Tea for the lost

В тоннеле было темно. Не просто «нет света» – а давящая, густая темнота, которая обволакивала плечи, лезла в глаза, заставляла дышать чаще. Единственным источником света оказалась странная трава, растущая прямо из стен и пола. Она реагировала на прикосновение: стоило задеть – и вспыхивала мягким зеленоватым свечением, а через пару секунд снова угасала, будто её никогда и не было. Чонгуку ужасно хотелось рассмотреть её поближе. Протянуть руку, провести пальцами по этим светящимся стеблям, увидеть, как вспыхивает огонёк прямо под ладонью. Но Юнги упорно тянул его за собой, не давая остановиться ни на секунду. – Хён, может, чуть медленнее? – выдохнул Чонгук, но ответа не получил. Юнги шёл быстро. Слишком быстро. Почти бежал, сжимая руку друга так сильно, что Чонгук начал чувствовать, как немеют пальцы. Его плечи были напряжены, дыхание сбивалось, а взгляд метался по стенкам тоннеля, будто он искал что-то или кого-то. Ему было некомфортно. Нет, не так. Ему было жутко в этом пространстве. Оно давило. Оно было слишком узким, слишком низким, слишком… живым. Казалось, стены движутся. Казалось, они смотрят. Казалось, сам этот проход сканирует их, считывает каждую эмоцию, каждую дрожь в коленях. Интуиция выла: «Убирайся отсюда, быстро, бегом!». Поэтому он ускорялся, снова и снова. Чонгук чувствовал это напряжение, но старался не отставать. Его длинные уши нервно дёргались, улавливая звуки, которых не должно было быть в пустом тоннеле: шёпот, голоса. Сначала далёкие, едва различимые, а потом всё ближе, будто кто-то шёл прямо за ними. «...Сюда... иди сюда...» Он резко обернулся. Никого. Только темнота и редкие вспышки угасающей травы. Чонгук сглотнул. Он слышал их отчётливо. Знакомые интонации, хотя слов разобрать не мог. Ему казалось, что голоса зовут его по имени, или нет? Может, просто кажется? Может, это эхо их собственных шагов? Он не сказал Юнги. Ни слова. Потому что если признаться, что в голову лезут голоса, хён точно запаникует. А паника в этих стенах – роскошь, которую они не могли себе позволить. – Всё нормально? – бросил Юнги через плечо, заметив, что Чонгук оглядывается. – Да, – голос звучал ровнее, чем ощущения. – Просто... показалось. Юнги не поверил. Это было видно по тому, как дёрнулась его челюсть. Но он не стал спрашивать дальше, только крепче сжал ладонь и прибавил шаг. Трава под ногами вспыхивала всё чаще – они бежали, сбивая её, и тоннель освещался на секунду, чтобы снова утонуть во тьме. Чонгук слышал голоса всё отчётливее: «Останься... побудь с нами...» Он зажмурился и ускорился следом за Юнги. Не оборачиваться. Не слушать. Просто бежать. Им казалось, что они идут вечность. Тоннель тянулся без конца и края, сворачивал, петлял, уходил вниз, потом снова вверх. Неужели не выберутся? Желание остановиться, присесть, отдохнуть становилось всё острее с каждым шагом. Ужасно хотелось спать... Или что-то заставляло их уснуть. Этот тягучий, приторный запах, который витал в воздухе, обволакивал сознание, выключал его, как выключают свет. У Юнги глаза слипались всё чаще. Он моргал, тряс головой, пытался не поддаться этому расслабляющему, вязкому ощущению, но веки тяжелели с каждой секундой. Ноги начали заплетаться, он запинался о собственную походку, почти висел на друге, теряя контроль над телом. Чонгук сам будто отключался на пару секунд, а потом резко вздрагивал и держался дальше. До последнего. Он крепко поддерживал хёна, хотя его собственная голова шла кругом. Голоса в тоннеле с каждым шагом звучали всё настойчивее. Они просили остаться. Шептали, что здесь тепло, безопасно, можно просто лечь и закрыть глаза. И именно это пугало Чонгука больше всего. Если они просят остаться – значит, оставаться точно нельзя. Нет. Нужно дойти до конца, как бы трудно ни было. – Юнги... только не засыпай... я прошу, – сильный зевок разрезал фразу пополам. – ...