just like you

Минджон пришла на хор. Она попыталась собраться, как-то собрать себя по кусочкам, но все её силы исчезли, рассыпавшись, словно песок сквозь пальцы. Она чувствовала себя абсолютно опустошенной. Всем этим днём, всей этой чертовой неделей. Когда Джису заметила её, радостно замахав ладонью и подбежав, Минджон выдавила из себя жалкое подобие улыбки, но не более; та сжала её в своих объятиях, восторженно лепеча что-то о том, что ох, лето было таким долгим, ты говорила, что поедешь во Флориду, у тебя вышло? Минджон кивнула, и холод ледяным, тугим узлом сковал её желудок. Подкатила тошнота. Если бы она не поехала ни в какую чертову Флориду, ничего бы этого… Сковал ужас и пустота. Минджон поставила под сомнение уже всю свою жизнь. Бесконечные если бы так и крутились на языке, и она распробовала их уже со всех сторон. Они только усиливали в ней это зыбкое, но вездесущее чувство абсолютной беспомощности и отвращения к самой себе. Но Минджон не могла перестать думать об этом. Всё это было и чувствовалось, как пружина, застрявшая у неё где-то под рёбрами. Сколько бы Минджон ни оттягивала её, пружина непременно возвращалась и била прямо по сердцу. — Ты была на прослушивании? — Минджон мотнула головой. Джису надула губы, утаскивая её на хоровой станок. — Я думала, что хоть ты сходишь. — Я… была занята, — протянула Минджон, залезая на ярус. Она даже не помнила, чем занималась в тот день. И не была уверена, что помнит, какой именно это был день. Но, к её счастью и облегчению, Джису больше ничего не спросила, и Минджон не пришлось выкручиваться. Врать. Снова. Опять. Вся её жизнь уже состояла из лжи, как из нитей. — И как прошло? — спросила Минджон просто, чтобы спросить. Джису нахмурилась. — Не поверишь, но наш Смычок, кажется, прогнулся, — улыбнулась она. — Говорят, он взял пару ребят, которые, ну… — она неопределенно взмахнула руками в воздухе. — Видимо, это всё потому, что это наш последний год. — Да, наверное… Минджон была в полнейшей прострации и смертельно сильно хотела домой. Просто прийти домой, бухнуться лицом в подушку и громко, протяжно взвыть. Она пялилась в стену на другом конце репетиционной комнаты, практически не моргая. В воздухе стоял гул разговоров. Это желание уйти домой вдруг захватило её с такой силой, что она почувствовала подступающий к горлу комок слёз. — О, кажется, твоя подруга здесь, — раздался сбоку заинтересованный тон Джису. Минджон перевела взгляд на открывшуюся дверь. И всё её тело вздрогнуло, охваченное лихорадкой. Она не успела ни о чем подумать, но уже знала, всем своим нутром — Это она. — Или… — протянула Джису с сомнением. Горло сжалось, и Минджон не смогла даже сглотнуть. — Это не Джимин, — с потугой выдавила она из себя, чувствуя, как по всей спине пробежался холодный пот. Карина зашла в зал, оглядываясь по сторонам. Сердце Минджон надрывно ёкнуло, замерев. Она разрывалась между потребностью немедленно спрыгнуть с хорового станка, схватить сумку и сбежать отсюда к чертовой матери, и желанием крикнуть во всеуслышание — убирайся отсюда. Но не смогла проронить ни слова. — Боже, они так похожи, — с нескрываемым воодушевлением и волнением выдохнула Джису. — Это фантастика. Минджон не знала, что ответить. Она вцепилась в неё глазами, впитывая каждое движение; то, как Карина шла в их сторону, вертя головой, рассматривая стены, потолок, прилепленные афиши и расписание на стене, людей вокруг. Она засунула руки в карманы, и рубашка смялась на её талии. Чёрная кофта болталась на спине, криво повязанная на плечах. И с каждым её шагом Минджон всё отчетливее ощущала, как слабели собственные ноги. — Интересно, что она здесь делает, — продолжала вопрошать Джису. — Ты не знаешь? Нет, — выдавила Минджон. Голос вышел таким сиплым и слабым, что она не была уверена, что Джису услышала её ответ. Да. Я знаю. Или нет? Или нет… — Я выйду ненадолго, пока Смычок не пришел, — вдруг сказала ей Джису, спускаясь с их яруса. Минджон в последнюю секунду остановила себя от того, чтобы вцепиться в её руку и протяжно, отчаянно крикнуть — пожалуйста, не уходи отсюда. — Если что, скажи ему, что я вышла в туалет или типа того… Минджон кивнула, Джису ушла, и Карина тут же посмотрела на неё. Её губы растянулись в этой отвратительно довольной, знающей улыбке, которую Минджон видела, пожалуй, слишком часто. Она была готова поклясться, что это выражение, так и кричащее, во всеуслышание — я всё про тебя знаю, детка — скоро начнет сниться ей в кошмарах. Её передёрнуло. Карина направилась к ней; у Минджон онемели ноги и внутри вновь разгорелся пожар. Она подошла, глядя на Минджон снизу вверх. — Какая встреча, — только и ухмыльнулась Карина, оглядывая её с ног до головы. Внутри всё вспыхнуло. — Что ты здесь делаешь?! — прошипела Минджон, не сдержавшись. На них обернулась пара других ребят. Карина не торопилась с ответом — она медленно залезла на хоровой станок, выпрямляясь. — Репетирую, — беспечно ответила она. — Планирую. А ты? — Я… — Минджон неожиданно растерялась. Лицо начало гореть. — Не знаю, блин? Пою уже несколько лет? Карина ничего не ответила, лишь глянула на неё из-под полуоткрытых век — сверху вниз. По спине пробежали мурашки. Минджон почувствовала, как внутри неё с новой силой разгорелась злость, и какой красной, горячей стала кожа щёк. Она спешно отвернулась. Не дай Бог она примет это за что-то дру… Минджон прикрыла глаза и долго, тяжело вздохнула. Ей хотелось выкинуть какую-нибудь глупость. Например, столкнуть её — к чертовой матери — с площадки. Она так отчетливо представляла её падение, что у неё задрожали руки, словно ещё мгновение — и она скинет её отсюда взаправду. Но ничего не сделала. Тишина, перебиваемая разговорами хористов, повисла над ними, сгущаясь, тяжелея с каждой секундой, и в какой-то момент Минджон почувствовала, что чаша её терпения переполнена. — Ты в курсе, что прослушивание уже было на прошлой неделе? — процедила она, не сдержавшись. — Уходи. Сейчас же. Не то Смычок выставит тебя за дверь у всех на глазах. — М-м, у всех на глазах, — хмыкнула Карина, наклоняя голову. — Звучит интересно. — Карина, чёрт возьми, я серьёзно! Она усмехнулась и выгнула бровь, не сводя с Минджон глаз: — О, ты знаешь, как меня зовут? — Боже… Лицо горело. Минджон вытерла взмокшие ладони о края юбки и пожалела о том, что не носит чертовы брюки. Как бы она хотела сейчас спрятать руки в карманы или около того. Но им некуда было деться; ей некуда было деться. Карина