Синдром отмены

Три дня Исаги не отвечал на звонки. Три дня не выходил из квартиры. Три дня прокручивал в голове ту ночь в подвале — как заезженную пластинку, с которой не можешь свести иглу, даже когда музыка превращается в скрежет. Кайзер не писал. Не звонил. Исчез — будто и не было никакой таблетки, никакого дивана, никаких пальцев, которые стирали влагу с его щеки. Исаги ненавидел его за это молчание. Ненавидел с такой силой, что сводило челюсть. Он сжимал телефон до побелевших костяшек, смотрел на пустой экран и повторял себе: «Плевать. Мне плевать». Но тело не врало. Тело требовало. В груди поселилось что-то тупое, ноющее — как зубная боль, которую глушишь анальгетиками, но она всё равно пробивается, стоит лекарству выдохнуться. Ломка. Самая настоящая. Хотя он даже не знал, на что именно подсел — на таблетку, на прикосновения, на голос с хрипотцой, на ощущение, что он кому-то нужен. Хотя бы как вещь. На третий день он сорвался. Набрал номер сам. Гудки. Один. Два. Десять. Не ответил. Исаги швырнул телефон в стену. Тот ударился о бетон, экран пошёл трещинами, но не погас. Прочный, сволочь. Ещё через час пришло сообщение. Кайзер: Приезжай. Тот же адрес. Без опозданий. Без «привет». Без «скучал». Просто приказ. И Исаги сорвался с места так быстро, что забыл куртку, хотя за окном снова моросило и ветер пробирал до костей. --- Клуб встретил его тишиной. Ни музыки, ни танцующих, ни завсегдатаев с расширенными зрачками. Только тусклый свет аварийных ламп, пустые столы и барменша, которая лениво протирала стаканы и даже не подняла головы, когда он вошёл. — Он внизу, — бросила она. — Ждёт. Исаги спустился по лестнице. Ступени скрипели под ногами, и каждый скрип отдавался где-то в солнечном сплетении. Дверь в подвальную комнату была приоткрыта. Изнутри пахло табаком — тем самым, ментоловым, который он запомнил с первой встречи. Кайзер сидел на диване, закинув ногу на ногу. В одной руке — стакан с чем-то прозрачным, в другой — телефон, который он тут же отложил, когда Исаги переступил порог. Одет небрежно: чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажавшими начало татуировки. Волосы чуть влажные, будто он только что вышел из душа. И взгляд — холодный, оценивающий, с тенью того самого интереса, который Исаги одновременно ненавидел и жаждал. — Ты быстро, — сказал Кайзер. — Ты не отвечал на звонки. — Я был занят. — Чем? Кайзер чуть склонил голову, и на его губах мелькнула та самая не-улыбка. — Не тем, чем бы тебе хотелось. Исаги сжал кулаки. Внутри кипела злость — иррациональная, жгучая, совершенно несоразмерная ситуации. Он понимал, что ведёт себя как зависимый, которому не дали дозу. Но от понимания легче не становилось. — Зачем ты меня позвал? — У меня есть для тебя новое задание. — Мне плевать на задание. Кайзер медленно поставил стакан на столик. Поднялся. Подошёл ближе — вкрадчиво, неторопливо, как хищник, который знает, что жертва никуда не денется. Остановился в полушаге. Исаги чувствовал его запах — гель для душа, ментоловые сигареты, что-то ещё, тёплое, живое. От этого запаха у него перехватило дыхание. — Тебе не плевать, — сказал Кайзер тихо. — Ты прибежал сюда, забыв куртку, в дождь. Ты не спал. У тебя зрачки расширены. Ты в ломке, Исаги. — Не твоё дело. — Моё. — Кайзер вскинул руку и провёл пальцами по его скуле — почти так же, как в прошлый раз, но теперь движение было более собственническим. Подушечки пальцев скользнули вниз, к подбородку, приподняли лицо. — Ты принадлежишь мне. С той минуты, как проглотил таблетку. С той минуты, как подставился под меня. Разве не понял? Исаги должен был оттолкнуть его. Должен был сказать что-то резкое, колкое, защититься. Но вместо этого он стоял, замерев, чувствуя, как чужие пальцы гладят его кожу, и ненавидел себя за то, что не может пошевелиться. За то, что хочет большего. За то, что от одного прикосновения внутри всё скручивается в тугой узел. — Ты три дня молчал, — выдохнул он. — Ты тоже. — Я звонил. — Один раз. — Кайзер провёл большим пальцем по его нижней губе, чуть надавил, приоткрывая рот. — Один