Legacy of Lies

Наступило субботнее утро - ясное, лазурно-золотистое, как с открытки. Воздух был по-особенному прозрачен и светел, каким он бывает только осенью. Солнце пригревало почти как летом, но горные хребты за ночь посеребрил иней, и ветер, спускавшийся с вершин, нес с собой холод и запах близких заморозков. Ветер взметал листья на дороге, играл флюгерами и воздушными змеями и заставлял профессора Корвина, в одиночестве идущего хогсмидскими улицами, застёгиваться на все пуговицы и кутаться в шарф. Любой сквозняк, влага или просто смена погоды могли вызвать многочасовой приступ глухой, ноющей боли во всем теле - дружеский привет от двух Круциатусов Себастьяна Саллоу. После вчерашнего визита Натсай паранойя, поутихшая за последние годы, разыгралась вновь. Если Себастьян похитил сестру из Мунго, если он снова вернулся к идее проникнуть в хранилище... что ж. Ли не собирался сидеть в своем кабинете и ждать, пока его застанут врасплох. К тому же, после памятной дуэли в крипте Корвин благоразумно решил обзавестись хотя бы одним надёжным соратником, даже если ради этого пришлось нарушить обет молчания, данный Фигу. Эверетт Клоптон сильно уступал Себастьяну в бою и Амиту - в научном кругозоре. Но взамен, как бывалый нарушитель школьных правил, умел держать язык за зубами, и главное - был рейвенкловцем до мозга костей. А рейвенкловец, если он настоящий рейвенкловец, всегда умеет находить точку равновесия между ненасытным исследовательским любопытством и железным здравомыслием. Услышав о Хранилище впервые, Клоптон, конечно же, подумал, что Ли разыгрывает его или сошел с ума. Не тратя времени на споры, Корвин привел друга в глубокие подземелья под замком. Увидев колоссальные своды, созданные древней магией, огромных стражей, повинующихся артефакту, пульсирующий багровым и черным сгусток необъяснимой силы, Эверетт выразительно побледнел, проглотил все заготовленные шуточки и долго, очень долго молчал — возможно, впервые в жизни. А когда обрёл дар речи, произнёс только одно слово: — Мерлин… Потом добавил ещё несколько, менее приличных. После чего, без колебаний, без отговорок, с тем особенным спокойствием, которое появляется у самых бесшабашных людей в самые серьёзные минуты, принес Непреложный Обет хранить тайну. Уже на следующий день этот деятельный ум выдал гениальную в своей простоте стратегию. — Мы не можем перевернуть вверх дном всю Британию в поисках недожженных записей Ранрока, — рассуждал Эверетт, нервно меряя шагами Выручай-комнату. — Если где-то всплывут гоблинские чертежи, указывающие на колоссальный источник силы под замком, кто-нибудь обязательно захочет сунуть туда свой длинный нос. Значит, нам нужно сделать так, чтобы от любого упоминания Хранилища несло отборным бредом. Хочешь надежно спрятать тайну - преврати её в анекдот! И они превратили. Сразу после окончания школы Ли и Эверетт устроили беспрецедентную информационную диверсию. В течение нескольких месяцев они заваливали редакцию «Ежедневного пророка» и еще дюжины мелких магических вестников анонимными письмами, с упоением плодя слухи один нелепее другого. В одном письме утверждалось, что целью нападения Ранрока был гигантский подземный резервуар с тыквенным соком, забродившим до такой степени, что он начал светиться и разговаривать на гоббледуке. В другом - что под Хогвартсом со времен Основателей находится хранилище ночных горшков-компаньонов, способных сопровождать своего владельца в любых, даже самых пугающих ситуациях. В третьем - что целью Ранрока стала нелегальная казна Хогвартса, размеры которой, якобы, должны, наконец, открыть Министерству глаза на уровень коррупции в школе. Венцом их стратегии стала напечатанная за свой счет кричащая (в буквальном смысле) брошюрка под названием: «Проще пареной репы: Как гоблины