стояла на самом краю, преграждая ей все пути к отступлению. Минджон глубоко и тяжело вздохнула. И пожалела об этом — в то же мгновение. От Карины пахло сигаретами, и этот запах проехался по её нервным окончаниям со скрипом, как съехавший с рельсов поезд. Минджон поморщилась. Она хотела что-то сказать — сама не зная, что — но вдруг хлопнула дверь класса, и… Учитель был здесь. Он зашел внутрь широкими, размашистыми шагами, и Минджон почти снесло этим движением, как волной. Она напряглась. Смычок скинул на стол какие-то бумаги, встал посреди кабинета — прямо напротив — и скрестил руки на груди. Он оглядел весь хор слева направо; как делал всегда в начале репетиции, будто сканировал всех и каждого. Его сухое лицо было ровным и ледяным до тех пор, пока… Взгляд не остановился на ней. — Кто вы? Ледяной и резкий голос эхом отскочил от стен. Карина не ответила. — Я вас спрашиваю, — он обошёл ряды и встал ровно напротив, тыкая в неё смычком. — Кто вы такая? Повисла гнетущая тишина. С Минджон сошло уже семь потов. Она предвкушала настоящую катастрофу, которая вот-вот должна была разразиться — прямо у неё на глазах. — Карина. Карина Ю, — наконец, раздалось сбоку. По залу разнесся приглушенный шепот. — Ю… Помню, помню… — задумался Смычок, поглаживая подбородок. — Вам есть, чем нас удивить? Ваша последняя попытка не была, скажем так… Многообещающей. Последняя попытка? Минджон нахмурилась. Она глянула на Карину, больше инстинктивно, чем планируя; её бросило в жар. Но Карина не обратила внимания. Она продолжала смотреть строго перед собой, и выражение её лица было абсолютно нечитаемым в этот момент: ровное, спокойное, равнодушное. Такое, каким Минджон не видела его еще никогда. Это поселило в ней странное, неуютное чувство. — Думаю, да, — в конце концов ответила та. Раздался смешок. Минджон перевела взгляд на их хормейстера — тот разгуливал по комнате, постукивая по ладони своим смычком, будто о чем-то задумавшись. О, Боже… Минджон знала это слишком хорошо. Он всегда делал так перед тем, как… Вышвырнуть кого-нибудь из хора или разразиться гневным, остервенелым криком. Она вся похолодела. Минджон была убеждена, что ей абсолютно плевать, что случится с Кариной — скорее всего, она была бы даже рада, выстави он её за дверь, — но всё внутри неё всё равно сжалось в противном предвкушении и ужасе. Она очень плохо переносила крик. Смычок вдруг остановился, бросив на них свой кривой взгляд. Минджон вся взмокла. — В любом случае, вы опоздали, — рявкнул он, сузив глаза. — Прослушивание было на прошлой неделе. Покиньте аудиторию. Карина не сдвинулась с места. — Немедленно. Все замолкли. Шепот, который до того окутывал Минджон, словно дымное облако, моментально испарился, развеявшись; будто все разговоры сдуло ураганом. Хор застыл. Сам воздух, казалось, застыл тоже. У неё жутко дрожали руки и ей катастрофически сильно хотелось уйти, спрятаться в самый дальний угол и никогда не показываться никому на глаза. Но Карина… Карина не сдвинулась с места. — Вы глухая? — повторил он с нажимом, резко и ядовито. — Нет, сэр. — То, что вы не немая, я уже понял, — процедил мужчина, не сводя с неё глаз. Минджон вся вздрогнула, хоть эти ледяные, пустые глаза смотрели вовсе не на неё. — Это музыка. Я вас спрашиваю: вы оглохли? Мы не берем в команду тех, у кого проблемы со слухом. — Нет, сэр, — только и повторила Карина. — У меня прекрасный слух. Смычок вдруг рассмеялся, и его тонкие губы растянулись в улыбке. Но это была жуткая улыбка, будто он был гребанным Джокером или типа того. У Минджон всё потемнело перед глазами, и она хотела дернуть Карину за рукав, что-то сказать, или спихнуть её со стойки, чтобы она просто ушла. Но не смогла пошевелиться. — Пф, — фыркнул он. — Это мы ещё посмотрим. Смычок оглянулся, сощурившись. Он бросил острый, как бритва, взгляд в сторону фортепиано — их концертмейстера почему-то ещё не было на месте, и Минджон заметила это только сейчас. Всё её тело покалывало. Карина стояла к ней близко настолько, что Минджон была готова поклясться, что чувствует исходящее от неё тепло. Ей это чувство категорически не нравилось. — Показывайте, — вдруг сказал Смычок, глядя на Карину. — Аккомпанемента не будет. — У вас нет колонок? — спросила та. Смычок моментально окунул её — и Минджон заодно — в чан своего ледяного, как прорубь, взгляда. Его губы сжались в тонкую линию, и он в один миг стал походить на настоящую змею. Минджон вздрогнула. — Показывайте так, — прошипел он. Минджон краем глаза заметила, как Карина пожала плечами. Воцарилась тишина. Зазвенело в ушах. Она вся напряглась, ожидая, когда Карина спустится с хорового станка. Но она не сдвинулась с места. Минджон не удержалась и обернулась на её профиль — брови были нахмурены, будто она о чём-то усиленно думала. Карина прочистила горло. Минджон ожидала услышать что угодно, самое очевидное — я не буду петь без сопровождения — потому что никто бы не стал, но… Она вдруг запела, и Минджон напрягла уши, ожидая катастрофы. Но её голос оказался мягче, чем шелест травы. Хриплый, глубокий, он моментально пробрался ей под кожу. Минджон невольно раскрыла рот и бросила взгляд на учителя, что слушал с хмурым лицом, будто Карина была на грани. Минджон знала песню, и когда Карина дошла до припева — внутри неё всё сжалось. Она была в ужасе, и это тугое, натянутое, как канат, чувство в груди грозилось вот-вот оборваться, лопнув. Неужели ты не понимаешь, что я выбираю тебя, а не кого-либо ещё? Её голос растянулся, как струна. Карина действительно была на грани, и Минджон словно стояла там — вместе с ней, вот-вот готовая сорваться, сбросившись, в эту пучину; не уверенная в том, что когда-нибудь сможет, теперь — выкинуть из головы её голос. В нем было столько отчаянной искренности, будто Карина ждала всю жизнь — чтобы спеть именно эту песню. Мне и одной хорошо, но с тобой я совершенно другая. Минджон пробрали мурашки. Она не могла поверить в то, что слышала, но она слышала это, и её голос вливался в уши, заполняя всё тело целиком и оседая где-то под рёбрами. Ты говоришь мне сделать выбор. Но я уже выбрала тебя. — Достаточно, — раздалось сухое. Карина замолкла. Минджон сковало разочарование, будто что-то, что она так сильно хотела, резко и неконтролируемо вырвали у неё прямо из рук. Она попыталась отмахнуться от этого чувства, но знала, что оно уже осело в ней, как ил. — Сойдёт, — заключил учитель. — Приходите на следующий год. — На следующий