just like you

      — Знаешь… А ведь когда-то нас было двое.       Минджон обернулась.       Она неудобно — её тело решительно протестовало, но она игнорировала это, как могла — лежала на плече Джимин. Стояла адская жара, и они вот уже третью неделю летних каникул не делали ничего, кроме как валялись на кровати Минджон и пялились в экраны своих телефонов — ни на что другое не было сил. Но Джимин вдруг заговорила; тихим, слабым шёпотом, который упал ей на макушку. Минджон перевернулась, отпустив из заложников свое затекшее плечо. Её брови нахмурились:       — В смысле? — переспросила она, глядя на Джимин снизу-вверх.       Джимин пожала плечами. Она поджала губы, и Минджон заметила, как убежал её взгляд — куда-то далеко-далеко.       — В прямом… — добавила она, со вздохом. — Это глупо, но иногда я правда думаю, что было бы, если…                                                                       Если бы моя сестра всё ещё была рядом со мной.                                                                              — Одевайся. Минджон не понимала ничего. Только чувствовала — как оглушительно опасно, рвано и надрывно — лупит по рёбрам собственное сердце. Скрипнула кровать, и тело пронзил холод. — Одевайся, бегом! Минджон ничего не понимала. — Слушай… Я знаю, что ты здесь, — донеслось глухое и раздосадованное откуда-то снизу. — И почему дверь не закрыта? Минджон слышала это. И это — был голос Джимин. Осознание подкрадывалось к ней, как льнёт, петляя по земле, ядовитая змея; Минджон слышала её глухое, едкое шипение, но не могла разобрать — откуда. Джимин перед ней… Джимин. Кто-то стоял перед ней. Минджон глупо хлопала глазами, видя над собой — её лицо; это было её лицо, и Минджон знала это — лучше всего на свете. Но кто-то стоял перед ней, тяжело и неровно дыша, и глазами бегал по комнате, что-то выискивая. Из коридора скрипнула лестница. И почему-то именно этот звук — сработал для Минджон, как пощёчина. Она подскочила на кровати, в панике поправляя задравшуюся юбку. Мысли путались, сердце отдавалось в ушах, и всё тело похолодело настолько, что она не могла двинуться с места, хоть что-то внутри неё так и вопило — поднимайся. Живее. — Ты в своей комнате? — вновь разразил пространство этот голос. Её голос. Минджон беспомощно вылупилась глазами на… — Блять, одевайся бегом, — пронеслось по комнате низким, яростным шепотом. Минджон слезла с кровати, путаясь в собственных ногах и едва не падая. Она подхватила с пола рубашку и свитер, глупо, как плюшевую игрушку, прижав их к своей груди, и не слушающимся, заплетающимся языком еле сказала: — Я н-не успею… Она отошла к двери, выглядывая в коридор. — Просто надень свитер, блять, я не знаю, — вырвалось шипящим рыком. — Я уведу её в гардеробную. Ты должна быстро, быстро, блять, свалить через заднюю дверь. Ты знаешь, где это? Минджон ничего не понимала. — Где ч-что?.. — Задняя дверь. Она кивнула, дрожащими и невыносимо холодными руками — еле натягивая на себя свитер. — Только быстрее, — сказала она, выходя в коридор. — Вали отсюда. И будь тихой. Минджон кивнула, моргнула всего раз — и оказалась в комнате совершенно одна. Сердце вдруг замерло, и она почувствовала себя мертвенно спокойной. Тело похолодело настолько, что она боялась сделать — лишний шаг; словно если она шевельнется как-нибудь не так, то обязательно споткнется, упадёт, и весь дом, вся земля — обвалится вместе с ней. Со стороны лестницы доносились оживленные голоса, и Минджон слышала их, но не разбирала — ни единого слова. Уши заложило, и она слушала в их немой глухоте — неясное и тугое биение собственного сердца. Голоса стихли где-то внизу, и Минджон сделала первый неровный шаг в коридор. В висках пульсировало, и она хваталась за перила лестницы, совершенно не чувствуя ледяными пальцами — ни единого прикосновения. В голове было пусто. Она спустилась на первый этаж. Где-то справа — переливались, мешаясь, голоса; Минджон слышала, но не слушала, среди двух — её голос. Какая-то неведомая сила толкала её в сторону гардеробной, и это желание — увидеть всё своими глазами — было невыносимо, почти неконтролируемо сильным; но вот хлопнула дверь, и что-то в голове Минджон — схлопнулось, сжавшись в крошечный сгусток, тоже. Она бросила кривой взгляд на входную дверь и свернула под лестницу, пулей вылетая из дома.                                                         Дорога домой прошла, как в тумане. Минджон помнила — какие-то куски своего пути. Вот она свернула на свою улицу. Возле мусорных баков на неё посмотрел, жалобно мяукнув, какой-то рыжий кот. Из соседнего дома доносился детский плач. Она зашла на крыльцо. Провела ладонью по карманам в поисках ключей. У неё не было карманов. Она потеряла ключи. Ткнула в звонок — ей открыл папа. Он что-то спросил. Минджон не помнила, что. Её жутко тошнило. Она хотела в душ, но у неё не было сил снять с себя даже кеды. Кожа была грязной. Липкой. Мерзкой. И Минджон была — точно такой же.       