жалкий звонок. Ты думаешь, этого достаточно? Думаешь, я отвечу на каждый твой зов, как дрессированная собачка? Исаги дёрнулся — то ли от слов, то ли от прикосновения. Но Кайзер уже запустил пальцы в его волосы на затылке, сжал, потянул назад, вынуждая запрокинуть голову. Движение было грубым, резким — таким, от которого по позвоночнику побежали мурашки. — Ты ждал, — продолжал Кайзер, наклоняясь к самому уху. — Три дня ждал. Смотрел на телефон. Не мог жрать, не мог спать. Резал себя? Скажи честно. Резал? — Нет, — прохрипел Исаги. — Врёшь. — Нет. Я обещал Рео. Кайзер замер. На секунду пальцы в волосах ослабили хватку. Потом он тихо, почти неслышно выдохнул — не то смешок, не то вздох. — Сдержал обещание, — сказал он. — Удивительно. Может, у тебя ещё есть яйца. Он отпустил волосы, но не отстранился. Рука скользнула вниз — по плечу, по предплечью, к запястью. Пальцы обхватили его, как браслет, и большой палец лёг прямо на старые шрамы. Исаги вздрогнул от контакта с рубцовой тканью — она всё ещё была чувствительной, всё ещё отзывалась болью на любое давление. — Сколько их? — спросил Кайзер, глядя на его руку. — Я не считал. — Врёшь опять. — Больше тридцати. — Глубже десяти? — Да. Кайзер поднёс его запястье к губам. Медленно, не сводя с Исаги глаз, провёл языком по самому длинному шраму — белому, бугристому, который тянулся почти до локтя. Исаги задохнулся. Ощущение было таким острым, таким неправильным, что колени подкосились. Язык Кайзера был горячим, шершавым, и он не целовал — он пробовал. Как пробуют кровь. Как пробуют чужую боль. — Солёные, — сказал он, отрываясь. — Как море. Ты чувствуешь? Исаги не мог ответить. Горло перехватило. Он стоял, вцепившись свободной рукой в дверной косяк, и чувствовал, как мир сужается до одной точки — до этого языка, этих губ, этих пальцев, которые всё ещё держали его запястье. — Ты боишься, — произнёс Кайзер почти ласково. — И ты возбуждён. Не от меня. От того, что я делаю. От того, что тебе нравится, когда тебя имеют. Не в постели — вообще. По жизни. Тебе нравится быть вещью. Моей вещью. Правда? — Пошёл ты. — Обязательно. Но сначала — ты. Кайзер рванул его на себя. Столкновение вышло жёстким — грудь в грудь, бёдра в бёдра. Исаги вскрикнул, но звук потонул в чужом рте. Кайзер целовал его так, будто хотел выпить целиком — глубоко, мокро, сминая губы, прикусывая, зализывая. Его руки скользнули под футболку Исаги, прошлись по рёбрам, по выступающим позвонкам, сжали талию с такой силой, что останутся синяки. Плевать. Пусть остаются. Исаги отвечал так же жадно, так же зло, цепляясь за плечи Кайзера, впиваясь ногтями в ткань рубашки. Он хотел причинить боль в ответ — хоть какую-то, пусть даже царапинами, пусть даже синяками. Чтобы Кайзер тоже почувствовал. Чтобы не был таким неуязвимым. — Злой, — выдохнул Кайзер ему в губы, и в голосе послышалось удовлетворение. — Обожаю, когда ты злой. Теряешь контроль. Становишься настоящим. Они рухнули на диван — точнее, Кайзер толкнул его, и Исаги упал на спину, ударившись лопатками о подлокотник. Боль прострелила плечо, но он даже не поморщился. Кайзер навис сверху, упёршись коленом между его бёдер, и начал расстёгивать его джинсы — медленно, дразняще, глядя прямо в глаза. — Скажи, чего ты хочешь, — приказал он. — Тебя, — выдохнул Исаги, не узнавая собственный голос. — Как? — Грубо. Сильно. Чтобы забыть, как дышать. Кайзер ухмыльнулся — той самой ухмылкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Умница. Одежда полетела на пол. Исаги остался лежать под ним — обнажённый, уязвимый, с бешено колотящимся сердцем. Кайзер провёл ладонями по его груди, животу, бёдрам — изучая, запоминая, как карту местности. Его пальцы задерживались на каждой впадине, на каждом шраме — а их было много, слишком много для девятнадцати лет. Белые полосы на запястьях. Тонкие линии на внутренней стороне бёдер. Параллельные порезы на левом предплечье. И свежий, ещё розовый, на правом плече — тот самый, который он оставил в ночь перед первой встречей. Кайзер наклонился и коснулся губами самого свежего пореза. Не