год? — фыркнула Карина, и в её голосе впервые за всё время промелькнуло едкое нетерпение. — Когда прочистите уши, — отрезал учитель. — Прослушивание уже прошло. Покиньте аудиторию. У меня нет для вас места. — Где же я стою сейчас, тогда? Он нахмурился и оглядел всех, будто ожидая ответа на свой вопрос. Но никто ничего не сказал. Никто ничего не сказал, потому что никто ничего не знал, и была только Минджон — проглотившая свой проклятый язык, знающая, что Джису вышла на пару минут — и всё ещё не вернулась. — Хорошо, — в конце концов сказал Смычок. — Я разберусь с этим позже. Сегодня вы, так и быть, можете остаться. Он отошел к своей сумке и достал папку, возвращаясь к первым рядам. — Сегодня ознакомительная репетиция, — сказал он, выуживая из папки листы, — разберите партитуру. Хор начал передавать листы. Минджон взяла два экземпляра и отдала один Карине, держась за противоположный, самый дальний конец бумаги. Одна только мысль о том, чтобы случайно прикоснуться к ней, вызывала дрожь и отвращение во всем теле. Карина забрала ноты, покрутила перед глазами листы, вскинула бровь и нахмурилась. Скрипнула ручка двери. Вошла их концертмейстер, и Смычок отвлекся, уходя вместе с той к фортепиано. Сбоку раздался шепот: — И что это за чертовщина? Минджон обернулась. Карина стояла рядом, выставив перед её лицом нотный лист. Минджон глупо уставилась на название песни, не имея ни малейшего понятия о том, какого черта Карине от неё надо. — I Want You Back?.. — только и проговорила она. Карина одернула руку, и Минджон заметила, как помялся лист. Её передернуло. Карина посмотрела на ноты, снова на неё, опять на ноты и в конце концов фыркнула: — Это я могу прочитать. Минджон непонимающе захлопала глазами. Хор перешептывался, шелестела партитура, где-то далеко Смычок разговаривал с их концертмейстером; Карина говорила тихо, будто действительно старалась не привлекать к себе слишком много внимания. Минджон кольнула досада. Ей надо просмотреть партитуру, а не… И тут до неё дошло. — Ты… — сипло начала она, чувствуя, как в лёгких зарождается щекотка, — …не умеешь читать с листа? — Я умею читать, — прошипела Карина. Она держала в руках партитуру, чуть ли не вертя нотным листом на сто восемьдесят градусов и обратно, словно под другим углом это станет выглядеть чуть лучше. Минджон почувствовала, как в груди зашевелился нарастающий смех. — Он быстро поймет это, — выдавила она из себя. Карина обернулась на неё: — Поймет что? — Что ты понятия не имеешь, какого чёрта здесь написано. Карина уставилась на неё, не моргая. О, Боже… Она не знает нотную грамоту. И пришла на хор. Минджон не могла понять, бесило её это или казалось до одури забавным. Скорее всего, оба. — Ты продолжаешь недооценивать меня, — то ли спросила, то ли утвердила Карина. Минджон фыркнула, отводя взгляд. Раскрыла партитуру и пробежалась по ней глазами. Это выглядело достаточно просто, и она знала оригинальную песню; ей не составило никакого труда представить, как — чисто теоретически — всё это может звучать в хоре, но Карина… Она сжимала листы, усиленно вглядываясь в ноты, которые, Минджон уверена, были для неё лишь какими-то непонятными закорючками и не более. Она буквально чувствовала её нервозность и раздражение, которые сочились сквозь каждое ломанное, неровное движение пальцев, или покачивание из стороны в сторону, будто она не могла устоять на месте. — Ты хоть знаешь песню? — спросила Минджон. — Это? — Карина ткнула пальцем в лист. — Понятия не имею, что это за дерьмо. О, Боже… — Кто бы сомневался, — пробурчала Минджон себе под нос. Раздался хлопок. Смычок сомкнул руки и окинул их всех долгим, испытующим взглядом. Минджон опустила партитуру и сложила руки на груди, уставившись на него. — Если кто-то не знает песню и намерен испоганить мне всю репетицию — можете проваливать прямо сейчас. Минджон едва удержала себя от того, чтобы обернуться на Карину.                                    Она заранее настроила себя на какую-нибудь сцену, чтобы в случае чего — быть готовой. Но сцены не произошло. Репетиция проходила в штатном режиме, точно так же, как и всегда бывало; Смычок не обращал на неё внимания и даже не просил пропеть какие-то отдельные фрагменты — Минджон ненавидела это всей душой — чтобы показать кому-то другому. И… Карина. Карина пела слишком хорошо. Поначалу Минджон сковывало искреннее удивление, но оно быстро сменилось непониманием и легким раздражением. Она играла с ней? Все эти… я не знаю, что это за песня и всё прочее. Минджон не могла перестать думать об этом всю репетицию, постоянно уплывая мыслями. Даже если она действительно не знала песню и не умела читать по нотам, Карина быстро подстраивалась под мелодию, и это практически не было заметно. И, чёрт возьми — как она могла быть так хороша в этом? Минджон не понимала, восхищало её это или до одури бесило. Её голос постоянно был на грани съехать в фальшь, но этого не произошло ни разу за всю репетицию. Минджон бы заметила это. Конечно, она бы заметила это, стоя с ней рядом, бок о бок. Их плечи периодически соприкасались, и Минджон чувствовала каждое прикосновение так, словно её сбил грузовик. Всякий раз, когда Смычок резко прерывал всё, и в классе не оставалось ничего, кроме его возмущенно-резкого, громкого голоса, направленного, как пуля, в голову какого-нибудь несчастного хориста, Минджон чувствовала это особенно остро. Потому что ей было абсолютно всё равно. Всё, о чём она могла думать — это Карина, стоящая так близко к ней, так долго близко к ней, что она уже перестала чертыхаться из-за этого отвратительного сигаретного душка, окружающего её одежду, как облако. Кроме волос. Потому что каким-то фантастическим образом — её чертовы волосы всё ещё пахли как шампунь Джимин. Минджон всеми фибрами души чувствовала это всякий раз, когда Карина поправляла непослушные пряди. И это было ужасно. Это было ужасно, потому что Минджон не могла ничего поделать с собой, со своими дурацкими легкими, которые всё ещё дышали, которые набирали столько воздуха, что она едва могла всё это вместить, каждый раз, когда появлялся этот лёгкий, как порыв утреннего бриза, запах. Она вся взмокла. У неё кружилась голова, и её спасало только то, что она знала эту чертову песню, потому что, окей? Её родители часто включали ей это, когда она была маленькой. Она не знала, что бы делала, если бы запнулась, или если бы Смычок обратил на неё хоть каплю внимания. В её голове была только