то достойный… Чёрт, может быть, ты думаешь, что это ты? — едва не зашипела Минджон. Она определенно точно флиртовала с Джимин. С Джимин, которая не отпускала её локоть, но всё-таки. Минджон готова была поклясться, что в следующий раз, когда она скажет это растянутое Джимин-и — Минджон сделает всё для того, чтобы эти слова стали для неё последними. Она чувствовала, как закипает изнутри. Джимин продолжала улыбаться, и в её улыбке не было ничего нервного; ничего нервного в том смысле, чтобы она понимала, что здесь происходит. Может быть, только лёгкое нетерпение и волнение от всей ситуации в целом. Но она точно не понимала, нет. О, определенно нет. Зато Минджон — определенно да. Ревность — плохое чувство, говорила она себе. Особенно в церкви. Готова поспорить, это тоже грех, разве ты не в курсе? Минджон было плевать. Может быть, это с ней — было что-то не так. Их спа… эту девчонку спасла — мама Джимин, которая появилась перед ними, как чёрт из табакерки. Ох, чёрт — чёрт!.. Минджон сконфузилась. Она не была уверена, что здесь можно думать такие мысли… слова… и… — Девочки, как хорошо, что вы уже здесь, — женщина окинула их взглядом, и Минджон робко улыбнулась. На самом деле, они были странно похожи. Джимин и её мама. Это особенно было заметно, когда рядом появлялся Джонхан — любому, кто смотрел на них хотя бы мало-мальски внимательно, быстро становилось очевидно, что Джимин не его дочь. Минджон понятия не имела, как выглядел её настоящий отец — если не считать тех нескольких фотографий, что Джимин показывала ей в своем альбоме, который почему-то прятала от матери. У них обеих была эта длинная шея, маленькое, тонкое лицо, губы и глаза — разве что глаза миссис Юн были ещё более длинными и узкими, чем глаза Джимин. Первое время Минджон казалось, что женщина плохо видит и потому всё время щурится. Потом она поняла, что это её обычное состояние. — Здравствуй, Диззи, — сказала миссис Юн, положив на мгновение руку на плечо этой девчонки. — Как твои родители? — Всё хорошо, миссис Юн, — улыбнулась та, и Минджон передёрнуло. Мама Джимин быстро отвернулась, её рука соскользнула с плеча. Она обернулась на Минджон сделала резкий, быстрый шаг вперёд. — Ох, Минджон! — воскликнула она, сгребая её в свои объятия. Её локоть, захваченный руками Джимин, как-то неудобно вывернулся, и Минджон поморщилась, выдавив из себя кривую улыбку. — Как я рада, что ты пришла! Отец Дэн будет очень рад знать, что ты здесь. Она чувствовала, что ей не хватало воздуха. Минджон перевела умоляющий взгляд на Джимин, и Джимин — вместо того, чтобы помочь ей — состроила сочувственную гримасу. Ей захотелось стукнуть её, но Минджон не могла пошевелиться в этой воистину мёртвой хватке. — Я т-тоже… рада… — едва прохрипела она, тщетно пытаясь отстраниться. Со стороны Джимин донесся тихий смешок. Минджон бросила в неё испепеляющий взгляд. Миссис Юн, наконец, отпустила её. Она широко улыбнулась, и в уголках её глаз скопились морщинки — больше нигде. В такие моменты Минджон не могла не улыбнуться тоже. Она ловила себя на этой глупой мысли, что-то вроде — наверное, как-то так Джимин будет выглядеть, когда станет старше. Когда мы станем старше. С той только разницей, что её мама была ниже ростом. Женщина обернулась в сторону этой девчонки, и Минджон, уже успевшая расслабиться, почувствовала, как внутри неё всё начало бурлить. — Думаю, мы скоро начинаем, — проговорила она, глядя на эту Диззи. Минджон передернуло от одного имени. — Давайте вернёмся к своим местам. Было видно, что девчонка что-то хотела сказать — её маленький, с неприятно красной помадой рот распахнулся, но она ничего не сказала. И, к облегчению Минджон, развернулась и ушла на противоположный ряд. Они протиснулись за длинную скамью и сели. — Мне так жаль её, — вдруг заговорила миссис Юн, и почему-то шепотом. Джимин сидела между ними, и Минджон пришлось наклониться, чтобы услышать её. — Миссис Пак сказала мне, что у неё недавно разорвалась помолвка. Уже третья за последние полтора года! Может быть, если бы она была чуть менее навязчивой… — Мам, — тихо, но предупреждающе сказала Джимин. — Не зде… — Что? — удивилась женщина, отстраняясь и выпрямляясь. Она поправила свою чёрную юбку, разгладив складки. Разве Джимин не сказала Минджон надеть что-то светлое? — Разве я не