                            Она… Она оставила свою сумку. Она оставила свою сумку — на этой грёбанной кухне, где… Минджон подскочила с кровати. Тело оледенело. И куда-то вниз — провалился желудок. Минджон почувствовала, как её вот-вот стошнит. Она прикрыла рот рукой, схватилась за живот и рванула в сторону ванной. Захлопнула за собой дверь, забывая закрыться, впилась дрожащими руками в края раковины и кое-как подняла глаза, глядя на свое отражение в зеркале; и почему-то ей показалось, что этот человек — глядящий на неё исподлобья, с нахмуренным, искаженным отвращением лицом, красными, воспаленными глазами — не она. Она не могла выглядеть так. Она не могла… такой быть. Она не могла… Сделать это. К горлу подступал комок. И во рту — копилась кислая слюна. Минджон силилась проглотить её. Но всё рвалось наружу. И что-то в желудке повернулось вдруг так. Что она бросилась — не успевая подумать — в сторону унитаза. Ядовитая, кислая, горячая лава поднималась из горла. Всё ближе и ближе. Застревая где-то в глотке. В глазах копились слёзы. И только они — вырвались наружу, оседая кипятком на коже. В голове было пусто. Но долбилась, настойчиво, куда-то в мозг; снизу, неприятно царапая нервы, какая-то мысль — Минджон не открывала ей дверь, хоть и чувствовала, что эта мысль — пропитала насквозь всё её тело. Тошнота не проходила, из глаз лились слёзы, и она даже не была уверена, что плачет; в коленки неприятно упиралась, сдавливая, ледяная плитка пола, и всё тело сводило судорогой, но Минджон не могла пошевелиться. Только ждала, когда это едкое, мерзкое чувство покинет её тело, оставив ожог в горле. Но ничего не происходило, и она не знала, сколько прошло времени. Пока в дверь за спиной не врезался стук. — Минджон? Ты тут? Она подорвалась, ломано, резко дёрнувшись и ударившись локтем об край унитаза. Перед глазами всё плыло, и первое и единственное, что она увидела — ручку двери. Снаружи донесся голос: — Минджон? Она медленно — на негнущихся ногах — поднялась с пола. Колени болели, желудок перекручивало, и за горло её словно душили — чьи-то раскаленные руки. — Д-да, — прохрипела она, подходя к раковине, чтобы умыться. — Да, я тут… За дверью разнеслось шарканье тапочек. — Поужинаешь со мной? — Да, конечно… Сейчас я… Выйду. — Хорошо. Она слышала, как удаляются отцовские шаги. В желудке крепче оседало это чувство, и эта мысль — всё настойчивее и настойчивее продиралась в голову. Минджон плеснула в лицо ледяной водой, желая всё это смыть; чтобы оно куда-нибудь делось, исчезло, просто испарилось; но испарилась только — по ощущениям — на её лице вся вода, и тело вдруг показалось таким ощутимо горячим, будто его сжигала температура. Она стянула с себя свитер; грубо, быстро, будто он виноват — во всём, что случилось, хоть Минджон и не понимала, что случилось, в голове было пусто, пусто, густо и одиноко, и все кости будто трещали по швам, надрываясь, силясь сдержать это рвущееся наружу цунами из мыслей. Свитер упал в ванную. Минджон пялилась на него с несколько секунд, пока в её голове что-то не щелкнуло — и она не подобрала его, забрасывая в корзину с грязным бельем; она стянула с себя юбку, умирая от ощущения, что чего-то не хватало; и не успокоилась, пока не осталась в одном белье. Минджон смотрела на себя