одна мысль, и эта мысль звучала не как ноты, но как чьё-то имя, горькое и шершавое на языке, и Минджон бесконечно облизывала губы, чувствуя во рту сухость пустыни. Это сводило с ума. Вопросы разрывали ей голову, но чем больше она пыталась подумать об этом, хоть на мгновение — тем слабее делались её ноги. К концу репетиции она уже забыла собственное имя. Минджон стояла на хоровом станке до тех пор, пока отсюда не испарился практически весь хор. Её взгляд вдруг поймал пустой стул концертмейстера и захлопнутое фортепиано. Лёгкие сжало. Она оглянулась — осталось всего несколько человек, там, внизу, стоящих возле скамьи и собирающих вещи. И там же, внизу, была она. Карина. Она не смотрела на неё, но Минджон знала, что она ждала. Её. Горло сдавили тиски. Ей захотелось испариться из этой комнаты, и она прокляла всю Вселенную за то, что на их веку никто до сих пор не изобрел чертов телепорт. Она не хотела ничего так же сильно, как просто исчезнуть и оказаться в своей комнате, далеко за пределами, где-то в четырех стенах, где она могла просто… зарыться под одеяло и на мгновение сделать вид, что ничего больше не существует. Ни проблем. Ни её. Но она была, и телепорт всё ещё не изобрели, и дрожащие коленки Минджон едва позволили ей спуститься с небес на землю. Каким-то удивительным образом стук подошвы об скрипучий пол вернул её в чувства. Она спрыгнула с подставки, и что-то в её голове щелкнуло вместе с этим звуком. Никого уже не было. Только Карина стояла чуть поодаль, уткнувшись в телефон. Черный рюкзак съезжал с её плеча. И… Какого хрена?! Минджон рывком подошла к ней и сдёрнула с её плеча свою сумку. — Воу, полегче, — глаза Карины расширились, и она уставилась на неё, вытянув руку с телефоном прямо к лицу Минджон. — Он чуть не ебнулся. — Это ты — ебнулась?! — то ли спросила, то ли просто вскрикнула Минджон. Лицо полыхало; сердце грохотало в ушах, и она не чувствовала ничего, кроме разливающейся по венам паники и жидкой злости. Она перекинула лямку через плечо и чопорно, тяжело зашагала на выход. Перед глазами всё темнело, и щеки покалывало так сильно, что ей захотелось прижать к лицу свои ледяные руки. За её спиной захлопнулась дверь. Минджон услышала всего лишь рябь быстрых, едва слышных шагов, и вот Карина появилась откуда-то слева, шагая с ней вровень. — Может быть, — запоздало ответила она. Минджон не смотрела ей в глаза, но всё равно видела мелькнувшую на губах усмешку. — Просто хотела помочь. Ты же моя Джульетта. А ты не мой Ромео, — почти прошипела Минджон, но язык прилип к нёбу. Её с ног до головы пробрала лихорадочная дрожь. Она вцепилась пальцами в лямку сумки почти до боли. Собственные шаги были частыми и ломанными, и она хотела выйти на улицу как можно скорее. Будто она могла бы куда-нибудь деться после этого. Или остаться тут, как проклятый к месту призрак. — Окей, — вдруг раздалось чуть позади и тихое. — Извини. Извини? Минджон невольно застопорилась. Внутри неё всё застыло, и она остановилась; но внутри, где-то в солнечном сплетении, вдруг что-то зашевелилось, засуетилось, перепуталось и сжалось, сдавив лёгкие. Она беспомощно вылупилась на Карину, обернувшись. — Мир? — Карина вздернула брови. Минджон бросило в жар. Она не могла разобрать, что это было, но была уверена, что гнев и непонимание затопили её, поглотив, как якорь посреди застывшего озера. Её взгляд не съезжал ни на дюйм. Она не могла отвести его, но то, что происходило внутри, пока Минджон смотрела прямо на Карину, практически не моргая — не нравилось ей до одури. Она прочистила горло, но не придумала, что сказать. — Можешь не отвечать, — хмыкнула Карина. — У тебя всё написано на лице. О, Боже… Минджон топнула ногой, не сдержавшись, и резко отвернулась. Что написано? Что у неё написано на лице? Я хочу тебя убить? Вот бы заехать тебе по лицу? Еще хоть слово, и я задушу тебя своими собственными руками? Где ты научилась так петь? Дрожь. Прокатилась по всему её телу, как морская волна. — Просто оставь меня в покое, — прохрипела Минджон, раскалываясь от желания рухнуть на пол без сил. — Я бы и рада, — задумчиво протянула Карина, поглаживая подбородок. — Только вот есть нюанс. — Какой ещё нюанс? Она расплылась в улыбке. Все мышцы внутри Минджон взвинтились, напрягаясь. Она натянулась так сильно, будто стала стеной; что бы Карина ни запустила в неё сейчас, она была к этому готова. — Я хочу дружить? — Карина приподняла бровь. — Боже, просто прекрати врать, — вскипела Минджон, взмахнув руками, будто хотела влепить ей пощечину. — Ты не хочешь ни дружить, ни… Я не знаю, чего ты хочешь, но ты это не получишь. Я лучше умру, чем… Чем позволю тебе снова играть со мной. Внизу живота всё стянуло. Минджон была уверена, что это Джимин. Но сейчас — она не могла поверить собственной глупости. Это было очевидно. Сейчас она видела это ясно, как день. Но Минджон не хотела, хоть и хотела; это сидело в ней, как какая-то заноза, и Минджон не спешила выковырять её наружу. Она хотела сделать это. Вспомнить это. И доказать себе, что она должна была догадаться. Это было чем-то, что разрушало её; разрывало на куски, что-то мазохистское, саднящее, ноющее, прямо под сердцем. Но Минджон не могла себе этого позволить. Она не могла позволить себе вспомнить тот день так же отчетливо, как едко и колко по всему её телу прокатывались воспоминания. Вспомнить о том, какой глупой и наивной идиоткой она была — означало вспомнить много чего ещё. И одна только мысль об этом — выворачивала её желудок наизнанку. — Спасибо, кстати. Минджон замотала головой, будто силилась выплыть из-под толщи воды. — За что? — За то, что помогла мне на хоре, — беспечно бросила Карина. Она фыркнула. Это вырвалось из неё быстро, чистая, неприкрытая эмоция, показавшаяся слишком громкой в этом пустом коридоре. — Я ничего не сделала, — я вообще не хотела, чтобы ты была здесь. — Ты сделала. — Что? — Ты пела, — пожала плечами Карина. Она засунула руки в карманы штанов и уставилась на неё, хлёстко и уверенно. — Это было хорошо. Чисто и хорошо. Я слушала тебя. Следовала за тобой. И этот хрен нихуя не заметил. Внутри что-то сжалось. Минджон закатила глаза, отвернувшись, но кожа её лица всё равно предательских вспыхнула. Боже, она просто… Она не должна так реагировать?! Она прекрасно знает, что хорошо поёт, хорошо — это мягко сказано, и она лучшая в хоре, и это факт, хоть она никогда и никому не скажет об этом вслух, и будет отрицать, если нечто подобное кто-нибудь