тебя. Мне... мне тоже тяжело. Сонный блондин уже почти ничего не соображал. Голос Чонгука доносился до него будто сквозь толщу воды – глухой, нереальный, далёкий. Он пытался выбраться из этого тёплого, душного омута, но запах лаванды – точно, лаванды, приторно-сладкой – не отпускал. «Мы в полной жопе. В огромной, жирной заднице», – успел подумать Юнги, прежде чем сознание снова поплыло. Чонгук периодически встряхивал его, чтобы хоть немного взбодрить. Но и его собственные движения становились всё медленнее, будто он пробирался сквозь густой сироп. Реальность размывалась на глазах, теряла чёткость, превращалась в акварельное пятно. А потом голоса пропали. Резко. Без предупреждения. Будто сами уснули. Чонгук вздрогнул так сильно, что едва не выпустил хёна из рук. Тишина навалилась на плечи свинцовой тяжестью. Ощущение было точь-в-точь как в том лесу, когда за ними шли те два громилы. Паршиво. До жути паршиво. Он осторожно обернулся, вглядываясь в черноту. Ничего. Только тьма, и стены, и редкие вспышки затухающей травы. Чонгук уже хотел облегчённо выдохнуть, как впереди послышался шум. Громкий. Гулкий. Для их миниатюрного размера – просто оглушительный. Храп. Юнги рядом встрепенулся, словно его окатили ледяной водой. Запах резко сменился: сладкая лаванда исчезла, уступив место чему-то затхлому, гнилостному, отдающему кислятиной. Его едва не стошнило, но он сдержался, зажав рот ладонью. Они переглянулись. В глазах обоих читалась одна и та же паника. Только не это… Тут же Чонгук наступил во что-то. Нога погрузилась в холодную, склизкую лужу с чавкающим звуком. Он вмиг покрылся мурашками, холодный пот выступил на спине. Смотреть вниз он не стал. Даже думать не хотелось, что это могло быть. Кровь. Или что-то похуже. Они замедлились, стараясь дышать как можно тише. Даже вдохи стали поверхностными, почти беззвучными. Храп звучал всё ближе – то ли тварь приближалась во сне, то ли им просто казалось от страха. Он становился всё больше. Заполнял грудную клетку, сжимал горло, не давал сделать полный вдох. В какой-то момент дурацкая трава – на свою беду или на их счастье – подсветила пространство. Зеленоватая вспышка выхватила из темноты углубление сбоку, прямо в стене, и то, что в нём находилось. Мышь. Огромная. Просто чудовищных размеров – для них сейчас она казалась великаном, монстром из кошмаров. Лысая, с серой морщинистой кожей, покрытой царапинами и кровоподтёками, будто кто-то долго и жестоко её мучил. Она спала, свернувшись клубком в своей норе, а в лапах держала кость –ещё не до конца обглоданную, с остатками чего-то тёмного и влажного. Чонгук резко отскочил, не в силах сдержать движения, и в тот же миг сжал Юнги в объятиях – инстинктивно, крепко, почти до боли. Его руки дрожали. «Пиздец», – пронеслось в голове у старшего. Не вслух. Он даже шептать боялся. Они стояли, не дыша, вжавшись друг в друга, и смотрели на спящую тварь, боясь пошевелиться. Сердце Чонгука колотилось где-то в горле. Юнги чувствовал, как трясётся его друг, и сам едва сдерживал дрожь в коленях. «Только бы не проснулась». Остановка стала их роковой ошибкой. В тот момент, когда