права? Джимин ничего не ответила. На её лице остался хмурый отпечаток, и Минджон вновь почувствовала себя не в своей тарелке. Она нервно теребила пальцами край юбки, ладони почему-то были влажными. Здесь явно не хватало воздуха, может быть, кондиционера или чего-то вроде того. Она принялась разглядывать витражи. Джимин как-то рассказывала ей, что значат все эти сюжеты, но — к своему стыду — Минджон ничего не помнила. Но они красиво переливались, светились изнутри — особенно те, что были на солнечной стороне; их цветные лучи падали к алтарю, освещая одиноко стоящее в углу фортепиано, крест и белый мрамор под кафедрой. Минджон хотела было снова поспросить Джимин, чтобы она рассказала ей что-нибудь; сидеть в угрюмом молчании, что застыло в воздухе, как липкий клей, после того, как пришла её мать — Минджон не очень-то нравилось. Но вдруг всё затихло, она оглянулась — ряды были заполнены людьми, и к алтарю вышел мужчина. Джимин заерзала на своем месте. Её щеки слегка раскраснелись, и это особенно сильно было заметно на контрасте с её простым хлопковым белым платьем и такой же белой заколкой, держащей челку. Губы Минджон дрогнули в улыбке. Она была такой абсурдно красивой. Почему-то здесь, в этой атмосфере, Минджон увидела это особенно четко. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Раздался шелест. Джимин рядом с ней подняла руку, перекрестившись, и Минджон повторила за ней. — Аминь. Это не значило для неё ровным счётом ничего. Минджон понимала это, и не пыталась что-то с этим сделать. Но она была достаточно осторожным человеком для того, чтобы следовать правилам, даже если они были ей не совсем ясны; ещё после первого раза, когда Джимин пригласила её — Боже, это было чертовск… очень давно, — Минджон решила для себя, что она не хочет быть белой вороной и просто начнёт повторять за остальными. Это было не трудно. И Джимин также не витала в иллюзии по этому поводу. Всем было так проще. На самом деле, может быть, Минджон даже нравилась эта атмосфера. Немного смущающе, но в целом? Все эти люди, собравшиеся здесь ради общей цели — она не знала, какой, но это ощущение словно витало в воздухе. Её мысли уплывали. Минджон всё ещё было, пожалуй, слишком жарко. Но вдруг откуда-то задул прохладный ветерок, пощекотав ей голые лодыжки, и она заметила, что дверь возле алтарной площадки раскрыта нараспашку. Вновь раздался шелест, тихий хор голосов — аминь — и Минджон повторила за остальными. — Боже, Ты желаешь пребывать в сердцах праведных и искренних, помоги нам по благодати Твоей жить так, чтобы Ты благоволил обитать в нас… Всё здесь было красивым. Пожалуй, даже больше, чем витражи, ей нравилась сама церковь. Ей не с чем было сравнить, но даже это устраивало её более чем. Песочного, как тёплый пляж где-то на берегу океана, цвета стены, алтарная часть и крыша, выкрашенная в такой же оттенок, как скамьи; красновато-коричневое дерево постанывало, когда кто-то шевелился, но в целом здесь всегда царила умиротворенная тишина. Настолько шаткая, что Минджон казалось, что даже её мысли застывали где-то в голове; она боялась думать их слишком громко, и потому большую часть времени проводила за тем, чтобы разглядывать окружающую обстановку. Время от времени она двигалась, воздвигая на себя крест, который ей не был нужен, и в её сознание врывалось эхо голоса пастора. — …Во веки веков, аминь. Шелест. — Чтение Нового завета. Послание к Колоссянам. Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите горнего, где Христос сидит одесную Бога… Минджон перевела взгляд на алтарь и заметила, что пастор уже отошел в сторону, присев на скамью. Вместо него стоял мужчина. Она запоздало узнала в нем отчима Джимин. Минджон не удержалась и посмотрела на Джимин и миссис Юн. Они слегка улыбались. — А теперь вы отложите всё: гнев, ярость, злобу, злоречие, сквернословие уст ваших. Джимин как-то объяснила ей, что во время мессы служитель церкви может попросить любого из прихожан прочитать отрывок из Ветхого или Нового завета. Сегодня это, очевидно, был мистер Юн; это объясняло тот факт, что он не сидел рядом с ними с самого начала. Минджон заметила это только сейчас. Она выпрямилась. Слова проносились мимо неё, казалось, не долетая до сознания; она лишь ощущала странное волнение и предчувствие. Чего-то, чему она