решит сообщить ей. И это Карина. Минджон вообще не была уверена, что из её уст могло вырваться хоть что-то, кроме издёвки и лжи. — Я сказала тебе перестать врать. — Сказала? — Карина усмехнулась. — Не попросила? — Сказала. — Как прикажешь, принцесса. Карина взмахнула руками, подняв ладони в воздух, и склонила голову, будто собиралась встать на колени или что-то вроде того. Минджон сковало щекотное раздражение. Она прыснула, колко и несдержанно, и скрестила руки на груди. Это выглядело ужасно и просто невероятно. Сам факт того, что они всё ещё стояли в этом гребанном коридоре, бросал Минджон в омут неопределенности и суетливой паники. Она не хотела думать о том, почему до сих пор не ушла. Ладони взмокли, и Минджон сильнее вцепилась пальцами в рубашку, натягивая ткань до скрипа. — Так и будешь стоять? — шикнула она, стараясь вложить в голос как можно больше отвращения и разочарования. — Сколько угодно, — донеслось от Карины. Она не подняла головы. И почему-то от того, что Минджон не приходилось воевать с её тёмным, испытующим взглядом — она почувствовала себя легче. Всего на каплю, но в её руках вдруг снова забегала горячая кровь, разбивая эту ледяную судорогу, будто она вновь держала всё под контролем. — Я ухожу, — оповестила её Минджон. Она даже сделала шаг в сторону, не разворачиваясь, чтобы проследить за её реакцией. Карина не сдвинулась ни на дюйм. Боже, у неё сейчас будет истерика. Она сделала ещё шаг, и ещё, пока не отошла настолько далеко, что уже плохо видела черты её лица. Только то, как Карина вдруг сняла рюкзак, не поднимая головы, и опустилась на пол посреди коридора. Минджон захватило почти искреннее недоумение, и она не сдержалась: — Какого хрена ты делаешь? — Сидеть удобнее. Минджон закатила глаза, но невольно дёрнулась в её сторону. — Ты выглядишь жалко. — Правда? — Да. Просто отвратительно жалко. — Признай, тебе нравится, когда я стою на коленях перед тобой. Что-то… Кувыркнулось внутри неё. Минджон ощутила это слишком резко и слишком хорошо; словно её сердце сдержало удар или два, и сейчас вдруг выпустило всё это в рёбра залпом, как пулеметную очередь. Кожу покалывало, и Минджон с ног до головы захватил зуд негодования. Мысли спутались, и она слишком долго думала, что ей ответить, хоть и знала — не стоило отвечать вовсе. — Мне не нравится сам факт того, что ты здесь. — Тогда, может, мы уже пойдём, а? Карина бросила это так беспечно и безмятежно, что в её голосе Минджон расслышала проскользнувшую скуку. Она громко и тяжело вздохнула. Ей хотелось просто уйти отсюда, домой, как можно скорее. Но что-то не давало ей сдвинуться с места. Минджон было абсолютно всё равно, останется ли Карина сидеть здесь вот так до завтрашнего утра или типа того; она была уверена в этом. Скорее, ей не нравилась сама мысль о том, что Карина не останется. И, словно пытаясь избежать этого грядущего разочарования, которое пропитало Минджон за эти дни уже насквозь, и новой дозы она не хотела определенно точно — она сделала к ней несколько шагов и холодно, огрызаясь, процедила: — Вставай уже. Карина подняла взгляд, искоса глядя на неё снизу вверх. Свет в коридоре был выключен, и лишь едва уловимый блеск отражавшихся от плитки солнечных бликов мелькал на дне её глаз. Минджон передёрнуло. — Как скажешь, принцесса. Минджон закатила глаза на это. Ей-Богу, если она продолжит это делать, однажды они не выкатятся обратно. Но она не могла сделать ничего другого; не после того, как чувство победы плескалось в ней слишком слабо; куда слабее, чем она ожидала, оно будет; и уж точно не после того, как Карина, наконец, поднялась на ноги, даже не удосужившись отряхнуть свои школьные брюки. Они двинулись по школьному коридору. У Минджон покалывало кончики пальцев, и оттого она бесконечно дергала лямку сумки. Будто вся кожа чесалась. Она часто и прерывисто дышала, словно в лёгких не хватало места. Карина вдруг обогнала её и появилась прямо перед глазами. — Сколько, говоришь, ты этим занимаешься? — спросила она, продолжая идти спиной назад. — С начала старшей школы. — И как ты терпишь его всё это грёбанное время? — фыркнула Карина, явно недовольная. Минджон немного улыбнулась. — Он просто отвратительный. Всё, о чём я могла думать все два часа, это то, как хорошо бы смотрелся этот смычок, если бы торчал у него из задницы вместо хвоста. Минджон не смогла сдержать смех. Он, наконец, вырвался из неё, распутав этот комок нервов, сжавший всю её грудь. — Я бы посмотрела на это, — фыркнула она, хихикнув. Карина выгнула бровь. — Не знала, что тебе такое нравится, — усмехнулась она. Минджон ломано дёрнулась и моментально пожалела о своих словах. Карина продолжала идти спиной вперед, лицом к ней, и Минджон захотелось отпихнуть её в сторону, больно вонзив острый локоть куда-то под рёбра. Она могла слышать, как зашипела бы Карина от этого удара; но не решилась ничего сделать. Одна только мысль о том, чтобы прикоснуться к ней — разливала по дну её желудка кромешный ужас. — Он запомнил, как тебя зовут, — сказала она, силясь перевести тему. — Это успех? Минджон рассмеялась: — Вообще-то, нет, — выдавила она сквозь смешок. — Он до сих пор не знает мое имя, и я горжусь этим. Карина выгнула бровь. — Это значит, что я не создаю проблем, — пояснила Минджон, показывая кавычки. — Но эта история не про тебя. — О, да, — усмехнулась Карина, доставая из кармана пачку сигарет. — Определённо нет. Минджон вцепилась в это глазами, невольно озираясь. Они всё ещё были в чертовой школе. По спине пробежал холодок, будто это она — собралась курить здесь или что? — Какого хрена ты делаешь? — прошипела она, оглядываясь по сторонам. В пустом коридоре никого не было. — Готовлюсь заранее, — Карина пожала плечами, то открывая, то закрывая пачку. — Я ждала этой минуты два с хером часа. Не то чтобы мне хотелось драматично съебаться из класса и пафосно затянуться, когда он начал всю эту тупую проверку на прочность. Но всё-таки. Минджон вздохнула. Рука сама потянулась к лицу, и она сжала переносицу, будто у неё начинала болеть голова. На мгновение ей показалось, что она забыла, с кем говорила. Что ж. Это было неплохим напоминанием. Кстати. Она замедлила шаг. — Что он имел в виду, когда сказал про последнюю попытку? — Не ебу, — фыркнула Карина. — Он меня с кем-то перепутал. Брякнуло уведомление, и Минджон отвлеклась, не успев сказать чешущееся на языке — ага, конечно. Она достала телефон. И вся похолодела — в ту же секунду.       