в зеркало и не понимала, кого видела. Вышла из ванной. С первого этажа доносился накаляющийся шум вскипающего чайника; бренчали тарелки. Минджон вернулась в свою комнату — её ослепило поднявшееся солнце. Она задернула шторы. На кровати валялся плюшевый хаски. Минджон зацепила его краем глаза всего на мгновение, но горло тут же стянули тиски. Она выудила из шкафа свои любимые шорты и вышла из комнаты, чересчур громко — хлопнув за собой дверью. Минджон спустилась и зашла на кухню. На столе стояли две горячущие тарелки с сосисками и горошком; отец возился около микроволновки, и Минджон почувствовала, как по всей комнате вдруг разнесся аромат кофе — он забрался в нос, и что-то внутри её головы вдруг щелкнуло так, что желудок снова сковало ощущением беспросветной тошноты. К горлу подкатил ком. Она еле заставила себя сесть за стол и спрятала трясущиеся руки под коленками. Отец обернулся на неё, как-то тихо улыбнулся и вернулся к своему кофе. — Будешь кофе? — спросил он, пока его рука уже тянулась к шкафу, чтобы достать вторую кружку. Минджон помотала головой. — Нет, спасибо, — отказалась она, хотя в голове против воли мелькнула мысль — надо бы выпить сегодня хоть раз нормальный кофе. Но эта мысль возвращала её туда, куда она — совершенно не хотела, и Минджон поморщилась, силясь затолкать как можно глубже все эти мысли, что скрутили её желудок и набились в лёгкие, не давая дышать. Отец сел за стол. — Может, сделать тебе горячий шоколад? — вдруг подорвался он, почти вставая обратно. — Будешь горячий шоколад? Минджон вдруг посмотрела на его полное искренней обеспокоенности лицо — и её почти пробило на слёзы. — Не надо, пап, — помотала головой она, пока топила взгляд в полу. — Садись. Ужин не длится вечность, — тихо добавила. — В этом ты права, Мин-и. Минджон тихо усмехнулась, и её передёрнуло; она сжалась в плечах, чувствуя себя до отвратительного неловко. Она любила и ненавидела, когда отец звал её так, но, что самое жуткое — он знал об этом не хуже неё. Минджон смотрела на то, как он спокойно, но шустро ел, листая ленту в своем телефоне; наверняка читал новости. Время от времени его рука тянулась к кружке с кофе, но взгляд и всё внимание оставалось настолько сосредоточенным на чтении, что Минджон периодически опасалась, что какая-нибудь проклятая капля кофе сейчас обязательно капнет ему на белую рубашку. На самом деле, это немного привело её в чувства; и она не заметила, как забыла о том, что произошло, и рука сама потянулась к тарелке с ужином, неловко цепляя край влажными, холодными пальцами. Пока в воздухе не раздался этот вопрос: — Уже виделась с Джимин? Что-то внутри Минджон оторвалось и с грохотом кануло вниз. Она дёрнулась, и вилка с оглушительным звоном свалилась на пол. Минджон впилась в отца глазами и на мгновение ей показалось, что он спросил — потому что знал всё. И хоть Минджон сама не была уверена, что знала, что произошло, одна только мысль об этом — облила её ледяной водой. Она пялилась на него и хлопала глазами, безвольно раскрыв рот, чувствуя, как холодело всё тело. Пока он не вскинул брови и не спросил: — Что такое? Минджон ударило током, и она подскочила, стукаясь голой коленкой об стол. Наклонилась, чтобы поднять вилку. Руки безбожно дрожали, и сердце глухо ёкало под рёбрами, как