пытались украсть легендарную репу Пенелопы Пуффендуй». Автором этого литературного шедевра значился некий Маразмус Странперд, самопровозглашенный эксперт по древним аномалиям. Брошюрка, в которой восстание Ранрока объяснялось банальной нехваткой витаминов в гоблинской диете, разошлась по пабам с пугающей скоростью. План сработал безукоризненно. Вскоре любые попытки порассуждать, зачем гоблины напали на Хогвартс, вызывали у приличных волшебников лишь снисходительную улыбку или раздраженное закатывание глаз. Устав от гоббледука с тыквенным акцентом, легендарной репы и ночных горшков-компаньонов, магическое сообщество пришло к самому логичному для обывателей выводу - гоблины Ранрока напали на Хогвартс просто потому, что они злобные нелюди, - как и предсказывал Клоптон. С тех пор прошло семнадцать лет, но воспоминания об этой великой афере гениального дезинформатора развеселили Ли даже сейчас. На лице обычно крайне сдержанного профессора появилась лукавая, задумчивая улыбка, и со встречными студентами он поздоровался почти приятельски, заставив молодых волшебников удивленно оглядываться ему вслед. За лавкой Оливандера Корвин свернул направо, и вскоре узкий переулок вывел его к одноэтажному магазинчику «Оукс и Клоптон: редкости и диковинки». Вывеска безнадежно устарела. Роланд Оукс продал долю и ушел на покой, а его племянница, Аделаида Оукс, давно стала миссис Клоптон. Лайонел толкнул дверь; нежно звякнул дверной колокольчик. Уличный шум вместе с запахом печных труб остались снаружи, в лавке было тихо, пахло книгами, тканью, пылью и сушенными травами. За прилавком, почти полностью скрытая горой свёртков и рулонов обёрточной бумаги, стояла домовая эльфийка Пенни*. Она была совершенно седой и носила не традиционную наволочку, а аккуратный передник с вышитой монограммой «О&К» — Аделаида освободила ее несколько лет назад. Длинные уши Пенни мелко подрагивали, когда она, ловко орудуя бечёвкой, заворачивала в коричневую грубую бумагу какой-то пузатый флакон. Прямо на полу, растянувшись на животе посреди вороха точно таких же бумажных обрезков, устроилась младшая дочь Клоптонов, семилетняя Эдвина. Кусочек ярко-желтого мелка в её испачканных пальцах выводил на бумаге нечто размашистое и хвостатое. Двое старших детей Эверетта — не по годам умная, ироничная Вильгельмина и отчаянный авантюрист Эмерик — уже вовсю хозяйничали в башне Рейвенкло. А вот насчет маленькой Эви ни у кого из родных не было ни малейших сомнений: ошеломляюще-искренняя, неудержимо-дружелюбная и не имеющая никакого представления о личных границах, эта девочка была рождена для Хаффлпаффа. Лайонел, который легко находил общий язык со старшими благодаря их понятной, чисто рейвенкловской логике, перед младшей пасовал абсолютно. Корвину порой казалось, что иметь дело с гоблинами Ранрока было куда проще, чем с этой очаровательной малышкой. Главной её боевой способностью - и главным кошмаром Ли, - было неистребимое желание обниматься. - Дядя Ли! - оглушительный, полный чистейшего восторга визг заставил профессора Корвина вздрогнуть. Восхищенно вопящий кружевной снаряд оторвался от пола и с разбегу, ласточкой, бросился вперед. Лайонел, чье тело из-за старых шрамов инстинктивно протестовало против любых непрошенных прикосновений, на мгновение оцепенел и с трудом успел подхватить прыгнувшую на него девчонку. Эдвина, ничуть не смущенная его заметной скованностью, крепко обняла его за шею и звонко чмокнула в щеку, окончательно уронив замкнутого профессора в осадок. И в следующую же секунду, весело болтая ногами в воздухе, принялась трещать о каких-то невероятно важных новостях из жизни нарисованных существ. Кое-как вернув себе ментальное равновесие, Лайонел бережно поставил маленькую болтушку обратно на пол и перевел взгляд на эльфийку: - Привет, Пенни. Где Эверетт? - Доброе утро, профессор Корвин, сэр, - не отрываясь от работы, домовая эльфийка почтительно склонила голову. – Хозяин… То есть, мистер Клоптон, сэр, в подсобке, сэр. Пенни сейчас позовет хозяина… то есть, мистера Клоптона… - Не надо, я сам его найду! – отрезал Ли, ловким маневром ветерана отступая к двери подсобки и одновременно всем лицом демонстрируя младшей мисс Клоптон восторг перед нарисованным драконом по имени сэр Винтингдульфус. На подсобку, как оказалось, были наложены приглушающие чары. Стоило перешагнуть порог и закрыть дверь, как обиженный детский вопль «Дядя Ли, ты не дослушал!» резко затих. Зато рядом зазвучал исполненный негодования голос миссис Клоптон: - Эверетт, ты мог бы перед покупкой посоветоваться со мной! Здесь было заметно темнее и пахло каким-то едким зельем - не то отбеливателем для мантий, не то очередным экспериментальным составом, «который точно сработает». Повсюду царил хаос — но хаос организованный и по-своему почти уютный. Вдоль стен тянулись стеллажи, уставленные коробками, банками, склянками и ящиками со странными надписями вроде «Не кантовать - проклято», «Сомнительно, но работает» и «Открывать строго левой рукой в полнолуние». На приоткрытой дверце стенного шкафа висела табличка с заклинанием от пикси - но само заклинание было зачёркнуто, и снизу приписано: «Не помогает. Пробуем дымовую смесь № 4 по 10 капель утром и вечером». В углу, на крышке огромного сундука, вросшего в пол еще во времена Основателей, красовалось чучело диковинной твари, похожей одновременно на крокодила и крота. Над сундуком висела связка сушёных летучих мышей, притворявшихся сушеными летучими мышами, но на самом деле, кажется, бывших особой породой ручных фей. Аделаида Клоптон, в девичестве Оукс, страшная и прекрасная в гневе, как богиня Морриган, стояла в центре комнаты, уперев руки в бока. Эверрет, сильно растолстевший и уже начавший лысеть, явно старался держаться храбрецом, но столь же явно терял присутствие духа под напором супруги. Когда Ли вошел, оба они замолчали и разом обернулись к незваному гостю, но, увидев всего лишь старого друга семьи, вернулись к драматичной дискуссии. - Как ты себе это представляешь, Адди? – воскликнул Клоптон. – Как, по-твоему, я должен был с тобой посоветоваться? Срочно вернуться сюда из Лондона?! Думаешь, конкуренты стали бы меня ждать?! - Конкуренты?! – Аделаида патетически расхохоталась. – Целая очередь желающих купить жабу за двадцать галлеонов, да?! - Это не жаба, Адди! – Эверетт поднял на вытянутых руках аляповато разукрашенную стразами клетку. – Это мадам Мария Хильдебурга дель Соль-и-Кабрерас де Пуазон де Рильон де Вонпанси-Василевская! Оперная прима! Наследная графиня! Трехсотлетний маледиктус в седьмом поколении! Действительно – в клетке на темной от плесени плюшевой подушке сидела крупная жаба. Насколько Ли мог рассмотреть в неярком свете, в ней не было ничего необычного, кроме размеров и очень выразительной морды. Казалось, мадам Хильдебурга де Вонпанси-Василевская была одновременно до полусмерти испугана и страшно оскорблена происходящим. Эверетт эмоционально потряс клеткой, желая лишний раз продемонстрировать супруге значимость покупки, и жабьи глаза страдальчески закатились, как будто мадам собиралась вот-вот упасть в обморок. - Я могу хоть сейчас продать ее за сотню галлеонов Блэкам или Малфоям или любому другому богатому семейству, - заявил Клоптон. – Мы получим эти жалкие гроши сразу же, но, Адди, подумай! Это же уникальный шанс исследовать природу маледиктуса и разработать контрзаклятие! Мы запатентуем его и войдем в историю магии! - Если ее невозможно превратить обратно, с чего ты взял, что это маледиктус? – язвительно поинтересовалась Аделаида. - С того, что… Нет, это решительно невыносимо! Ли, скажи