не могла дать никакого названия. Ей вдруг захотелось взять Джимин за руку. Пальцы дрогнули, забывшись, но она быстро сжала руки в кулаки и положила себе на колени. — Не говорите лжи друг другу, совлёкшись ветхого человека с делами его и облёкшись в нового… И это было оно. Слово, выбившее всю почву у неё из-под ног. Минджон вздрогнула, стоило по всей церкви эхом, как ураганом, пронестись — ложь. Уши заложило. Ей казалось, что оно бесконечно отбивалось от стен, отскакивая из стороны в сторону, как теннисный мяч, и вся напряглась, ожидая — когда он ударит ей прямо в грудь. Ложь, ложь, ложь. Это слово мгновенно пропитало воздух, словно сгустив над ней тучи, и в церкви стало так же темно. Ложь. Сердце забилось в испуге. Минджон метнула взгляд на пастора — тот сидел у алтаря. Его глаза внимательно изучали приход. Он задержался на ней взглядом, всего на мгновение. И это мгновение — показалось Минджон мучительной вечностью. Она часто задышала. Ветерок перестал задувать из двери, воздух в церкви словно застыл, как толща воды. Минджон его не хватало. Она впилась взмокшей ладонью в коленку, будто силилась удержать себя на поверхности. И только когда её холодной кожи коснулась чья-то горячая ладонь — Минджон словно выплыла на поверхность. Джимин. Сидела рядом с ней, смотрела прямо на неё. На её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка, но во взгляде плескался намек на беспокойство. Минджон тяжело сглотнула и попыталась взять себя в руки. Ледяная вода схлынула, и она наконец-то расслышала слова: — Итак, облекитесь, как избранные Божии, святые и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы. Джимин смотрела на неё. Тёплая рука лежала на её ладони, пальцы едва пролезли между её собственных; они чувствовались на холодной коже, как маленькие угольки костра. — Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства… Минджон проглотила ком, несколько раз моргнула, и вдруг поняла. Джимин была её совершенством. Её большие, тёплые глаза манили к себе, словно шоколад. Твёрдый, крепкий — он с каждой секундой всё больше и больше таял у неё на языке. У Минджон пересохло в горле. Она сжала её руку, больше всего на свете желая прижаться к ней каждой частичкой своего тела. Но не смогла и не могла сдвинуться с места. Взгляд Джимин был пристальным, внимательным, сосредоточенным и уверенным. Внутри не было чувства, что она смотрит ей прямо в душу. Минджон всё равно готова была отдать ей свою душу сама. — И да владычествует в сердцах ваших мир Божий, к которому вы и призваны в одном теле, и будьте дружелюбны. Аминь. — Аминь, — прошептала Джимин, и её губы растянулись в улыбке. Взгляд наполнился блёстками, засверкал под лучами пробившегося сквозь витраж солнца. Минджон наконец-то выдохнула. Она облизнула свои сухие губы, и мимо неё не прошло то, как взгляд Джимин на мгновение скользнул вниз. От холодного алтарного мрамора отскочил стук. Они обернулись. Пастор возвращался к кафедре, и улыбка на губах Джимин тут же померкла. — Сейчас будет проповедь и чтение Символа Веры… — прошептала Джимин, наклонившись к ней. Ухо обожгло её горячим дыханием, и Минджон вся покрылась мурашками. — Тебе, эм… — Я помню, — тихо ответила Минджон, сжав её руку. — Всё хорошо, Джимин. Джимин виновато поджала губы. Прости — неслышно донеслось до неё. Минджон едва улыбнулась. Она решила уйти до того, как пастор начнёт читать проповедь. Джимин смотрела ей вслед невозможно грустными глазами, как провинившийся щенок. Минджон тихонько усмехнулась. Не то чтобы она была расстроена. Напротив; идея выйти на свежий воздух как можно скорее больше нравилась ей, чем удручала. Единственное, что несколько не устраивало её — ожидание. Вместе с ней вышел ещё какой-то парень. Они проскользнули сбоку, вдоль стен, каждый со своей стороны, и вышли на улицу. Минджон гадала, он здесь тоже только потому, что его девушка — немного верующая католичка — или он действительно готовится к крещению? От этой мысли стало неуютно. Минджон села на скамейку. Холодная голубая тень распласталась на асфальте, покрывая её кожу, как плёнкой. Солнце уже высоко стояло где-то на небесах, и всякий раз, когда её взгляд скользил за пределы этого синего озера — она непроизвольно жмурилась. Оно выжигало асфальт, делая его ослепительно белым; листья деревьев