беспомощно хватает последний воздух задыхающийся. — Ещё нет… — еле-еле выдавила из себя она. Или да. Или да? На мгновение ей показалось, что всё это — какой-то кошмарный бред. Минджон словно погрузилась под воду. Ей не показалось, но ничего из того, о чём она думала, хоть и не думала — не укладывалось в голове; Джимин всегда говорила — была. Ей не могло привидеться, или она всё же сошла с ума. Минджон не понимала, что происходило, что успело — произойти, и поверить в то, что ей действительно просто показалось — чувствовалось самой простой вещью на свете. Но что-то не давало этой мысли поселиться в голове, очистив лёгкие, и… Отец принялся снова тыкаться в телефоне, Минджон впилась ногтями в кожу, изнутри кусая губы и щёки. У Джимин есть сестра. Эта мысль возникла из ниоткуда, остро и четко — впиваясь в голову, вышибая насквозь мозги, словно пуля. Минджон похолодела и завертела головой, отмахиваясь. Блять, это какой-то сущий бред. Этого не может быть, верно? Верно? Ты слышала её голос. Минджон сидела и глупо, в отупении пялилась в одну точку, не видя перед своими глазами — совершенно ничего; но что-то шевелилось в мозгу, медленно, неповоротливо, как складываются пазлы. Но Джимин говорила — была. Минджон зациклилась на этом до такой степени, что не сразу заметила, как перед глазами возникла — чья-то рука. Она медленно подняла глаза и осознала себя на кухне, у себя дома — схватившейся за голову и запутавшейся пальцами в собственных волосах. — У тебя что-то случилось? — спросил отец, не сводя с неё глаз. Да. Случилось. Но я не понимаю — что. — Нет, — тихо ответила она, для убедительности подтягивая к себе тарелку. Уши покраснели. — Просто вспомнила, что в школу уже послезавтра. — Ну, — усмехнулся он, как-то снисходительно улыбаясь. — Это я могу понять. — Правда? — спросила Минджон просто для того, чтобы спросить. Она ковырялась вилкой в горошке, перекатывая зеленые шарики из одного конца тарелки в другой. — В этом ты явно не в меня пошла, — вдруг признался отец. — Мне тяжело давалась учеба. В отличие от твоей мамы. — Зато теперь всё в порядке. — Теперь всё в порядке, — подтвердил он. Минджон вздохнула. Тошнота не отступала, и она из последних сил заставила себя начать есть. Ей настолько катастрофических усилий стоило сделать это, что она моментально почувствовала себя виноватой — в тысячу раз больше, чем до. Она посмотрела на отца, цепляя взглядом пробивающуюся на коротко остриженной бороде седину. И выше — на висках; Минджон поморщилась и утопила взгляд в тарелке. Она знала, что завтра он уезжает — в очередную командировку, и её сковал стыд от того, что она не могла нормально провести с ним — этот последний день. Минджон отломила кусок сосиски и закинула в рот пару горошин, как можно более беспечно выдавливая из себя: — Может, посмотрим что-нибудь? Отец оторвался от своего телефона и одарил её всю короткой, благодарной улыбкой. — Брюс Уиллис или Николас Кейдж? — спросил он, вскидывая одну бровь. Минджон фыркнула. — Брюс Уиллис, — хихикнула она. — Кейдж был в прошлый раз. — Мы почти всё досмотрели, — хмыкнул отец. — Но воля твоя, Мин-и. Минджон посмеивалась и чувствовала, что какая-то её часть — медленно забывает нечто катастрофически важное. — Думаю, пришло время «Армагеддона».       