ей! - Ли, скажи ему! - Эээ… - сказал Ли. Миссис Клоптон вымученно закатила глаза и хлопнула себя ладонью по лбу. - Эверетт, это обычная жаба, - сказал она. – Мерлина ради, не мучай ее, а выпусти в пруд за «Кабаньей головой»… Да простят нас Основатели, двадцать галлеонов книззлу под хвост!.. - Мама, папа, дядя Ли! – дверь в подсобку с грохотом распахнулась и на пороге возникла Эдвина с огромным, больше нее самой, куском оберточной бумаги, изрисованным желтым мелком. – Хотите, я расскажу вам про сэра Винтингдульфуса? Не дожидаясь согласия слушателей, маленькая сказительница начала историю, при этом неловко сунув рисунок прямо в лицо своему отцу. Это оказалось последней каплей. Издав нечленораздельный вопль, Эверетт одной рукой прижал к себе клетку с мадам де Вонпанси, другой – подхватил свою шляпу-котелок и бросился к дверям: - Эдвина, тебе было сказано: не входить! Нет, это совершенно невыносимо! Никто, никто меня не слушает! Никаких амбициозных целей! Никаких планов на будущее! Живем одним днем, как последние магглы! А детей ты – ты, Адди, я с самого начала был против! – разбаловала до невозможного состояния! Я так не могу! С меня хватит! Я сейчас пойду и… - Ты пойдешь и выпустишь свою жабу в пруд, Эверетт, - Аделаида гневно сверкала глазами, но в присутствии ребенка сдерживалась. – Потом вы с Ли выпьете по кружке сливочного пива в «Трех метлах», а на обратном пути ты заглянешь к миссис Скросби и заберешь у нее миску от пудинга, который ты вчера ей от меня передал. Понял? Ли, проследи, чтобы он все сделал… - последний раз метнув на мужа гневный взгляд, миссис Клоптон повернулась к дочери и сдавленно-нежным голоском проворковала: - Да, моя хорошая, расскажи мне про сэра… как там его?

   *    *    *

Эверетт вылетел на улицу из лавки, хлопнув дверью. Лицо и воротник его были густо измазаны желтым мелом – следствие прямого столкновения с драконом сэром Винтингдульфусом. Мадам Хильдебурга в клетке сидела в трансе, не шевелясь – возможно, все-таки потеряла сознание от избытка чувств. Несколько секунд спустя, вежливо попрощавшись с миссис Клоптон и мисс Клоптон, в переулок вышел и Корвин – и зажмурился от яркого солнечного света. Эверетт вручил ему бесценную жабу, а сам водрузил на голову котелок, достал палочку и принялся яростно очищать лицо и воротник от мела. - Клятая ежедневная рутина душит все, - пожаловался он другу, - мечты, увлечения, амбиции… страсть. Тебе повезло, что у тебя есть настоящая высокая миссия, которую у тебя не отнять. Хотя, что я говорю?! Если бы тебя угораздило жениться, зуб даю, вот что ты бы рано или поздно получил, - отойдя, на всякий случай, подальше от собственной лавки, Клоптон вскинул брови и надул губы и, передразнивая супругу, засипел тонким голоском: - «Лайонел, этот твой сгусток древней магии занял все подземелье, мне некуда поставить новый шкаф. Зачем тебе эти огромные кристаллические рыцари? Они тебе точно нужны?! А эти портреты древних старых хрычей – тоже?! О, мерлинова борода, ты везде устраиваешь склад ненужного хлама, прямо как тетушка Амброзия Хордер-Перксли, да в смысле, ты ее не помнишь, она же была у нас на свадьбе. И вообще, Лайонел, прежде чем спасать мир, помой за собой котел, я тебе не домовой эльф..». Клоптон хохотнул, ожидая, что друг подхватит шутку, но смех его оборвался на полуслове. Ли молчал. Добродушная, хоть и лукавая полуулыбка, с которой он покинул лавку, бесследно испарилась. Лицо превратилось в неподвижную каменную маску, а в глубине потемневших глаз промелькнула глухая, старая тоска. Если бы его угораздило жениться… Эверетт, поймал этот застывший, отсутствующий взгляд друга и мгновенно все понял. Веселое воодушевление сменилось виноватым сожалением. Клоптон шумно сглотнул и с преувеличенным любопытством огляделся по