они сорвались с места в стремительном, почти животном бегстве, Чонгук заметил это краем глаза. Трава больше не вспыхивала под ногами. Она не зажигалась заново. Она только медленно, неумолимо потухала прямо за ними, поглощая темнотой каждый их след. Зелёные огоньки умирали один за другим. И тут до парней наконец дошло, почему нельзя было останавливаться. Почему Чешир сжал челюсть и сказал: «Не останавливайтесь», так будто от этого зависела жизнь. Потому что трава – это не просто свет. Это защита. А может быть и клетка. Но кто бы знал?! Подробности им подкинуть не успели. Поэтому они знатно, по-крупному облажались. Чонгук почему-то понимал: как только погаснет последний огонёк – мышь проснётся. Просто чувствовал это каждой клеткой своего кроличьего тела. И начнётся охота. На них. А они без оружия, в тесном пространстве, в логове чудовища. Шансов – ноль. Им остаётся только одно: выбраться наружу как можно скорее. Бежать. Не останавливаться? Но они и так тут уже так долго плутали. Где-то есть подвох. Только какой?! Чонгук не успел даже додумать эту мысль до конца, как они услышали этот звук. Писк – оглушительный, неприятный, на грани ультразвука. Для их миниатюрного размера он звучал как рычание больного, голодного зверя. Уши Чонгука пронзила острая боль, и он непроизвольно зажмурился, продолжая бежать. Они ускорились, настолько, насколько могли. Ноги горели огнём, лёгкие разрывались. Топот лап уже слышался вдалеке за спиной – тяжёлый, чавкающий, неумолимо приближающийся. Она уже знала: еда готова к употреблению. – Блядь, где этот ебучий выход?! – Юнги уже плевать было на тишину. Эмоции лились через край, голос срывался на хрип. – Может, убить её?! – Чем?! – Чонгук почти выкрикнул это, хотя следовало бы молчать. – Тут так темно, что мы даже палку не найдём. Она нас только быстрее нагонит. Он начал упорно думать. Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались. Умирать он не собирался. Не сегодня. Не здесь. Не в этой вонючей норе. Позади слышалось копошение – земля летела из-под когтей, стена дрожала. Иногда звуки прекращались, будто она останавливалась и прислушивалась. «Видимо, обнюхивает местность», – мелькнуло в голове у Чонгука. Идея пришла внезапно. Совершенно безумная, странная, неправильная. Но откуда-то из глубины, из самой его кроличьей сути, поднималось твёрдое, холодное знание: это сработает. Чонгук почти отбросил эту мысль. Бред. Отчаяние. Ему просто страшно, вот он и цепляется за любую соломинку. Не может этот мир подчиняться силе разума. Но знание никуда не ушло. Оно осталось там, под рёбрами, тихое и уверенное. Другой идеи всё равно не было. – Хён, ты же Алиса. – Он уже постепенно задыхался от долгого бега в темноте. – Мне это ни о чём не говорит, Гуки. – Юнги хотел посмотреть ему в глаза, но видно было ровным счётом ничего. Только темнота. Только холод. Только чужая рука в своей. – Это глупо и рискованно, но, чёрт... Сильная встряска уронила их на землю. Мышь прорывала новый ход где-то совсем рядом. Они мгновенно поднялись, перемазанные в грязи, и двинулись дальше, спотыкаясь и падая. – Твои мысли, Юнги! – Чонгук резко остановился, утягивая друга за собой. – Материализуй их! Попробуй представить выход! Дверь! Что угодно! Юнги хотел возмутиться, но сначала надо было отдышаться. Они прислонились к земляной стене, судорожно хватая ртами воздух, и мышь, скорее всего, засекла этот шум. Тряска не прекращалась. Стены дрожали, земля сыпалась сверху. – Идея – полное говно, – прохрипел