                                                                                    Мир рушился. Она должна спасти её, и это единственное, что она понимала; их преследовали. Горячий песок забивался в ботинки, и вокруг лежали рухнувшие обломки самолетов. Какие-то люди говорили за её спиной, но всё, что она видела — это она. То, как она смотрела. Минджон знала, что это неправильно, но как только они отстали, и все исчезли за очередным поворотом — она прижала её к ближайшей стене и оставила на губах нетерпеливый поцелуй-укус. Их могли заметить; это заставляло кровь в венах вскипать с новой силой. Минджон должна спасти её, спасти ото всех; она любила её и знала это. Но она… Минджон цеплялась руками за её одежду, и на лицо падала горячим дыханием — довольная ухмылка.

                                                                                                                             У Джимин есть сестра.                                                                      Минджон подскочила. Тело бросило в ледяной пот, она оглянулась и первые секунды не понимала, где находится. На пол упал тепло-коричневый плед; она зацепилась взглядом за выключенный телевизор, и в его погасшем черном экране мелькнул, бликуя, свет с кухни. Её передёрнуло. Она закрыла лицо руками, и из груди вырвался тихий, отчаянный стон. Ледяные пальцы неприятно царапали горящее лицо. Что за херня, — прошептала она в свои руки, стягивая кожу. Тело казалось раскаленным, будто она подхватила простуду и загибалась от температуры. Минджон обернулась, будто кто-то мог подсмотреть, увидев — то, что она увидела только что. Джимин. Господи, мне приснилась какая-то хрень, — недовольно пробурчала она, скидывая ноги с дивана — ступни потонули в махровом ковре. Она встречалась с Джимин во время гребанного апокалипсиса? Минджон поморщилась. Она не помнила, как уснула, и не была уверена, что досмотрела фильм до конца. Отец наверняка на кухне. Минджон невольно вспомнила это лицо, и эту ухмылку, и что-то внутри свернулось в плотный, напряженный комок. Это была Джимин, но её не покидало — ни на секунду — какое-то мерзкое, гадкое чувство; будто она делала что-то совершенно скверное, неправильное, отвратительное и бесчестное. Это была Джимин. Минджон видела её лицо и знала, что ошибалась. — О, — раздалось сзади удивленное. — Ты проснулась. Я уже шел тебя будить. Минджон зажмурилась и обернулась, натягивая на лицо улыбку. — Прости, — прошептала она. Голос охрип ото сна. — Я… не знаю, как так вышло. Много я пропустила? — Ну, — фыркнул отец, усмехаясь. Он включил в гостиной общий свет и Минджон поморщилась, прикрывая глаза руками. — Самую интересную часть, наверное? — Грустно, — вздохнула она, падая обратно на диван. Отец усмехнулся, сел на край дивана и начал гладить её по голове. Минджон тихонько улыбнулась и ей моментально — захотелось разрыдаться. — Можем досмотреть сейчас, если хочешь, — сказал он. — Мама ещё не вернулась? — Ещё нет, Мин-и, — покачал он головой. — Я скоро поеду за ней. Хочешь со мной? Минджон скосила взгляд на время — двенадцать ночи. — Наверное, я лучше пойду к себе, — пробурчала она, показушно зевая, уверенная в том, что не сможет уснуть. — Не хочу сбивать режим перед школой. — Это правильно. Минджон поднялась, села, подтянув под себя ноги, и обняла отца со спины. — Когда ты уезжаешь? — Рано утром, солнце, — вздохнул он. — Ты ещё будешь спать. Минджон поджала губы. Глаза защипало, и она едва подавила в себе всхлип. Это ничего, она знала, и она привыкла к этому безбожно давно; но внутри неё всё рвалось — на куски, и она чувствовала себя брошенной настолько, что ей захотелось — вдруг — как маленькому ребенку заплакать и сказать: папа, не уезжай. Не бросай меня. Один на один. С этим всем. Она проглотила свои слёзы и тихо прошептала: — Я буду скучать. — Я тоже, — вздохнул отец, чуть хлопая её по руке. — Будь хорошей девочкой