сторонам. Он хорошо знал, какой ценой Ли далось его нынешнее одиночество. - Гхм, я… прости, ляпнул не подумав, - пробормотал он. - Ничего страшного, - сухо ответил Ли. – Каждому свое. Он перехватил клетку с затихшей жабой поудобнее, и свободной рукой потянулся к плечу друга. Магический мел маленькой Эдвины оказался на редкость устойчивым к бытовым чарам, намертво въевшись в дорогую шерсть пальто. Ли спокойно, сосредоточенно и мягко принялся пальцами счищать желтые полосы с воротника Эверетта, аккуратно расправляя ткань, словно этот проклятый мел был сейчас единственным, что имело значение во всем мире. В тягостном молчании прошло несколько невыносимо-долгих минут, прежде, чем воротник и лицо Клоптона приобрели естественный оттенок, и старые друзья вместе с мадам де Вонпанси побрели узкими улочками Хогсмида. - Эверетт, - сказал, наконец, Ли. – Надо поговорить. Без лишних ушей. Сам-знаешь-о-чем. Клоптон бросил на него любопытный взгляд и молча кивнул. Дойдя до «Трех метел» они, не сговариваясь, свернули в сторону, и вскоре оказались в мрачном и грязном переулке, упиравшемся в порог «Кабаньей головы». Сперва Эверетт бросил свой котелок на стол у стены, но Ли выразительно кивнул на засаленный, утыканный дротиками портрет Фердинанда Пратта, висевший слишком близко, и друзья перебрались в противоположный угол таверны. Взяли себе огневиски. Клоптон окружил их заглушающими чарами – у отца трех детей в этом был огромный опыт, - и, наконец, спросил: - Что стряслось? Что-то изменилось в Хранилище? Объявился Себастьян? - Нет. Энн пропала. Клоптон удивленно поднял брови. Хотел что-то спросить, но передумал, и только лишь проронил: - Хм. Рассказывай. Ли рассказал – спокойно, почти равнодушно, разве что часто прикладываясь к огневиски, - о внезапном ночном визите Натсай, о её новой, пугающе весомой должности в Аврорате и, главное, о пустующей палате в больнице Святого Мунго. Эверетт слушал, не проронив ни единого слова и даже не прикасаясь к своему стакану. Взгляд Клоптона был намертво прикован к аляповатой клетке на столе, словно во всей Британии не было эксперта по кризисным ситуациям авторитетнее, чем мадам де Вонпанси. Сама же несчастная мадам, судя по выражению её пучеглазой морды, пребывала в глубочайшем экзистенциальном ужасе. То, как она переступала лапками по своей плюшевой подушке и едва заметно содрогалась, красноречиво говорило: ей, наследной графине и оперной приме, физически и духовно невыносимо было и это место, и это общество. Когда Ли замолчал, в их углу воцарилась тяжелая, звенящая тишина, которую едва пробивал глухой ропот завсегдатаев за пределами заглушающего барьера. Эверетт, наконец, оторвал взгляд от жабы, протянул руку к стакану и разом ополовинил его, даже не поморщившись. От его недавнего шутовства не осталось и следа. - Мерлиновы кальсоны, Ли... – вдруг тихо произнес он. – Если подумать, то… как же их обоих жаль! Энн и Себастьяна, я имею в виду. Лайонел вскинул на него удивленный взгляд – сам он давно привык думать о двойняшках Саллоу совершенно в другом русле, - и совсем помрачнел. - Если подумать, - веско заметил Ли, - то при определенном угле зрения можно пожалеть даже Ранрока. - Но это же другое! - живо откликнулся Эверетт, и тут же сам себе возразил: - Хотя… Мерлин его знает, почему другое. Мы и сами не очень-то красиво поступали с гоблинами, если вспомнить историю… Впрочем, сейчас не об этом. Давай к делу. Правильно ли я понял: ты хочешь выследить Себастьяна раньше, чем до него доберется Натсай? Ли медленно кивнул, катая в ладонях гранёный стакан, уже почти пустой: - Если она потащит его в допросную аврората, Репа Пенелопы Пуффендуй нам не поможет. Кроме гоблинских документов, Саллоу кое-что видел своими глазами. - Хранилище? - Эверетт подался вперед, понижая голос до