теряли свой зелёный оттенок, отдавая серебром. Минджон уткнулась пяткой конверсов в асфальт и наклонилась, перезавязывая шнурки. Может быть, поэтому люди ходят в церковь? Минджон чувствовала себя странно облегченной. Как если бы она сходила в душ после жаркого августовского дня, проведенного на улице, когда раскаленное добела солнце вытягивает из тебя всю воду, кондиционер заставляет её застыть на коже противной липкой пленкой, затем она снова тает — и так по кругу. И ты не чувствуешь себя человеком до тех пор, пока не смываешь с кожи весь этот налёт. Минджон любила лето. И терпеть не могла кондиционеры. Она мерзла даже сейчас, просто сидя в тени. Или, может, всё дело в том, что она наконец выскользнула из душного помещения и оказалась в объятиях свежего ветра. Или в том, как Джимин держала её за руку. В том, как Джимин смотрела на неё. Как она улыбнулась ей. Минджон не помнила ни единого слова пастора, но помнила этот взгляд, эту сквозящую сквозь радужки голую нежность, которая укутала её, как тёплое пуховое одеяло в промозглую погоду. Она утонула бы в нем, если бы могла. Минджон огляделась. Центр города всегда смущал её. Минджон спихивала это на то, что когда-то давно она — пусть и всего полгода! — успела пожить в Сент-Луисе. Здесь же всегда царила какая-то слишком громкая тишина. Она не ждала небоскрёбов или чего-то подобного, Минджон вообще не нравился шум. Она привыкла жить в маленьких городах, и сменила их уже столько, что едва могла вспомнить названия. Поэтому огромный Сент-Луис отпечатался в её памяти особенно огромной кляксой. Но, скорее всего, дело было в том, что — по какой-то причине — в центре Милбури у каждого чертового дома висел американский флаг. Этот пафос пробивал её на смешок, и она не сдержалась и в этот раз. Джимин жила совсем недалеко отсюда. В отличие от Минджон. Она весело прокатилась с горы, съехав в эту яму, зовущуюся историческим центром, но от одной мысли, что обратно придётся ехать тоже — ей становилось дурно и хотелось жалобно взвыть. Их дома даже были чем-то похожи. Серо-коричневого оттенка, они выглядели так, будто их строил один человек и всё это часть одного гигантского жилого комплекса. С той только разницей, что дом Джимин был несравненно больше. Не такой огромный, как у Эри, конечно — Эри со своим дворцом вообще выглядела лишним колесом в их маленьком-тихом-районе-мега-низкой-и-дешевой-застройки, о чём Минджон не упускала повода ей напомнить — но всё-таки. Ей было ближе до школы, и каждый раз, когда Джимин забирала её из дома, чтобы отвезти на уроки, Минджон чувствовала себя донельзя избалованной. Ради этого её девушка ехала в другой конец города. И хоть их городишко можно было назвать городом лишь с огромной натяжкой — Минджон всё равно это льстило. И, конечно. Она уже вышла на улицу, так что… Минджон просто позволила мыслям плыть. Может быть, ей следовало отойти от этого сакрального места чуть подальше, чтобы никто не услышал, но она слишком прилипла к этой скамейке. Её девушка. О, да. Она поймала себя на том, что кусала губу, силясь скрыть эту глупо-довольную улыбку, растекшуюся у неё по лицу. Впрочем, ей было почти всё равно, если это кто-то заметил бы. В такие моменты Минджон хотела вопить об этом на весь грёбанный свет. Джимин была такой хорошей, и вся для неё. Это не мешало жуткому слову на букву «р» — она зачем-то обернулась на здание церкви — время от времени схватывать Минджон в тиски, но в глубине души она знала, что Джимин никуда не исчезнет. Её просто бесила эта витающая вокруг каждого второго отупелая уверенность, что — стоит ему или ей, чёрт возьми, — сказать пару ласковых слов, как дело будет в шляпе. Она вспомнила эту девчонку перед началом службы, и её всю покоробило. Бр-р. Ты будешь стоять в очереди до конца своей жизни, чёрт тебя побери. Минджон почти одержимо ждала момента, когда она наконец сможет сказать нечто подобное вслух. Она знала, что это неправильно и даже опасно, но если Минджон во что-то и верила искренне — так это в то, что они — ну, в каком-то смысле — созданы друг для друга? Эта замыленная фраза противно липла к языку, но Минджон не могла придумать никакой другой. Но это была их вещь. Этот взгляд Джимин, что она подарила ей в церкви — был её вещью. Даже одинаковость их коттеджей словно говорила: сколько