j_im_in

сегодня, 14:42

j_im_in Минджонги Ты уже закончила? Я почти всё, мы идем переодеваться Я могу подвезти тебя сегодня                      Минджон застыла посреди коридора. — М? — Карина остановилась тоже. Должна ли она сказать ей об этом? Могу ли я вообще сказать ей хоть что-нибудь? Минджон не знала. Она тяжело сглотнула, и взгляд заметался между нахмурившейся Кариной и перепиской с Джимин. Любое слово про… Само упоминание Джимин при ней казалось Минджон кощунством. Она не была уверена, что это нормально, но это чувство вопило внутри неё, как сирена; резкое, сильное, предупреждающее. — На нас летит метеорит? — проскользнула мимо усмешка. Минджон подняла на неё глаза и несколько раз медленно моргнула. — Что?.. — У тебя такое лицо, будто мы все сдохнем через пару секунд, — Карина выгнула бровь. — Так что, я успею в последний раз затянуться или нет? — Нет… — прохрипела Минджон. — Не успею? Она собралась: — Мне нужно идти. Карина наклонила голову, изучая её лицо. — Куда? Не твое дело, — почти вырвалось из неё, но она сдержалась, сама не зная, зачем. Удивительным образом этот вопрос показался ей нормальным. Минджон оцепенела от этой мысли. — В спортивный зал. Карина молча смотрела на неё с несколько секунд — эти жалкие мгновения показались Минджон вечностью. Она крепко сжала в руках телефон. Но затем в её лице отразилось понимание, и уголок губ чуть взмыл вверх. — М-м-м, — Карина засунула руки в карманы брюк. — Не буду вам мешать. — Серьёзно? — не удержалась Минджон. Карина усмехнулась. Её губы растянулись в широкой, размашистой улыбке; она приподняла брови, оглядывая Минджон с ног до головы. — А как ты думаешь? — Я… Минджон растерялась. Она сощурилась на неё, пытаясь выискать в выражении её лица хоть какой-то намек на сарказм; и хоть Карина улыбалась, ярко и открыто, это было лишь едва насмешливым, но совсем не издевательски. Внутри что-то предательски заныло. Она была так похожа на Джимин в этот самый момент, что Минджон потребовалось собрать внутри все жалкие остатки воли, чтобы убедить себя в том, что ей просто кажется. — Уже не знаю, что думать, — ответила она, и голос вышел тихим и хриплым. Она прочистила горло, крепко сжав кулаки, и добавила: — Ты, мягко говоря, не вызываешь никакого доверия. Карина фыркнула, отвернувшись. Она закусила губу, наклонив голову, и все тело Минджон содрогнулось в ужасе. Она ждала, она была готова к тому, что сейчас Карина отпустит какой-нибудь язвительный комментарий, который пригвоздит Минджон к месту и заставит потеряться в собственной голове. Но она ничего не сказала. Карина лишь глянула на неё, поправив на плече съезжающую лямку своего рюкзака. Её рука уже потянулась к двери. — Ещё увидимся, Минджон, — только и сказала она и вышла на улицу. Звук захлопнувшейся двери эхом разнесся по пустому коридору и ударил Минджон куда-то под дых, заставив сердце подпрыгнуть в груди.              

---

       Минджон направилась в спортзал. Она сразу прошла в раздевалку; несколько девушек из команды прошмыгнули мимо неё, приветливо улыбаясь и здороваясь. Минджон суетливо кивнула каждой из них. Весь этот день уже вытянул из неё жалкие остатки сил, и она почувствовала это почти сразу, как они разошлись с… Минджон замотала головой. Она думала об этом слишком много. Она всегда думала много, — и Джимин, к которой ты, кстати, сейчас идёшь, — не упускала повода напомнить ей об этом, но сейчас. Сейчас это было много даже для Минджон. В раздевалке было душно и пахло потом. Минджон оглядела помещение, силясь найти Джимин, но той нигде не было видно; лишь несколько девушек с её команды переодевались, досушивая волосы. Минджон тихонько прошла вглубь и села на край скамьи, расположившейся в самом центре. — Вот бы мы дошли до чемпионата в этом году, — донесся до слуха мечтательный вздох. — Надеешься на спортивную стипендию? — фыркнул кто-то сбоку. Минджон сидела и слушала. В конце концов, Джимин, наверное, была в душе? Ей нужно просто подождать. — Почему бы и нет? — прозвучал ответ. — Джимин точно метит на неё, а мне нельзя? Джимин? Минджон напряглась и невольно оглянулась. Две девушки из — если Минджон правильно помнила? — класса младше собирали свои сумки. — Джимин — это Джимин, — заключила вторая из них. — А куда она собирается поступать, ты не знаешь? — Куда поступать? — в уши влился знакомый голос. Минджон дёрнулась и почти подскочила. Джимин вышла из душа; вода влажной, горячей коркой застыла на её лице. Местами мокрая майка облепила её тело, лямка перекрутилась, джинсы не были застегнуты на последнюю пуговицу, но даже так она выглядела настолько фантастически красивой и тёплой, что у Минджон что-то заныло под сердцем. Её окатило её присутствием, как тёплым прибрежным ветерком. Минджон втянула воздух носом, будто пыталась впитать её неожиданное появление. Джимин бросила ей яркую, широкую улыбку, и Минджон была уверена, что блики, мелькающие в её глазах — это вкрапины звёзд в темном небе, но никак не капли воды. — Мы говорили про стипендию, — продолжила девушка. — Куда ты собираешься поступать? Джимин прошла к своему шкафчику, накинув на плечи влажное полотенце. — Не знаю, — пожала плечами она. — Наверное, не буду париться и пойду в QCC. Минджон застыла. Улыбка спала с её лица, как по щелчку пальцев. В ушах застучало. Она словно погрузилась под воду, и всё звуки затихли, всё померкло, и ужас сдавил лёгкие; она не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, боясь захлебнуться, но задыхалась так, будто захлебывалась — уже. — Да ладно, — донеслось сквозь этот туман. — Ты шутишь. Минджон только и могла, что молча и беспомощно наблюдать за тем, как Джимин вытащила из шкафчика сумку и принялась складывать туда форму. — А почему нет? — снова пожала плечами она. Минджон почувствовала, как её сердце на мгновение замерло. — Не далеко от дома, бесплатно, и у них есть бизнес-программы. — Ты точно шутишь. Смех. Минджон услышала его, но не смогла разобрать — чей. Желудок сковала тошнота и острая, колючая, мельтешащая паника, словно у неё в организме ковырялась сотня червей, перекручивая и сжимая каждый орган, каждую мышцу; склизкие, мерзкие, мягкие — они разом начали скользить внутри неё; рвотный позыв сковал глотку, руки и ноги похолодели, и Минджон беспомощно опустилась на скамью, с одной только мыслью — я сейчас упаду. Мимо мелькнули красно-белые пятна, раздался возглас — увидимся