шепота, несмотря на чары Заглушения. - Нет. Воспоминания самой Исидоры, - Корвин помолчал. - И… не только. - А что еще? Тишина за их столом стала вдруг очень плотной, очень вязкой. Снаружи, за пределами заглушающего барьера, кто-то хрипло рассмеялся, и смех этот прозвучал глухо, будто с другого конца длинного туннеля. Мадам де Вонпанси в клетке переступила лапками по плюшевой подушке и замерла, словно тоже ждала ответа. - Эверетт, - когда Лайонел, наконец, заговорил, его голос звучал даже слишком спокойно, - если бы ты узнал, что двадцать лет назад трое пятикурсников скрыли убийство, совершенное с помощью непростительного заклятия?.. Что бы ты сделал? Клоптон заморгал. Медленно поднял брови. И несколько секунд смотрел на Ли с какой-то глупой неуверенной улыбкой - смотрел так, будто надеялся, что ослышался. - Мерлиновы кальсоны, Лайонел… - произнёс он тихо. - Ну, я бы… я… - он сглотнул. — Наверное, я спросил бы, кого и за что они убили. Хотя… - его голос дрогнул. —  Какие же могут быть причины для темной магии? Ох, Ли, но ведь ты - лично ты! - этого не делал?! Нет?! Корвин покачал головой: - Себастьян убил своего дядю Соломона. Авада Кедавра. Я, Оминис и Энн договорились молчать. Эверетт даже отодвинулся – спинка стула скрипнула. На его лице отразились недоверие, ужас и, наконец, брезгливость: - Ты хочешь сказать, что… с пятого курса… с нами учился практикующий темный маг? Убийца?! – Клоптон шумно сглотнул, достал платок и протер заблестевшую лысину. - Ли, как ты мог это скрыть?! О чем ты вообще думал?! А если бы Себастьян не остановился?.. Хотя кто сказал, что он остановился?! Святые Основатели, да мы, наверное, никогда не узнаем, что еще он успел натворить в школе… Ли, как ты мог?! - Соломон пытался нас убить, - огрызнулся Корвин. Это прозвучало резче, чем он хотел. Он сам не понимал, кого сейчас защищает - себя или Себастьяна. Может быть, обоих. Эверетт казался шокированным - эдаким нормальным, порядочным человеком, в чью картину мира все это никак не укладывалось, - чем вызывал глухую, унылую злобу. - Да, конечно, старик Саллоу не использовал непростительные заклятия, - с неприятной усмешкой согласился Ли. - Но думаешь, нам с Себастьяном от этого было легче?! Может быть, секундная вспышка Авады хотя бы менее мучительна, чем Бомбарда, прилетевшая тебе в грудь сразу после Конфринго и Глациуса?! Когда твое тело сначала сгорает заживо, потом замерзает до костей, а потом разлетается на куски?! Что, Клоптон, - он коротко засмеялся: - зеленые заклинания непростительные, потому что зеленые?! Эверетт выглядел так, словно его самого только что ударили Глациусом, Ступефаем, а потом еще и дубиной тролля по темечку. Он бледнел всё сильнее, всматриваясь в жёсткие, хищные морщины вокруг губ старого друга. Заметив в глубине зрачков Лайонела нечто такое, от чего по спине пробежал холод, Клоптон заставил себя озвучить страшную догадку: — Ли… а ты сам… случайно… не?.. Он осекся на полуслове, наткнувшись на тяжелый, прямой взгляд Корвина. Эверетт сглотнул скопившуюся горечь и замахал руками: — Ох, Мерлин… Лучше бы мне вообще не спрашивать об этом. Промолчи. Пожалуйста, промолчи. — Я выучил все три, — упрямо, с каким-то мрачным вызовом подтвердил Лайонел. — Все три непростительных. На всякий случай. Нет, я никогда не использовал их в деле, не смотри на меня так. Так уж вышло, что… нас никто не защищал, Эверетт. Только мы сами могли себе помочь, зато судить теперь всякий готов, - поймав себя на том, что оправдывается, Корвин осекся, сжал челюсти и секунду молчал, прежде, чем продолжить: - Я и сейчас не вижу принципиальной разницы, лишил ты разумное существо жизни темным проклятием или «разрешенным» министерским заклинанием. - Ты не видишь разницы, Ли, - голос Клоптона прозвучал странно: в нём больше не