бы далеко вы ни были, каждый раз будет ощущаться, как возвращение домой. Неважно, что происходило, где была Минджон — рядом с Джимин она всегда чувствовала себя в безопасности. Она просто надеялась, что Джимин доверяет ей свое сердце так же, как доверяет Богу, которому молится. Минджон вдруг почувствовала, как что-то внутри неё начало медленно сдуваться. Но не успела она понять, что испытывала — как двери церкви распахнулись, и оттуда вышли первые люди. Она встрепенулась. Месса закончилась. Минджон задумалась и поняла, что не знает, почему она всё ещё здесь. Она подняла глаза и с досадой подметила, что где-то на горизонте кристально чистого неба появились серые пятна туч. Вот чёрт… Минджон встала и принялась выглядывать Джимин во всей этой толпе. Мужчины вывалились из здания и перешли улицу, кучкуясь и закуривая. Ветер подул как-то не так, и мерзкий сигаретный дым всё равно долетел до Минджон. Она поморщилась. Джимин всё не было. Внутри поднимала голову скользкая паника. Не то чтобы она боялась дождя, да, но — Минджон знала, что Джимин отвезет её домой в случае чего. Она просто хотела увидеть её как можно скорее. Солнце всё ещё светило, заставляло её щуриться. Может быть, эту тучу вообще унесет ветер. Да, скорее всего. Ей в любом случае нечего бояться. Джимин, наконец, показалась в дверях. Минджон улыбнулась; даже среди целой толпы людей в белом — она была словно светлее всех. Джимин сделала шаг ей навстречу и Минджон заметила миссис Юн — совсем рядом. Джимин улыбнулась, и её рот раскрылся — но не успело оттуда вылететь и звука, как миссис Юн напала на Минджон: — Ох, Минджон, ты же останешься на завтрак? — спросила женщина, касаясь её локтя. Её узкие глаза поймали Минджон в капкан. — Ты так рано ушла. Я уже подумала, что насовсем. Минджон выдавила из себя смущенную улыбку. — Нет, — покачала она головой. — Просто я знаю, что мне нельзя оставаться на вторую часть. — Но ведь на проповедь можно, — то ли изумленно, то ли осуждающе сказала миссис Юн. — Отец Дэн говорил такую хорошую речь. И всё про вас, между прочим, — цокнула она языком. — Про нас? — вырвалось из Минджон. Она перевела взгляд на Джимин. За долю секунды — в её голове пронеслось всё. Она считала тот же мгновенный ужас в глазах Джимин; горло сдавило. Мысль ещё не успела сформироваться в её голове, как ноги уже стремительно похолодели и призвали её опуститься обратно на скамью. Она не шевельнулась. — Да, — женщина кивнула головой, глядя на Джимин. У Минджон дрогнуло сердце. — Это первая воскресная месса в новом учебном году. Отец Дэн сказал очень хорошие вещи, да, Джимин? Минджон, пожалуй, чересчур громко выдохнула и заметила, как стеклянный взгляд, застывший у Джимин в зрачках, наконец рассыпался, но бледность ещё не успела сойти с её лица. — Да, мам, — согласилась Джимин, и голос вышел немного хрипом. Женщина приобняла Минджон за руку, продолжив почти с воодушевлением: — Учёба — это главное для вас сейчас, — сказала она, поглаживая Минджон по голому предплечью. По коже пробежали ледяные мурашки. — То, чего вы сможете добиться в жизни, как вы сможете послужить Богу, определяется именно сейчас. Ох, солнце, я знаю, что ты ещё… несколько сомневаешься, — аккуратно, но цепко сказала она; Минджон вздрогнула, — но ты ведь согласна с этим, в общем и целом, да, Минджон? И снова. Минджон почувствовала в её тоне что-то такое, что так и кричало ей — ты не можешь быть не согласна. Это чувство часто настигало её, стоило ей провести с матерью Джимин хотя бы несколько лишних минут. И хоть какая-то часть внутри неё так и вопила о том, что — камон, ты можешь и должна быть не согласна, если не хочешь — Минджон не могла дать этому волю. Выражение испуга на лице Джимин останавливало её от этого. Как и от многих других вещей. Она прочистила горло. — Да, конечно, — кивнула она, выдавив из себя улыбку. Она была согласна с этим, но что-то в ней сопротивлялось каждому слову. — Это очень важно. — Я рада, что вы хорошо дружите, девочки, — улыбнулась миссис Юн. Минджон зачем-то обернулась на неё, и от близости холодные голубые глаза женщины резанули по ней как-то слишком сильно. — Ты большая молодец, Минджон. Я знаю о твоих успехах. Джимин правильно делает, что дружит с тобой, — она на мгновение замолкла, но продолжила, проигнорировав протяжное