Синдром отмены

Дождь барабанил по карнизу — мерзкий, монотонный звук, от которого хотелось выгрызть себе мозг. Исаги сидел на подоконнике, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как внизу, на восьмом этаже старой высотки, ветер терзает голые ветки деревьев. В квартире было темно, только красный огонёк сигнализации на стене мигал, как чей-то пульс. Замедленный. Агонизирующий. Он сжимал в пальцах бритвенное лезвие. Старое, уже с едва заметными следами ржавчины по краю — он хранил его в жестяной банке из-под чая, на дне которой валялись окурки и смятая пачка сигарет. Сегодня он ещё не курил. Не резал. Но вечер только начинался, а внутри колотилась такая пустота, что хотелось заполнить её хоть чем-то. Болью. Дымом. Чем угодно. Исаги перевернул лезвие, коснулся кончиком указательного пальца острия. Даже не надавил — просто провёл. Кожа разошлась почти без сопротивления, и выступила тёмная капля. Он смотрел на неё отстранённо, как на чужую. Как будто это не его тело, а просто оболочка, которую можно кромсать, жечь, травить — без разницы. Ему было всё равно. Телефон завибрировал где-то на полу, среди разбросанных вещей. Исаги не шелохнулся. Экран высветил имя «Бачира», потом погас, потом снова замигал — тот звонил второй раз за вечер. В третий раз Бачира перезванивать не будет. Он уже понял систему: если Исаги не отвечает после двух звонков, лучше оставить его в покое. Написать Наги. Или Рео. Кому-то, у кого ещё остались силы вытаскивать Исаги из этой чёртовой квартиры. За стеной что-то грохнуло — соседи опять бухали. Глухой смех, звон бутылок. Им было весело. Исаги закрыл глаза. Детство накатывало такими же вот волнами — без предупреждения. Запах перегара, пропитавший старый диван. Мамин крик, от которого звенело в ушах. Её ладонь, хватающая его за шкирку. «Ты никчёмный, слышишь? Никто. Пустое место». Ему тогда было шесть. Или пять. Он уже не помнил — память милосердно размыла детали, оставив только сгусток липкого страха, который просыпался по ночам и сдавливал горло. В семь он впервые попробовал алкоголь. Просто взял со стола недопитую бутылку пива, пока мать отрубилась на кухне. Горько, противно — но внутри стало немного теплее. Страх отступил. Совсем чуть-чуть. В двенадцать он впервые затянулся сигаретой — стрельнул у старшеклассников за школой. Закашлялся, едва не выблевал лёгкие, но упрямо докурил до фильтра. Потому что дым обжигал горло, перебивал пустоту, давал хоть какое-то ощущение, что он жив. Что он что-то чувствует. В четырнадцать — первое лезвие. Случайно: разбилась кружка, он подбирал осколки, порезался. И замер, глядя, как кровь стекает по запястью. Боль была острой, чистой, честной. Не то что та боль, которая жила внутри — глухая, вязкая, пропитавшая каждую клетку. Эту новую боль он контролировал сам. Он решал, когда она начнётся и когда закончится. Это было единственное, что он мог решать в своей грёбаной жизни. А теперь ему девятнадцать. И он сидит в съёмной конуре на восьмом этаже, с лезвием в пальцах и пачкой сигарет на подоконнике. Внизу, в тумбочке, лежит пакетик с белым порошком — спасибо Наги, который иногда «забывал» у него свои заначки. Исаги к нему пока не притрагивался. Но знал, что притронется. Обязательно. Он отложил лезвие, потянулся за сигаретой. Щелчок зажигалки, вспышка, дым потянулся к потолку серой змеёй. Исаги затянулся, чувствуя, как никотин мягко ударяет в голову, чуть притупляя мысли. За окном продолжал хлестать дождь. Телефон снова зажужжал. На этот раз сообщение. Наги: Рео волнуется. Сказал, если ты опять не отвечаешь, мы приедем. Исаги криво усмехнулся. Наги всегда писал так, будто это не его инициатива — мол, «Рео сказал», «Рео волнуется». А сам Наги, конечно, просто лежит на диване и играет в приставку. Но при этом каждые два дня проверяет, жив ли Исаги. Кидает мемы. Молчит в трубку, если тот всё-таки берёт, — просто слушает дыхание. Наверное, это и есть дружба. Или её жалкое подобие, которое они втроём — он, Наги и Рео — слепили из общей пустоты. Исаги: Не