было ни страха, ни осуждения, только печаль. - И это ужасно. Он помолчал. Опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе. - Пойми правильно, я… я тебя не осуждаю. Ты был слишком юным, когда на тебя все это свалилось. Я ведь… признаться, я всю жизнь тебе завидовал. Твоей силе, твоей славе, этой твоей «особой миссии». И… - Эверетт запнулся и, набрав в грудь воздуха, наконец, признался: – И к Себастьяну я тебя в школе страшно ревновал. Всегда казалось, что тебе с ним интереснее, что вы двое как будто старше меня, понимаете что-то эдакое, до чего я не дорос… Святые основатели, теперь я понимаю… Вы за это дорого заплатили. Слишком дорого, так нельзя было… Мерлиновы кальсоны! Пятый курс! Вильгельмина, моя старшая дочка, твоя крестница - она сейчас на пятом курсе. Она совсем ребенок… Ли, скажи честно, ты бы хотел, чтобы Вилли использовала непростительные заклятия? Или кто-то из ее однокурсников? Ли, скажи, это ведь было бы… ненормально, правда? Лайонел застыл. Злое, холодное пламя, секунду назад горевшее в его глазах, дрогнуло и угасло. - Нет, - искренне признался он, опуская взгляд. - Нет, Эверетт. Не хотел бы. Ты прав, это было ненормально. Эверетт выдохнул — долгим, шумным выдохом, будто сбросил с плеч невидимый груз. Потом протянул руку через стол, накрыл ладонью запястье Ли и коротко сжал. - Значит, - сказал он, - ты прав. Надо найти Себастьяна раньше, чем его найдет Натсай. Она не поймет. Я и то с трудом понял, а она – ох, нет, она ни за что не поймет.

   *    *    *

Ли вернулся к себе, когда за высокими узкими окнами уже сгустилась густая чернильная тьма. Его личные комнаты в Хогвартсе разительно отличались от хогсмидского дома Клоптонов: добротная, массивная мебель красного дерева, идеальная чистота, простор и тишина, которую нарушал звук настенных часов. Эти комнаты больше походили на гостиничный номер, в котором постоялец задержался на пару десятилетий. Ни пейзажей на стенах, ни памятных сувениров, ни безделушек – ничего, что бы выглядело хоть сколько-то личным. Разве что еще один портрет Элеазара Фига – сейчас пустой, - и книги. Книги были везде - на полках, на столе, на подоконнике, стопками на полу, - и только они делали это место хоть сколько-нибудь обитаемым. Ли толкнул дверь, вошёл и, бросив пальто, шарф и большой, вкусно пахнущий выпечкой сверток прямо на пол, рухнул в кресло у камина. День у Клоптонов прошел хорошо, но выжал его до дна. Лайонел Корвин и сам-то по себе принадлежал к тем людям, которым необходим отдых даже после самого дружеского общения. К тому же, разговор в «Кабаньей голове» оставил после себя глухую, ноющую боль, как будто потревожили старую рану. Признание, которое он таскал в себе двадцать лет, наконец-то было высказано вслух, и от этого не стало легче - скорее наоборот, он чувствовал себя так, будто у него забрали последние спасительные иллюзии. А после – о, после на этой усталости и опустошенности успела попрыгать Эдвина с её неукротимой любовью к «дяде Ли», и теперь он просто хотел тишины. Просто тишины… и, пожалуй. кофе. С негромким хлопком в комнате материализовалась Нарфи. Она щелкнула пальцами, разжигая огонь в камине, и левитировала на столик поднос с печеньем. И вдруг замерла. Её огромные уши хищно дрогнули. Домовая эльфийка подозрительно принюхалась, крадучись, подошла к брошенному на пол пальто, порылась в его складках и, наконец, извлекла сверток с пирогом миссис Клоптон. На её морщинистой мордочке отразилась глубочайшее потрясение и обида, словно Ли вознамерился убить ее Авадой или хуже того – прогнать на свободу. - Хозяин Лайонел принес… чужую еду? - трагически пискнула Нарфи, хватаясь длинными пальцами за грудки своей ливреи. - Нарфи плохо готовит для хозяина Лайонела?! - Это угощение от миссис Клоптон. Не начинай, — вяло отмахнулся