Синдром отмены

Задание было простым. По крайней мере, так сказал Кайзер. — Забрать пакет в одном месте, отвезти в другое. Никаких вопросов, никаких имён. Если спросят — ты просто курьер. Если не спросят — вообще рот не открывай. Справишься за час. Исаги справился за сорок минут. Тёмный переулок на задворках вокзала, неприметная дверь без вывески, человек в капюшоне, который молча сунул ему в руки свёрток и исчез. Потом — другой адрес, другой человек, такой же молчаливый. Исаги отдал свёрток, получил конверт, вернулся в клуб. Делов на час. Кайзер ждал его в подвале. Сидел на том же диване, пил тот же прозрачный напиток из тяжёлого стакана. Он взял конверт, не пересчитывая сунул в карман, и жестом указал на место рядом. — Без проблем? — Без. — Хорошо. — Кайзер отпил глоток, посмотрел на него поверх края стакана. — Ты нервничал. — Немного. — Это заметно. У тебя руки дрожали, когда ты заходил. Но ты справился. Это главное. Исаги молчал. Он действительно нервничал — не из-за опасности, а из-за страха облажаться. Подвести Кайзера. Оказаться бесполезным. Эта мысль пугала его больше, чем возможный арест или нож в переулке. — Ты молодец, — сказал Кайзер. Сказал буднично, без эмоций, но слово застряло в воздухе. Исаги почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — непривычно, почти болезненно. Его редко хвалили. Почти никогда. — Я просто сделал, что ты сказал. — Именно. Ты сделал, что я сказал. Не испугался. Не накосячил. Не задавал лишних вопросов. — Кайзер отставил стакан, повернулся к нему. — За это полагается награда. — Какая? Вместо ответа Кайзер вытащил из кармана маленький пакетик. Внутри — круглая таблетка, белая, точно такая же, как в первый раз. Исаги уставился на неё, чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел — не от страха, от предвкушения. — Та самая? — спросил он. — Да. Но сегодня дозировка побольше. В прошлый раз я дал тебе половину стандартной. Ты был новичком. Сейчас — другое дело. — Почему? — Потому что ты уже мой. — Кайзер сказал это без пафоса, без позёрства — просто констатировал факт. — И я хочу, чтобы ты прочувствовал по-настоящему. Не просто расширенное сознание. Полный спектр. Исаги смотрел на таблетку. Маленькая. Белая. Невинная с виду. Но он помнил, что было в прошлый раз: краски стали ярче, звуки — отчётливее, а прикосновения Кайзера — невыносимо, мучительно интенсивными. Тогда ему казалось, что он достиг предела ощущений. Теперь ему говорили, что тот предел — даже не середина. — Боишься? — спросил Кайзер. — Нет. — Врёшь. Но это нормально. Страх — часть процесса. Кайзер разломал таблетку пополам. Одну половину положил себе на язык, вторую — на ладонь Исаги. Смотрел выжидающе. — Примешь сам. Я не буду заставлять. Хочу, чтобы ты сделал это осознанно. Исаги взял таблетку. Пальцы не дрожали — удивительно. Он ожидал, что будет колебаться, но внутри уже созрела спокойная, холодная решимость. Он положил таблетку в рот, запил глотком из стакана Кайзера, даже не поморщившись. Горькая. Такая же горькая, как в первый раз. — Умница, — сказал Кайзер, и его голос прозвучал ниже, глубже, будто прошёл через фильтр. Ждать пришлось недолго. Мир начал меняться с краёв — как будто кто-то медленно выкручивал резкость на старом телевизоре. Сначала поплыли очертания предметов. Стакан на столике чуть задрожал, хотя никто его не трогал. Потом звуки — где-то наверху, в клубе, глухо забил ритм, и каждый удар баса отдавался в груди, как второй пульс. Исаги слышал, как кровь шумит в ушах. Слышал, как Кайзер дышит — медленно, размеренно, с лёгкой хрипотцой на выдохе. А потом пришли цвета. Стены подвала, до этого серые и грязные, вдруг стали глубокими, многослойными — Исаги различал каждый оттенок, каждую трещину в штукатурке, каждое пятно. Свет лампы приобрёл янтарный оттенок и пульсировал, как живой. Лицо Кайзера напротив — резкое, бледное, с острыми скулами — казалось высеченным из мрамора и одновременно текучим, меняющимся. — Как ты? — спросил Кайзер, и звук его голоса прошёл сквозь Исаги, как волна, задев что-то глубоко в животе. — Много, — выдохнул он. — Слишком много всего. — Не