и слушайся маму. Минджон фыркнула, закатив глаза. — Когда это я была плохой девочкой? — Никогда, — посмеялся отец. — Но всё когда-то бывает впервые, правда? Иногда я не могу поверить в то, что ты уже заканчиваешь школу. Минджон поморщилась и тихо, нарочито недовольно застонала. — Господи, говоришь, как мама. — Что мне ещё остается? — усмехнулся он. — Мы с твоей мамой прожили долгую жизнь. Настолько долгую, что даже такая кроха, как ты, успела вырасти за это время. Минджон улыбнулась и крепче обняла его. — Я правда буду скучать, — прошептала она. — Я тоже.                                                                       Сон отвратителен. Минджон ворочалась, то проваливаясь — куда-то далеко-далеко; то вновь всплывая, будто вынырнув из воды, и легкие стягивало удушье. Тревога скреблась где-то под кожей, вызывая сыпь и раздражение; ей казалось, что она измазана в грязи и по её коже ползают отвратительно мерзкие жуки. Минджон накрыла голову подушкой и прижала ту к себе так сильно, что не знала — ей хотелось, чтобы в голове схлопнулись, затихнув, все звуки, или она желала задохнуться. Было душно, жарко, она бесконечно спинывала одеяло, под которым хотела спрятаться от всего мира. Минджон думала о Джимин. И её сковывала, время от времени — колючая злоба; она хотела подорваться с кровати, взять телефон, позвонить ей и закричать — что ты творишь?! Но телефона не было, и мысль о том, где и почему — он остался — отрезвляла её хуже ведра студеной воды. Она делала это. Она представляла, как скажет ей — Джимин. Прости. Я не знала, что делаю. То есть я знала, что делаю, но не знала, что… Язык не поворачивался даже в собственной голове. Минджон кричала на себя, что она должна была догадаться, но какая-то часть неё так и вопила, противясь — как ты могла это знать; это отвратительно. Оправдания сыпались ей на голову, как конфетти, и Минджон периодически терялась в этой праздничной, благостной карусели. Это была ошибка. К утру Минджон поняла, что никогда и ни за что — не скажет ей эти слова.                                    Она вертела эти мысли в своей голове, когда шлепала босыми ногами по холодному полу — в ванную утром. Она не виновата. Не виновата же, так? Минджон прокручивала в своей голове все эти случаи, когда Джимин говорила ей, со вселенской грустью в глазах — у меня была сестра. Минджон цеплялась за это колючее была и захлопывала свой несчастный рот, едва выдавливая изнутри — ты хочешь поговорить об этом? Джимин не хотела. Минджон не спрашивала. Никогда; её саму преследовала, как мания, помешательство, мысль о том, что у её собственных родителей — когда-то был сын, и сердце разрывалось на куски всякий раз, как она думала о том, что у неё мог бы — быть старший брат. Минджон никогда не задавала Джимин вопросов, которые — она знала и видела — могли причинить ей боль. Минджон сожалела об этом больше всего на свете. Внизу — она слышала — копошилась на кухне мама; она не помнила, как в итоге уснула. Помнила лишь свою последнюю мысль и желание встать пораньше, чтобы проводить папу. И ещё режущее руки желание достать ноутбук, проверить сообщения. Минджон не знала, что ответит Джимин, когда та спросит — где ты была? Если она вообще это спросит. Если она вообще — спросит это, а не до ужаса пугающее, отвратительно вероятное — что ты наделала? Кожа горела. По ней кипящим маслом разливался — один сплошной стыд. И ужас. Минджон ненавидела себя за мысль о том, что ничего страшного — не произошло. Произошло. Уже достаточно. — Милая, я звонила тебе вчера вечером, — донеслось снизу. — Где твой телефон? — Не знаю, мам! — выкрикнула Минджон в ответ, утирая лицо. — Наверное, я не включила звук. Первая ложь. Минджон крепко зажмурилась и почувствовала, как паника и страх начали на пару — сжирать её изнутри. — Я собираюсь сегодня съездить в Вустер, пока выходной, — ответила мама. — Хочешь, можем поехать вместе? Я