ма-а-ам от Джимин: — Чего нельзя сказать об Эри и… — Мам, — в голосе Джимин скользнуло неудовольствие. Миссис Юн либо не заметила, либо проигнорировала это. Минджон не знала. Ей стало не по себе. Она хотела вывернуться из её хватки, и хоть она не держала её слишком сильно, Минджон всё равно не покидало чувство, что вокруг неё обвился гигантский удав. Ещё мгновение — и вокруг горла. — Перестань ныть, будто тебе пять лет, — остро сказала женщина. Лицо Джимин выпрямилось, моментально став холодно-отстраненным. — Разве я не права? — Но… — попыталась Джимин. — Не думаю, что мисс Учинага планирует поступать в Бостон, — перебила её миссис Юн. — А даже если планирует, не всё в этом мире можно решить деньгами. Ты решишь это лишь своим трудом и талантом, и это то, о чём говорил сегодня Отец Дэн. Бостонский колледж будет гордиться тем, что ты его студентка. Мы все здесь знаем, что ты поступишь, Джимин. Не так ли, Минджон? Минджон кивнула, автоматически соглашаясь. Она прекрасно знала, что нет никакого смысла спорить и что-то доказывать. Это было достаточно унизительно, но она готова была пройти через это. И распахнувшиеся в ужасе глаза Джимин только подкре… Распахнувшиеся в ужасе. Глаза Джимин.                                                         Тишина. Пауза. И следом — Грохот и лёд.                                                                                                                                                              — Куда ты хочешь поступать? Джимин как-то обмолвилась про Бостонский университет. Это всё ещё так?                                                                                                                                                              Да.                                                                                                                                                 — Я так рада, что вы обе поедете! Вы хорошо влияете друг на друга.                                                                                                                                                    — Конечно, Джимин будет жить за городом в кампусе, но вы всё равно сможете часто видеться, не так ли, Минджон?                                                                                                                                                   Часто видеться.                                                                                                                                                   — Ты можешь приезжать к ней в кампус, чтобы отдохнуть. Говорят, вид с холма — просто потрясающий.                                                                                                                                      — Я помню, года два назад ты говорила, что хочешь заниматься музыкой. Это было так забавно! Я рада, что ты передумала.                                                                                                                                                   — Врач — это отличная профессия, Минджон. Лечить людей — благородное занятие. Твоя мама ведь тоже работает в клинике, не так ли?                                                                                                                                            Лечить людей — благородное занятие.                                                                                                                                      Боль.                                                                                                                                             — Минджон, подожд… — Не говори со мной. — Милая, пожалу… — Не иди за мной!                                                                                                                                                          Больно.                                                                                                                                                         — Это… В-всё не так, п-правда, я… — Просто заткнись, Джимин.                                                                                                                                                  — Минджон, пожалуйста… — Отпусти меня. — П-пожалуйста, просто д-дай мне… — Отпусти меня!                                                                                                                                                                    Лёгкие жгло.                                                                                     Холодно.                                                                                                                                      Руки онемели.                                                                                                                               Если бы всё было так, как мы хотим, было бы славно, да?                                                                                                                                            Темно.                                                                Над головой — разверзнувшиеся небеса.                                                                                                                                     Под ногами — пустота.                                                                                                                                      И вода.                                                                                                                              

Жизнь ещё успеет нагнуть и меня, и тебя. Малышка.

                                                                                                                                     Наверное, не буду париться и пойду в QCC.                                           Ты шутишь!                                                                                                                                      А почему нет?                                                                                                                                            

Малышка.

                                                                                                                                     Стучит гром. Или — сердце? Или — дождь? Льётся и льётся. Из глаз.                                                                                                                                      Если бы всё было так…                                                                                                                                                  

Я не собираюсь тратить лучшие годы своей жизни на это дерьмо.

                                                                                                                                            Милая, ты поговорила с Джимин?                                                                                                                                     

Мне похуй. Ей, видимо, тоже, раз она не боится, что…

                                                                                                                              Ей, видимо, тоже.                                                                                                                                      Больно.                                                                                                                                                                                                                                                                                  Джимин.                                                                       Ты совсем не скучала по мне?                                                                                                                                     

Скучала.

      

                                                                                                                             

Честно говоря, я поняла это только сейчас.

                                                                                                                                    Тогда…                                                                                                                                            Почему ты ведёшь себя так?                                                                                                                                                                                Поцелуй меня.