сопротивляйся. Пропускай через себя. Ты — не стена. Ты — окно. Исаги попытался расслабиться. Это было трудно — тело сопротивлялось, мышцы были напряжены, как струны. Он чувствовал каждый узел в спине, каждую точку, где застаивалась боль. Кайзер протянул руку, положил ладонь на его затылок, и от прикосновения по позвоночнику пробежал разряд — не электрический, скорее тепловой, как будто к коже приложили что-то горячее. — Закрой глаза, — сказал Кайзер. Исаги закрыл. И мир взорвался. За веками было не темно — там были узоры. Сложные, движущиеся, переливающиеся — как северное сияние, как масляные разводы на воде, как крылья насекомых под микроскопом. Он видел их так ясно, будто у него появился новый орган чувств. И вместе с узорами пришли воспоминания. Детство. Мать стоит над ним, перекосив рот в крике. Он маленький — лет пять или шесть, — сидит на полу и закрывает голову руками. «Ты никчёмный. Пустое место». Её голос искажается, растягивается, превращается в гул, и Исаги чувствует, как по щекам текут слёзы — не из-за обиды, а из-за того, что он наконец-то позволил себе это почувствовать. Не заблокировал. Не отрезал. Пропустил. — Вот оно, — услышал он голос Кайзера откуда-то издалека. — То, что ты прятал. Выпускай. Не держи. Исаги всхлипнул. Тело дрожало, губы тряслись, и он не мог остановиться. Он плакал беззвучно, открыв рот, чувствуя, как слёзы катятся по подбородку и капают на футболку. Ему казалось, что из него выходит что-то чёрное, вязкое, что копилось годами. Каждая слеза — капля этого яда. Каждый всхлип — шаг к освобождению. Кайзер сидел рядом и молчал. Он не утешал, не гладил по голове, не говорил пустых слов. Просто был. И этого почему-то было достаточно. Через какое-то время — Исаги не знал, сколько прошло, время потеряло смысл — плач стих. Осталась пустота. Но другая. Не та, что грызла его годами, а лёгкая, прозрачная, как будто его вымыли изнутри. — Лучше? — спросил Кайзер. — Не знаю. По-другому. — Это и есть «лучше». Ты впервые за много лет что-то почувствовал по-настоящему. Не глушил. Не прятал. Прожил. Исаги открыл глаза. Свет лампы больше не резал, узоры исчезли, но мир всё ещё был ярче обычного. Он посмотрел на Кайзера — и вдруг увидел в нём что-то новое. Не просто холодного, опасного человека с татуировкой на шее. Что-то ещё. Уязвимость? Нет, не то слово. Скорее — понимание. — Ты тоже это проходил? — спросил Исаги. — Много раз. — И помогает? — Помогает не сдохнуть. — Кайзер взял стакан, допил остатки. — Этого пока достаточно. Они сидели молча. Где-то наверху гремела музыка, смеялись люди, жизнь шла своим чередом. А здесь, в подвале, два сломанных человека сидели на старом диване и не нуждались в словах. Потому что слова всё равно не могли передать того, что между ними происходило. Исаги нарушил тишину первым. — Что это за таблетка? Вообще. Ты говорил — расширяет сознание. Но она делает что-то ещё. Что-то с памятью. С чувствами. — Это не просто химия, — ответил Кайзер. — Это разработка одного знакомого фармацевта, который уехал из страны, когда за ним пришли. Он называл это «ключом». Потому что она отпирает то, что ты запираешь сам. Не добавляет новые ощущения — вытаскивает старые, которые ты похоронил. — Это опасно? — Да. Некоторые после неё не возвращаются. Не физически — ментально. Уходят в воспоминания и теряются там. Особенно те, у кого было дерьмовое детство. — Кайзер посмотрел на Исаги. — Как у нас с тобой. — Ты знаешь про моё детство? — Догадываюсь. Достаточно посмотреть на твои руки. На то, как ты вздрагиваешь от резких звуков. На то, как ты жмёшься к стенам, когда нервничаешь. — Он помедлил. — И на то, как ты смотришь на меня. Как собака, которую били, но она всё равно подходит к руке. Исаги ничего не ответил. Смысла не было. Кайзер видел его насквозь — и это пугало, и одновременно приносило странное облегчение. Можно было не притворяться. — Я хочу ещё, — сказал он наконец. — Что именно? — Таблетку. Задание. Тебя. Всё. Кайзер усмехнулся — сухо, одними уголками губ. — Жадный. — Честный. — Это одно и то же. — Он встал, потянулся, разминая плечи. — Будет тебе ещё. И