загляну к Хаюн и, может быть, мы пройдемся по магазинам. По желудку разливалась кислота. Что, если… Минджон не хотела знать. Как ты могла оставить сумку, — хотелось воскликнуть ей, ударив себя по лицу. Но она понимала, как могла — и оставила — её там. И… — Минджон? — Да!.. — ответила она, вскрикивая. — То есть, нет, я не хочу в Вустер… Я бы осталась дома. — Как знаешь. Минджон не знала ничего. Она вновь умылась, хотя только что вытерла лицо. Кожа обожглась ледяной водой. Что, если Джимин нашла её телефон? Минджон даже представить не могла, что будет — если это действительно так. На неё вновь накатила тошнота, и она почувствовала себя на грани — упасть на пол и разбиться в слезах. Но в ванную заглянула мама, и ей пришлось… — Какие планы на последний день каникул? — спросила та. Минджон пялилась на её отражение в зеркале и думала о том, что издевательская ухмылка с утра — это определенно не то, что ей нужно. Она вытерла лицо и пожала плечами, чувствуя, как всё внутри свернулось в трубочку. — Не знаю. Спать? — Ты сходила вчера к Джимин? К горлу подкатил ком. И на языке осел горький, мерзкий привкус. — Да. Минджон коротко ответила и принялась выдавливать пасту на зубную щетку. Руки тряслись до того откровенно очевидно, что она прижала их к себе в надежде, что это не будет заметно. — Вы поговорили? — спросила мама, опираясь плечом на дверной косяк. — Что Джимин думает про колледж? Минджон выдавила слишком много пасты. — Нет, — прохрипела она. — Её не было дома. Единственная правда. Позади разнесся удрученный вздох. — Можешь пригласить её сегодня к нам, если хочешь. — Мам… — Скоро экзамены и подача заявления, милая. — Я помню… — Нам с папой надо понимать, едешь ли ты в Бостон, — продолжала мама. — К тому же, меня всё равно не будет дома. Можете поговорить. Или поделать что-нибудь ещё… — Мам! — Молчу, — её лицо приняло серьезное выражение и она вскинула руки в сдающемся жесте. — И включи свой телефон, пожалуйста. Мало ли, надо будет что-нибудь купить… К глазам подкатили слёзы. — Хорошо, мам. Минджон увидела в отражении зеркала, как мама коротко улыбнулась. В голове только и пищала мысль — пожалуйста, уходи. Стыд шипами впивался в кожу. Но всё внутри накалялось, и давление от вставшего поперёк горла комка стало таким невыносимо сильным, что Минджон почувствовала себя на грани — взорваться. Она не знала, что делать с этим. Она даже не была уверена, что знала, что сделала — уже. Противная надежда на то, что ей показалось, всё ещё гаденько тлела где-то в груди, и Минджон раздувала эти угли снова и снова до тех пор, пока всё не загорелось пламенем; едкий дым заполнил лёгкие, и в какой-то момент она почувствовала себя так, будто бродит в тумане. Она спешно почистила зубы, силясь выплюнуть из себя — этот мерзкий привкус. Её губ. Внизу живота всё стянуло ужасом. И тут — раздался дверной звонок. Минджон почувствовала, как вместе с его приглушенным свистом — у неё поднялся гул в ушах. Она оцепенела. Рука замерла. И по подбородку прокатилась капля зубной пасты. Когда снизу вдруг раздалось: — Минджон! Только не это. Только — не это. — Джимин пришла!.. Минджон почувствовала, как у неё упал, проваливаясь, желудок — куда-то глубоко-глубоко. Она зажмурилась и в голове мелькнула мысль — сделай вид, что тебя нет дома. Но было уже слишком поздно. — Минджон!.. — С-сейчас… Голос вышел из горла хрипом и пеной. Руки тряслись. Она сплюнула пасту, криво размазывая и смывая её остатки — по своему лицу. Каждый шаг отдавался дробью в ушах. Слишком громко. Слишком страшно. Слишком сильно — хотелось умереть. Она закрыла глаза. Почти споткнулась на лестнице. В висках барабанным набатом — лупило сердце. Она услышала их разговор. Но не слышала — ни единого слова. Всё смазывалось перед глазами. Она свернула на кухню. И увидела только то — Как Джимин улыбнулась. И от этой улыбки. Минджон почувствовала, как в груди — Что-то треснуло.