завтра на вечеринке! — и хлопнула дверь; она вздрогнула, и только после этого в её голове что-то лопнуло. Повисла тишина. Минджон отчетливо услышала глухое биение собственного сердца и одну-единственную, громогласную мысль — Этого не может быть. Это не могло происходить с ней. Джимин не могла пойти в общественный колледж в грёбанном Вустере, после всех этих лет, после всего, что она сделала для стипендии. После… После всех разговоров, всех слов Минджон о том, что она поедет учиться в Бостон, после всех обещаний, что ничто их не разлучит, после всех обещаний, что они всегда будут вместе. Всегда. Она почувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Джимин вдруг заговорила с ней, продолжая рыться в шкафчике. Минджон хотелось подскочить, вцепиться ей в руку и отчаянно крикнуть — скажи мне, что ты шутишь. Но всё тело онемело, и она не смогла пошевелиться. — Как прошла репетиция? — спросила Джимин, переводя тему. Она не смотрела на неё. Она даже не обернулась на неё, не бросила виноватый взгляд, как всегда, когда они ссорились, но они даже не ссорились, и хоть Минджон точно могла представить этот её вид, так и кричащий — пожалуйста, давай никогда больше не будем ругаться, — горький, застывший на языке вкус предательства не позволил её мышцам расслабиться. Она едва выдавила из своего горла: — Н-нормально. — Карина была? Что? Внутри что-то взорвалось. Минджон вцепилась пальцами в край скамейки с такой силой, что у неё свело мышцы. — Ты… — с неверием начала она, — сказала ей прийти на хор?.. Джимин пожала плечами, вытирая волосы. Она обернулась, и Минджон столкнулась, как с грузовиком — с её ровным, пустым взглядом. — Ну да? Среди всего прочего, — то ли спросила, то ли ответила Джимин, нахмурившись. Но затем фыркнула: — Смычок прогнал её, не так ли? Ком встал Минджон поперёк горла. Она смотрела на Джимин так, будто та только что — пристрелила бродячую собаку или около того. Она не могла поверить, что из всех возможных вариантов, из всех людей — именно Джимин оказалась причиной, по которой Карина… Теперь будет преследовать её везде. Буквально везде, ибо хор — за исключением тенниса — был последним местом, где она могла её достать. Минджон не могла поверить, что из всех людей — именно Джимин оказалась той, кто перевернул её жизнь с ног на голову всего за один разговор. — Что-то не так?.. — тихо спросила Джимин, очевидно, заметив… что бы то ни было у неё на лице. — Она не пришла? — Джимин, — с силой выдавила из себя Минджон, стараясь держать голос ровным. — Она осталась. Джимин вдруг выпрямилась, и руки с полотенцем соскользнули с её волос на плечи. — Что?.. — только и спросила она, выпучив на Минджон глаза. В любой другой ситуации Минджон не смогла бы сдержать улыбку от того, каким по-хорошему глупым и наивным сделалось её лицо, но не сейчас. Сейчас она могла чувствовать только то, как подступающая истерика душила её за горло. — Он разрешил ей остаться? — Ему понравилось. Минджон чувствовала себя холодной фарфоровой куклой, что горазда разбиться — от любого неосторожного слова. — Оу… Я, эм… — забормотала Джимин, бегая глазами по её лицу. — Я не знала, что… Ох… Ох, блин. Они замолкли. В раздевалке больше никого не было, и тишина нависла над ними, как дамоклов меч. Джимин не сводила с неё своих широко раскрытых глаз. Минджон не могла смотреть на её лицо. Она отвернулась, едва сдержав позорный всхлип; слёзы скопились в её глазах, и меньше всего она хотела разрыдаться прямо здесь и сейчас. Вдруг Джимин подорвалась с места, резким, шаркающим звуком, и на мгновение Минджон испугалась, что сейчас она подойдет к ней и увидит всё. Но Джимин исчезла в душевой комнате, возвращаясь назад столь же быстро. Она тут же — подбежала к ней, усаживаясь перед на корточки. Минджон повернула голову до хруста в шее, силясь избежать встречи. — Боже, Минджон, прости… Пожалуйста, прости, — засуетилась Джимин, подхватывая её ледяные ладони. — Боже, я идиотка. Я была уверена, что он даже не даст ей рта открыть. Эти искренние, тихие слова ударили по Минджон с такой силой, что слёзы прыснули из глаз. Она шмыгнула, чувствуя, как у неё жгло и горело всё лицо. Джимин крепче сжала её руки и придвинулась ближе, силясь заглянуть ей в глаза. Она положила ладонь ей на щёку и развернула к себе. И размытая картина того, как при виде её слёз в лице Джимин что-то треснуло — только сильнее подтолкнула Минджон к краю пропасти. — П-почему она вообще… Зачем ей это вообще, — прошептала Минджон, заикнувшись. Лицо Джимин мгновенно приняло такой вид, будто она сейчас разрыдается тоже. Её брови приподнялись домиком, и она крепко закусила свою щеку. — Я не знаю, — вздохнула Джимин. Она поджала губы и посмотрела на Минджон с виной. — То есть, я знаю… У неё ужасное личное дело с прошлой школы, и администрация сказала маме, что она должна выправить это, чтобы остаться в школе. И обязательно вступить в какой-нибудь клуб или заняться спортом… В общем, чем угодно. Честно говоря, я не думала, что она так рьяно вцепится в это. Рьяно вцепится в это. Внутри что-то неприятно потянуло, но оно заглохло под натиском мимолетного облегчения. — Я имею в виду, — нервно засмеялась Джимин. — Ну, это Карина. Я не могу представить её, сидящую где-нибудь в библиотеке и занимающуюся такими вещами, как выпускной альбом. Я согласилась помочь ей найти что-то, но она взялась за это так, будто планирует вступить в Национальное почетное общество или вроде того. Минджон представила эту картину, и неровный то ли выдох, то ли смешок вырвался из её рта. Она опустила голову, и слёзы противно скатились вниз по шее. — Удивительно… — Да, — улыбнулась Джимин, заправляя прядку волос её за ухо. Минджон не удержалась и подняла на неё глаза. И хоть ком так и стоял у неё в горле, и она чувствовала, как её сдавливали все эти невыплеснувшиеся эмоции — Джимин была такой тёплой, и красивой, и родной, что она не смогла отвести взгляд и моментально почувствовала себя так, будто ещё секунда — и она умрёт от любви к ней. — Хэй, Минджонги… — тихо прошептала Джимин. От её летнего голоса по коже пробежали мурашки. Она подцепила пальцами слезу на её щеке. — Иди сюда. Минджон едва заметно кивнула, гулко и тяжело сглотнула, всего лишь прикрыла глаза — и уже почувствовала себя так, словно прыгнула с парашютом. Горячий воздух жаром плеснул ей в лицо, и, Боже, губы Джимин были такими мягкими, и такими