поцеловал — именно коснулся, едва ощутимо, как прикоснулся бы к лепестку. Исаги дёрнулся, зашипел — там всё ещё болело. Но Кайзер не отстранился. Он провёл языком по красной линии, собирая остатки запёкшейся крови, и Исаги застонал, вцепившись в его плечи. — Тише, — прошептал Кайзер. — Я только начал. Его руки двинулись ниже. Пальцы сомкнулись на бёдрах, развели их в стороны — грубо, без нежности, без вопросов. Исаги выгнулся навстречу, чувствуя, как стыд и возбуждение смешиваются в один жгучий коктейль. Он ненавидел себя за то, как сильно хотел этого. За то, как громко стонал, когда Кайзер касался его там, где никто не касался раньше. За то, как умолял — словами, взглядами, всем телом. Кайзер подготовил его быстро, почти небрежно, но даже эта небрежность была частью игры. Частью наказания. Частью награды. — Больно? — спросил он, входя. — Да, — выдохнул Исаги, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Хорошо. Больно — значит живой. Он начал двигаться — резко, глубоко, без ритма, без пощады. Исаги вскрикивал при каждом толчке, впивался ногтями в его спину, оставляя красные полосы на татуированной коже. Боль смешивалась с удовольствием, удовольствие — с унижением, унижение — с каким-то извращённым счастьем. Он чувствовал себя разбитым. Уничтоженным. И странно, невозможно полным — как будто Кайзер заполнял его не только телом, но и собой, своей тьмой, своей пустотой, которая идеально совпадала с его собственной. Кайзер наклонился, поймал губами его стон, проглотил его, ответил своим — низким, гортанным, почти звериным. Он двигался всё быстрее, всё жёстче, и Исаги чувствовал, как его собственное тело отзывается дрожью, как внутри закручивается тугая спираль, готовая вот-вот лопнуть. — Смотри на меня, — приказал Кайзер. — Не смей закрывать глаза. Исаги посмотрел. Встретился с ним взглядом — и в эту секунду спираль лопнула. Он кончил с криком, который был почти рыданием, цепляясь за Кайзера как за единственное, что удерживало его на этом свете. Тот последовал за ним через несколько секунд — резко выдохнул, замер, уткнувшись лбом в его плечо. Несколько минут они лежали неподвижно. Пот стекал по вискам, сердце грохотало где-то в горле, дыхание сбивалось и никак не могло выровняться. Исаги чувствовал, как внутри медленно растекается пустота. Другая. Не та, что грызла его годами, а новая — странно спокойная, почти умиротворённая. Как будто с него содрали кожу, но вместо боли пришло онемение. Кайзер отстранился первым. Встал, натянул брюки, закурил. Стоял у стены, в полумраке, и смотрел на Исаги сверху вниз — всё с тем же изучающим, собственническим выражением. — Теперь ты мой, — сказал он. — Окончательно. Не только потому, что я тебя трахнул. Потому что ты позволил. Ты раскрылся. Ты отдал мне всё, что у тебя было. И теперь пустота, которую ты носил, — моя. А моя — твоя. Ты понимаешь? Исаги лежал, глядя в потолок. Тело ныло, бёдра дрожали, во рту стоял вкус крови и соли. Он понимал. Слишком хорошо понимал. — Да, — сказал он тихо. — Тогда завтра у тебя первое настоящее задание. Не пакет передать. Кое-что посерьёзнее. Справишься? — Справлюсь. — Не сомневаюсь. Кайзер протянул ему сигарету. Исаги взял, затянулся, чувствуя, как дым царапает горло. Они курили молча, в полутьме подвала, и тишина эта была тяжелее любых слов. Потом Кайзер оделся окончательно, бросил на диван чужую футболку и пошёл к выходу. У двери остановился. — Исаги. — Что? — Ты красивый. Я не шутил в прошлый раз. Особенно сейчас — когда разбитый. И вышел. Исаги закрыл глаза. Под веками плыли красные круги. Он чувствовал себя пустым, грязным, использованным. И впервые за долгое, бесконечно долгое время — живым. Телефон на полу зажужжал. Сообщение от Бачиры. Бачира: Йоичи, пожалуйста. Где ты? Мы все волнуемся. Наги сказал, что ты опять у Кайзера. Это правда? Исаги посмотрел на экран. Палец завис над клавиатурой. Он хотел написать «со мной всё в порядке». Но это была бы ложь. Хотел написать «я больше не приду». Но и это было бы неправдой. В итоге он написал: Исаги: Я не знаю, где я. И отключил телефон.