Юнги, но всё равно развернулся к стене и положил на неё дрожащие ладони. – Просто представь, что открываешь дверь. Подробно. Какая она? Сконцентрируйся только на ней. – Голос Чонгука срывался на визг, но он старался говорить ровно. Дрожащая ладонь нащупала плечо друга, сжала для поддержки. «Господи, спаси и сохрани», – пронеслось где-то на подкорке, коротко, как выдох. Чонгук уже ощущал приближение твари. Воздух стал густым, тяжёлым. Он зажмурился – хотя в полной темноте в этом не было никакого смысла. Просто хотелось верить, что этот безумный план сработает. Потому что, если они даже не попытаются, у него потом не будет мыслей: «А что, если бы мы попробовали?». А если она их всё-таки сожрёт... хотя бы попытались. Пока Юнги копался в своей голове, пытаясь представить дверь, Чонгук уже заслонил собой хёна. Он стоял на дрожащих ногах и смотрел в темноту, откуда должно было появиться чудовище. И вот она была уже здесь. Всеми клетками тела он ощущал чужое присутствие. Сначала запах – гнилой, кислый – ударил в нос с такой силой, что Чонгука едва не стошнило. Потом горячее, влажное дыхание коснулось его лица. Мышь медленно приближалась. Он не видел, но представлял: морщинистая серая кожа, слепые белые глаза, длинные усы, которые щекотали щёки. Она тщательно обнюхивала его, водя носом туда-сюда. Кажется, на него даже капнула её слюна. Тёплая. Липкая. Чонгук хотел плакать, но даже этого не мог. В горле застрял ком, руки превратились в ледышки. Мышь дышала и рычала в этой непроглядной темноте – низко, протяжно, с наслаждением. Он вспоминал все молитвы, которые когда-либо слышал, хотя верующим не был никогда. Юнги за спиной паниковал и матерился сквозь зубы. Чонгук слышал его сбивчивое дыхание. «Всё», – подумал Чонгук. – «Сейчас умрём». Тварь уже поднесла когтистую лапу к его шее. Чонгук почувствовал лёгкое жжение – коготь скользнул по коже, оставляя царапину. И в этот момент темнота исчезла. Они летели вниз, стремительно, с ускоряющимся сердцем, в холодный, режущий воздух. Чонгук успел обернуться в падении и увидеть: позади них, высоко-высоко, в стволе огромного дерева зияла чёрная дыра – выход из мышиной норы, из этого кошмара. А внизу, всё ближе и ближе, приближалась земля и сухие, колючие ветки, за которые они цеплялись. – Держись! – закричал Юнги, но его голос утонул в свисте ветра. Чонгук успел среагировать раньше, чем подумал. Его рука сама метнулась в сторону, пальцы вцепились в первую попавшуюся ветку – толстую, шершавую, покрытую сухой корой. Рывок. Боль в плече. И он повис, раскачиваясь на высоте пары метров над землёй. – Хён! – прохрипел он, протягивая свободную руку вверх. Юнги летел прямо над ним. Их взгляды встретились на долю секунды, и Чонгук увидел в глазах друга тот же страх, что терзал его самого. Но он не успел испугаться – тело сработало быстрее. Он схватил Юнги за запястье. Крепко, почти до хруста костей. – Не отпускай! – крикнул Юнги, повисая на его руке. Чонгук и сам это понимал. Ветка противно скрипнула под тяжестью двоих, но, благо, они были крошечными, и она выдержала. Пальцы Чонгука онемели, мышцы горели огнём, но он держал. Из последних сил. Стиснув зубы до скрипа. – Подтягивайся! – скомандовал Юнги, пытаясь схватиться за ветку второй рукой и найти опору ногами. Чонгук застонал от напряжения, но на чал раскачиваться, помогая старшему забраться. С каждым движением ветка жалобно скрипела, с неё сыпалась труха и кусочки сухой коры. – Давай, давай... – шептал Чонгук, сам не зная, кому