надо. Я в норме. Он не был в норме. Он не был в норме уже много лет. Ответ пришёл почти сразу — но не от Наги. Бачира: Ты обещал. Помнишь? Ты обещал, что позвонишь, если будет совсем хреново. Исаги посмотрел на сообщение и почувствовал тупую, ноющую вину. Бачира был единственным из них, кто всё ещё пытался. У него были эти чёртовы «техники дыхания», стакан воды, разговоры про «просто продержись ещё денёк». Иногда это бесило Исаги до зубного скрежета. Иногда — было единственным, что удерживало его от шага с подоконника. Исаги: Я не говорил, что мне хреново. Бачира: Ты не отвечал два дня. Этого достаточно. Исаги затушил сигарету о подоконник, оставив чёрный подпал на пластике. Хозяйка квартиры его убьёт. Впрочем, плевать. Он встал, прошёл на кухню, открыл холодильник. Там стояла початая бутылка дешёвого виски — он купил её позавчера, когда понял, что сигарет уже недостаточно. Плеснул в стакан, выпил залпом, не морщась. Алкоголь обжёг горло, провалился в желудок, начал растекаться теплом по телу. Стало немного легче. Или ему просто казалось. Он должен был выйти сегодня из дома. У него была назначена встреча — ничего серьёзного, просто повидать знакомого Рео, который обещал помочь с какой-то работой. Исаги не помнил деталей. Рео сказал: «Сходи, это рядом, тебе нужно выбираться из берлоги». Исаги согласился, потому что спорить с Рео было бесполезно — тот умел настаивать мягко, но так, что отказываться было неловко. А теперь он стоял на кухне в одних джинсах и мятой футболке, пил виски в восемь вечера и понимал, что никуда не пойдёт. Звонок в дверь раздался неожиданно. Исаги замер. Посмотрел на дверь. Потом на часы. Восемь пятнадцать. Бачира не приехал бы без предупреждения. Наги тоже — тот вообще ленился выходить из дома после девяти. Рео был на каком-то ужине. Кто тогда? Звонок повторился — длинный, настойчивый. — Исаги, открывай, я знаю, что ты дома. Голос был незнакомым. Низкий, с лёгкой хрипотцой, спокойный, но с такой интонацией, будто его обладатель привык, что ему подчиняются. Исаги поставил стакан на стол, подошёл к двери, посмотрел в глазок. На лестничной клетке стоял парень. Высокий, светлые волосы, острые скулы, дорогая кожаная куртка. Он не был похож на курьера или соседа. Слишком уверенный. Слишком холёный. Татуировка на шее — что-то вроде тернового венца, уходящего под воротник. Исаги не знал его. Но что-то внутри дрогнуло — не страх, нет. Скорее предчувствие. — Ты кто? — спросил он, не открывая. — Михаэль Кайзер. Рео сказал, что тебе нужна работа. И что ты, цитирую, «опять задницу от дивана не оторвёшь, если тебя не вытащить». Так что я сам пришёл. Открывай. Исаги медлил. Рео. Чёртов Рео, который вечно лез в его жизнь с благими намерениями. С одной стороны, можно было просто не открывать. Лечь на диван, воткнуть наушники, забыться. С другой — этот Кайзер не производил впечатление человека, который просто развернётся и уйдёт. Исаги открыл замок, дёрнул ручку. Вблизи Кайзер оказался ещё более... цепляющим. Это было первое слово, которое пришло в голову. Он не был красивым в привычном смысле — слишком острые черты, слишком холодные голубые глаза, слишком много в лице чего-то резкого, хищного. Но от него невозможно было отвести взгляд. Он стоял в проёме, засунув руки в карманы, и рассматривал Исаги с таким выражением, будто читал открытую книгу — и книга эта его забавляла. — Ну и видок у тебя, — хмыкнул Кайзер. — Рео предупреждал, что ты в дерьме. Но не говорил, что настолько. — Заходи, — буркнул Исаги, отступая. — Или уходи. Прямо сейчас мне насрать. Кайзер вошёл. Запах ментоловых сигарет и какого-то дорогого парфюма ворвался в квартиру, перебивая застоявшийся дух табака и пыли. Он огляделся — быстро, цепко, задержал взгляд на пустом стакане, на окурках в пепельнице, на лезвии, которое Исаги оставил на подоконнике. Ни один мускул на его лице не дрогнул. — Ты режешься, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Тебя это ебать не должно. — Верно. — Кайзер пожал плечами. — Меня вообще мало что ебать