Ли. – Кстати, она просила вернуть ей миску. Эльфийка горестно всхлипнула, подошла вплотную к креслу и принялась настойчиво дергать профессора за рукава рубашки. - Хозяин должен снять уличную одежду! Хозяин принес на себе магический мел, пыль и запах других домовых эльфов! Хозяин заболеет, если будет ходить в чужие дома и есть чужую еду, как заболел хозяин Лливелин, после того, как его держали в мерзком Министерстве… - Нарфи, перестань, итак тошно. Кофе свари. Нарфи не могла не подчиниться прямому приказу, но продолжала горестно бормотать себе под нос, громыхая туркой: - Глупые замковые оборванцы снова мешали Нарфи на кухне... Снова лезли убираться в классе Теории Магии хозяина Лайонела... Нарфи всегда сама служила благородной семье Корвинов! Старый хозяин Лливелин никогда не ходил по чужим домам и не ел пирогов дурацкой миссис Клоптон! С тех пор, как старый хозяин Лливелин умер, и Нарфи пришлось переехать в Хогвартс к молодому хозяину Лайонелу, Нарфи стала не нужна… Она громко шмыгнула носом, готовая разрыдаться в голос. Ли со вздохом стянул очки и потер переносицу. - Ну всё, Нарфи, полно, - его голос прозвучал устало, но неожиданно ласково: – Ты… ты мне очень нужна. Не знаю, что бы я без тебя делал. Замковые домовики отвратительно готовят, да и миссис Клоптон не лучше. Эти слова подействовали безотказно. Эльфийка утерла слезы концом своих длинных ушей, преданно заглянула Ли в глаза и просияла. - Хозяин Лайонел слишком добр к Нарфи! - елейным голоском пропела она. - Нарфи старается. Нарфи делает всё-всё, как велел хозяин! Нарфи ничего не сказала той злой страшной женщине из Аврората!.. Кофе для хозяина Лайонела готов. Можно, Нарфи выбросит мерзкий пирог миссис Клоптон в окно? Ли, уже потянувшийся за чашкой кофе, замер. Пальцы зависли в дюйме от тонкого фарфора. - Подожди. Какая еще… злая женщина? - очень ровным, лишенным интонаций голосом переспросил он. - Ужасная, ненавистная Натсай Онай! – злорадно провозгласила эльфийка. - Она стучала в дверь, пока хозяин был в Хогсмиде. Очень громко стучала! Искала хозяина, кричала про какое-то очень срочное дело. Спрашивала, куда ушел хозяин Лайонел, требовала немедленно послать сову! Ли медленно выпрямился в кресле. После вчерашнего визита Натсай, он строго-настрого, под угрозой выдачи одежды, запретил Нарфи с ней разговаривать. Эльфийка была слишком болтлива, слишком глупа и не умела врать — она могла выболтать Натти любую деталь его расписания или привычек. - И что ты сделала? - тихо спросил Корвин. - Нарфи умная! Нарфи помнит приказы! - эльфийка важно задрала нос. - Хозяин строго велел Нарфи никогда с ней не разговаривать и ничего для нее не делать. Поэтому Нарфи отказалась посылать сову! И не сказала, что хозяин пьет сливочное пиво у мистера Клоптона! Нарфи просто закрыла перед ней дверь! Лайонел прикрыл глаза, чувствуя, как приятная домашняя усталость, обретенная было в кресле у камина, медленно испаряется, уступая место паранойе. - И где же она теперь? - Страшная женщина страшно ругалась за дверью, - эльфийка поежилась. - Сказала, что вернется через час, и если хозяина Лайонела Корвина еще не будет дома, она найдет способ развязать бедной Нарфи язык. После этого ненавистная Натсай Онай ушла. И больше не возвращалась. - Когда это было, Нарфи? - Еще до обеда. Ли молча поднялся из кресла, подошел к окну. В чернильной тьме за стеклами он видел только свое отражение и дальние огоньки на склонах гор – кажется, Араншир или станция «Хогсмид». Над долиной Хогвартса стояла глубокая ночь. - Она точно не возвращалась? – уточнил Корвин и, получив многословный утвердительный ответ, задумчиво прошептал: - Странно... Хотя?.. Нет, все-таки странно. * - в этой реальности квест "Свое дело" прошел Эверетт Клоптон, а денег на покупку лавки дал Роланд Оукс.