горячими, что Минджон моментально захотелось, чтобы она покрыла ими всё её тело. Джимин на мгновение остановилась, и едва слышно прошептала — прости меня; но Минджон не дала ей договорить. Всё её тело рвалось на кусочки, к ней, как пытается прорваться ветер сквозь парус застрявшей посреди бушующего океана лодки; она зарылась пальцами в её влажные после душа волосы и притянула к себе, не поднимая век. Рука Джимин опустилась ей на голые колени, и Минджон подавилась собственным стоном. Ей стало тяжело дышать, и она неохотно отстранилась. И в глазах Джимин вдруг промелькнуло что-то такое, что Минджон моментально похолодела. Она упёрлась руками ей в плечи, чудом не оттолкнув. Сердце забилось об рёбра, как сумасшедшее. Она выпучила глаза, мысли забегали в мозгу, будто она не могла понять, что за человек — перед ней. Кто перед ней. Желудок скрутило, Минджон бросило в ледяную судорогу, и она рвано отодвинулась назад. Будто хотела быть дальше. — Минджон?.. — испуганно спросила Джимин, широко раскрыв глаза. — Что… Что такое? Она еле сглотнула. Паника захлестывала её, с ног до головы, и в желудок просочилось кислое, едкое чувство вины; она вся взмокла, слёзы высохли на глазах, и руки были холоднее льда. — Минджон? — обеспокоенно повторила Джимин. О, Боже. Что-то надрывалось под рёбрами. Ту-дум. Ту-дум. На мгновение ей показалось, что… Что… Её бросило в жар. Внутри взорвался вихрь, и все мысли моментально — сдуло. Минджон запаниковала. Боже! Твою мать, чёрт возьми, чёрт, чёрт, чёрт! Она не хотела думать о том, что это значило и чем — это могло кончиться, но… Оправдания скопились у неё на языке быстрее, чем она успела их осмыслить. — В-вдруг нас… — хрипло начала Минджон, силясь отдышаться. — Кто-нибудь заметит. В глазах Джимин всего на мгновение промелькнул испуг, но она быстро взяла себя в руки. — Тут никого нет, — сказала она. — Я проверила. Всё в порядке, Минджонги. Это имя, которое всегда вызывало у неё улыбку — вдруг полоснуло Минджон прямо по сердцу. — Охранник… — сипло начала она, обжигающий жар стыда вспыхнул на её щеках, как спичка. — Всё ещё здесь. — Всё хорошо, — только и повторила Джимин, улыбнувшись. Минджон хотелось провалиться под землю. Она нервно вцепилась холодными пальцами в края своей смявшейся юбки. Джимин опустила взгляд, заметив это, и поджала губы. Но затем поднялась, щелкнула Минджон по носу — эй! — и со смехом отошла к шкафчику, продолжая собираться. — Сейчас я закину вещи в сумку и отвезу тебя домой, хорошо? Минджон кивнула. Ужас застыл у неё под кожей, как шипящая змея.       

---

              Джимин подвезла её до дома, и Минджон не предложила ей зайти. Ей хотелось сбежать от всего этого сдавленного, как под прессом, дня. Груз, который она носила на своих плечах всё это время и о котором не подозревала, пока он не исчез — спал с её плеч, стоило ей переступить порог дома. Дома. Дома было тихо, как в гробу. Она скинула сумку под порогом и достала телефон, проходя на кухню. Посмотрела на время и написала маме короткое — ты скоро? Минджон подошла к холодильнику, открыла дверцу, оглядела полупустые полки и тяжко вздохнула. У неё не было никаких сил готовить. И что-либо есть — у неё не было сил тоже. Она со вздохом разблокировала телефон, докинув к одинокому ты скоро? не менее одинокое можешь купить пачку яиц, пожалуйста? Кровать ощущалась раем на земле. Она даже не переоделась, просто упала, и вот оказалась здесь — лежала и смотрела Бог знает какое по счету видео с щенками, что подсовывала ей бесконечная карусель рилсов. Она то улыбалась до боли, то слёзы застывали у неё в глазах; но это сработало. Минджон чувствовала, как бессмысленно утекало время, но этот беспрерывный поток смыл, наконец, всё, что прилипло к ней, как грязь, за весь этот день. Минджон скрыла несколько фотографий, которые перестали ей нравиться, и оказалась в архиве. В этот день Ровно 3 года назад. Минджон ткнула на сторис. И застыла. Она прикрепила эту песню к одному из своих постов. К одному из очень старых постов, и осознание того, что Карина — возможно, нет! определенно точно — листала её аккаунт, как какой-то сталкер, почти ввергло её в истерику. Она открыла оригинальный пост. Это был её первый день в старшей школе. Минджон смотрела на фотографии — в которых не было ничего особенного; это просто были… вещи. Какие-то вещи. Луч рассветного солнца, которое она застала, потому что долго не могла уснуть, а затем проснулась слишком рано; соседский кот возле их забора, жадно обгрызающий ещё не покрашенное дерево; тетрадка и ручка; немного цветов, которые Минджон сфотографировала, когда обедала во дворе школы — в столовой ей всё казалось чересчур шумным, диким; и просто… Просто носок её кроссовка с развязавшимся шнурком, на фоне залитого солнцем асфальта у остановки. И эта песня. Эта песня значила для неё слишком много. Карина не могла это знать, но всё, что касалось неё — вызывало у Минджон короткое замыкание в мозгу. Она хотела злиться, подумала даже написать, что она раскусила её позорно провалившийся план — каким бы он ни был — но все эти тёплые, светлые воспоминания накрыли её быстрее, чем она успела бы что-либо предпринять. Минджон часто слушала это в то время. Настолько часто, что эта песня очень быстро превратилась знак равно рядом с именем Джимин. Это кольнуло под сердцем. Она вспомнила их разговор, и по телу прокатилась холодная волна; Минджон почувствовала, как в воспоминания, связанные с этой музыкой, словно попала капля чернил, и как медленно, но неисправимо эта чернота расплывалась, затмевая всё. Но мысль о том, что Карина специально выучила её, чтобы провернуть всё это… Всё равно заставила Минджон улыбнуться. Это была нервная, кривая улыбка, с которой она боролась из последних сил, и всё это в принципе — было одной сплошной глупостью, до того очевидной, что у неё даже не было сил злиться. Отлично. Она, очевидно, считала, что ей достаточно спеть пару сопливых песен — и всё. Минджон понятия не имела, что — всё, но что-то внутри неё настойчиво твердило, что это не могло быть совпадением, хоть весь здравый смысл — ещё плещущийся в её голове — отрицал это. Минджон не знала, чего Карина хотела добиться. (Она знала это, и мысль об этом была самой нежеланной в её голове.) Я хочу быть друзьями. Минджон понятия не имела, чего хотела сама. Но одно она знала определенно точно. Что бы это ни было — у неё ничего не выйдет.