это адресовано. Юнги подтянулся. Его локоть зацепился за ветку, потом второй, и вот он уже сидел на ней верхом, тяжело дыша и держась за ствол дрожащими руками. – Чонгук, теперь ты, – выдохнул он и протянул руку вниз. Кролик уже сам карабкался, цепляясь за кору, отталкиваясь ногами от воздуха. Он схватил ладонь Юнги, почувствовал, как та сжимает его запястье в ответ, и через пару мгновений они уже сидели рядом – на ветке, высоко над землёй, оба дрожащие, мокрые от пота, с бешено колотящимися сердцами. Они смотрели вниз. Там, на земле, валялись сухие листья и гнилые плоды. Мыши нигде не было видно. Она осталась там, в норе. – Ты как? – выдохнул Юнги, не отпуская руку друга. – Живой, – прошептал Чонгук. – Кажется. Они сидели так несколько минут – молча, тяжело дыша, приходя в себя после бега, после падения, после близкой смерти. Ветка слегка покачивалась под ними, но они держались друг за друга, боясь пошевелиться. Пространство вокруг них было серым. Чонгук даже не мог сказать, в какое время суток они в итоге попали. Светло? Темно? И то, и другое смешалось в одно бесконечное, тягучее «никак». «Не ночь – и слава богу», – пронеслось в голове. Почему-то он почувствовал, что это станет их преследующим кредо. Их маленькой, глупой молитвой. Небо заволокло низкими серыми тучами. Они висели тяжело, почти касаясь крон деревьев, будто вот-вот рухнут. Вокруг – ни одной живой травинки, только засохшие кусты, когда-то бывшие розами. Сейчас они тянулись вверх, огромные, как деревья, а их почерневшие бутоны напоминали сжатые кулаки, застывшие в последнем жесте. В воздухе медленно кружилась пыль – мелкая, серая, безжизненная. Остатки пространства, которое давно забыло, что такое цвет. Сами они до сих пор сидели на толстой сухой ветке, вцепившись в неё холодными пальцами. Грязные, растрёпанные, с уже порванной одеждой. До земли было недалеко – несколько метров, которые для их крошечного размера казались пропастью. Но они хотя бы не упали. На вид было плевать. Главное – всё-таки живы. И не потеряли друг друга. Где-то внутри Чонгука щёлкнуло. Словно что-то, что он сжимал всю дорогу, наконец отпустило. И он разрыдался. Надрывно, громко, без попытки сдержаться. Слёзы крупными каплями текли по щекам, смешиваясь с пылью и грязью. Он смотрел на Юнги и не мог остановиться. Даже не понимал, почему плачет. Потому что выжили? Или потому что испугался, что умрут? А может, просто потому, что всё закончилось – и напряжение, которое он носил в груди последние часы, наконец вырвалось наружу неконтролируемым, жалким, человеческим всхлипом. Юнги смотрел на него и ничего не говорил. Видеть такого разбитого друга было тяжело, больно, до ломоты в грудной клетке. Юнги не был каменным – он просто умел держать лицо, пока внутри всё кипело. Но сейчас, глядя на Чонгука, на его дрожащие плечи и мокрые щёки, он тоже сломался. Скупая слеза медленно стекла по его щеке. Одна. Он даже не вытер её, потому что он тоже человек, который до смерти был напуган. Напуган тем, что в какой-то миг они могли потерять всё, а у них ещё даже не успело толком начаться. Они сидели на ветке, среди мёртвых гигантских роз, и молчали. Ветер шевелил пыль, и она взлетала вверх мелкими вихрями, кружилась вокруг них, будто пыталась утешить. Чонгук плакал. Юнги смотрел в сторону и позволял себе просто быть – без слов, без действий, без попытки всё контролировать. Снова за долгое время они не бежали, не прятались, не пытались выжить. Просто были живы. И этого было достаточно.