таблетка, и задания, и я. Но не сегодня. Сегодня ты выпотрошен. Тебе нужно восстановиться. Поесть. Поспать. Завтра — другое дело. — Какое? — Узнаешь. — Кайзер вытащил из кармана телефон, быстро что-то набрал. — Сейчас придёт Рео. Отвезёт тебя домой. — Ты вызвал Рео? Сюда? — Он единственный, кому я доверяю твою транспортировку. Бачира слишком эмоциональный. Наги слишком ленивый. Рео — в самый раз. Исаги хотел возразить, но сил не было. Тело всё ещё гудело от пережитого, мысли путались, и идея, что кто-то довезёт его до кровати, не казалась такой уж плохой. Рео появился через пятнадцать минут. Вошёл в подвал быстрым шагом, окинул взглядом обстановку — таблетки на столике, пустой стакан, заплаканное лицо Исаги — и на секунду в его глазах мелькнула такая ярость, что Исаги стало не по себе. Но Рео ничего не сказал. Просто подошёл, взял Исаги за плечо и повёл к выходу. У двери он остановился, обернулся к Кайзеру. — Ты сказал, что дашь ему работу. Не это. — Я дал ему выбор, — ответил Кайзер, не оборачиваясь. — Он выбрал сам. — Ему девятнадцать, Кайзер. Он не понимает, что выбирает. — Понимает. Лучше, чем ты думаешь. Рео сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Но спорить не стал. Вывел Исаги из клуба, усадил в машину, захлопнул дверь. В салоне пахло кофе и кожей, играла какая-то спокойная музыка. Исаги откинул голову на подголовник, закрыл глаза. — Ты как? — спросил Рео, выруливая на дорогу. — Живой. — Это не ответ. — Другого нет. Рео помолчал, потом сказал тихо: — Ты ведь понимаешь, что он тебя разрушит? Не специально — просто потому, что он так устроен. Кайзер ломает всё, к чему прикасается. Не со зла. По природе. — Может, я хочу, чтобы меня сломали. — Зачем? — Чтобы собрать заново. По-другому. Лучше. Рео покачал головой, но ничего не ответил. Только прибавил громкость музыки — какой-то меланхоличный джаз, саксофон плакал в динамиках, и Исаги вдруг подумал, что это самый подходящий саундтрек к его жизни. Они доехали до его дома за двадцать минут. Рео припарковался у подъезда, заглушил двигатель, но не спешил выходить. Сидел, глядя в лобовое стекло, и молчал. — Я должен извиниться, — сказал он наконец. — За что? — За то, что познакомил тебя с ним. Я думал, что это будет просто работа. Не думал, что он... заинтересуется. — Ты не виноват. — Виноват. Я знал, кто он такой. Знал, что он делает с людьми. И всё равно дал ему твой адрес. Потому что думал — хуже, чем ты живёшь сейчас, уже не будет. — Рео повернулся к нему. — Я ошибался? Исаги посмотрел на свои руки. На шрамы. На дрожащие пальцы. На ключ от квартиры Кайзера, который лежал в кармане и жёг бедро холодом. — Не знаю, — сказал он честно. — Пока не знаю. Рео вздохнул. — Ладно. Иди спать. Завтра увидимся. Исаги вышел из машины, поднялся в квартиру, закрыл дверь. Внутри было темно и тихо, и он вдруг остро почувствовал, насколько пустым стало это место. Раньше оно было его убежищем. Теперь — просто коробкой с подоконником и пепельницей. Он подошёл к окну, посмотрел вниз. Машина Рео всё ещё стояла у подъезда — тот ждал, пока в окнах загорится свет. Исаги включил лампу, помахал рукой. Машина отъехала. Он сел на диван, вытащил из кармана ключ Кайзера. Тяжёлый. Холодный. Он сжимал его в ладони, пока металл не нагрелся, и думал о том, что сказал Рео. «Он ломает всё, к чему прикасается». Может, так и есть. А может, он ломает только то, что уже было сломано. И в этом есть какая-то странная, извращённая честность — не врать, не обещать исцеления, просто брать сломанное и делать с ним то, что считаешь нужным. Телефон зажужжал. Кайзер: Спишь? Исаги: Нет. Кайзер: Завтра в десять вечера. Приходи в клуб. Будет кое-что новое. Исаги: Что? Кайзер: Сюрприз. Исаги: Я не люблю сюрпризы. Кайзер: Этот полюбишь. Исаги уставился на экран. Потом набрал ответ: Исаги: Я приду. И прежде чем лечь спать, он сделал то, чего не делал уже много дней. Достал из тумбочки лезвие — новое, не ржавое, — посмотрел на него долгим взглядом. Потом бросил обратно. Не сегодня. Может, завтра. А может, он вообще перестанет в нём нуждаться. Потому что появилась другая боль — и другое лекарство.