должно. Но Рео просил приглядеть за тобой. А Рео я должен. Исаги фыркнул. Сел обратно на подоконник, взял новую сигарету. Протянул пачку Кайзеру. Тот отрицательно качнул головой: — Не курю. По крайней мере, не это. — Тогда зачем пришёл? — Я же сказал. Работа. — Кайзер подошёл ближе, остановился в метре от него. — Есть одно дело. Нужны люди, которые умеют молчать. Не задают лишних вопросов. И которым, по большому счёту, плевать, что с ними будет. — Тогда ты не по адресу. Мне не плевать. — Да? — Кайзер наклонил голову, и его губы тронула тень улыбки. — А мне кажется, очень даже плевать. Ты сидишь в норе, куришь одну за одной, пьёшь в одно рыло и кромсаешь себе руки. Ты не живёшь, Исаги. Ты ждёшь. И я предлагаю тебе кое-что получше, чем ожидание. — Наркотики? — прямо спросил Исаги. Ему надоели полутона. Кайзер тихо рассмеялся. Смех у него был странный — сухой, без тепла, но почему-то завораживающий. — В том числе. Но не только. Скажем так: я помогаю людям достать то, что им нужно. А взамен они помогают мне. Рео сказал, у тебя хорошая интуиция и ты умеешь сливаться с толпой. Мне такие люди пригодятся. — Рео слишком много говорит. — Рео беспокоится. — Кайзер сделал ещё шаг и вдруг протянул руку, коснулся пальцами запястья Исаги — того самого, с тонкими белыми полосками старых шрамов. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Исаги дёрнулся как от удара током. — И, кажется, не зря. Они встретились взглядами. В холодных глазах Кайзера не было ни жалости, ни отвращения — только спокойный, изучающий интерес. Так смотрят на инструмент, который может оказаться полезным. Или на добычу. — Зачем тебе это? — тихо спросил Исаги. — Мне скучно, — просто ответил Кайзер. — А ты интересный. Он убрал руку, и Исаги вдруг поймал себя на мысли, что ему стало холодно. Без этого прикосновения. Без этого странного, опасного тепла чужой кожи. — Я подумаю, — сказал он. — Конечно. — Кайзер вытащил из кармана визитку — просто номер телефона, написанный от руки на куске картона. — Позвони, когда надумаешь. Или когда в следующий раз захочешь порезаться. Может, я предложу альтернативу. Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, бросил взгляд через плечо: — И выброси это лезвие. Оно ржавое. Подхватишь заражение — умрёшь глупо. А ты ещё пригодишься. Дверь захлопнулась. Исаги остался один. Он просидел неподвижно минуту, две, три. Потом медленно сполз с подоконника, взял со стола недопитый стакан виски, осушил до дна. Подошёл к окну. Внизу, во дворе, мелькнула светлая голова — Кайзер садился в чёрную машину. Двигатель взревел, фары разрезали темноту, и автомобиль скрылся за поворотом. Исаги посмотрел на своё запястье. Туда, где несколько секунд назад лежали чужие пальцы. Кожа всё ещё горела. — Блять, — прошептал он в пустоту. Он понял, что позвонит. Возможно, уже завтра. Потому что этот человек с холодными глазами и татуировкой на шее был опаснее всего, с чем Исаги сталкивался в жизни. Опаснее лезвий. Опаснее виски. Опаснее белого порошка, который лежал в тумбочке. Но именно опасность сейчас казалась единственным, что могло заставить его сердце биться быстрее. Телефон снова пиликнул. На этот раз — Наги. Наги: Ну как? Этот Кайзер тебя не убил? Исаги криво усмехнулся и набрал ответ: Исаги: Пока нет. А потом добавил: Исаги: Но, кажется, я хочу, чтобы он попробовал. Он отправил сообщение и откинулся на спинку дивана. В голове шумело от выпитого. Перед глазами стояло лицо Кайзера — холодное, резкое, с той самой тенью улыбки, которая обещала что-то тёмное. Что-то, чего Исаги никогда не пробовал, но всегда знал, что когда-нибудь попробует. Дождь за окном стих. В квартире было тихо, только холодильник гудел на кухне да красный огонёк сигнализации всё так же мигал в такт чьему-то замедленному сердцу. Исаги закрыл глаза. Утром он позвонит. А сейчас — просто уснуть. Если получится. Если не получится — под рукой всегда есть лезвие. И виски. И сигареты. И целая жизнь впереди, которая, кажется, только что свернула в какой-то новый, пугающий поворот.