Velvet & Vengeance

Ноябрь обрушился на Шотландию ледяным штормом. Дожди, терзавшие замок последние недели, сменились колючей крупой, которая с ожесточением барабанила в стрельчатые окна гриффиндорской башни. Воздух в коридорах стал настолько холодным, что во время разговоров изо рта вырывались плотные облачка пара, но камины в гостиных почти не давали тепла — магия Хогвартса уходила на подпитку защитного периметра, и древнее каменное здание постепенно замерзало, словно тяжелобольной гигант. Даже массивные шерстяные мантии не спасали от пронизывающих сквозняков, гулявших по винтовым лестницам. ~ В школьной библиотеке, среди сотен заброшенных стеллажей, пахло сухим, крошащимся пергаментом, мышиным помётом и застоявшейся сыростью. Гермиона сидела в самом дальнем углу Запретной секции, зажатая между пыльными полками по средневековой демонологии и старинным трактатам о свойствах темной крови. Вокруг неё ровными полукругами, похожими на оборонительные редуты, лежали раскрытые книги, подпертые чернильницами и стопками чистых свитков. Она не спала трое суток. Каждую попытку закрыть глаза её измученное сознание встречало волной панического страха, заставляя судорожно распахивать веки и сверять время по карманным часам. Её пальцы, испачканные в фиолетовых чернилах, дрожали так сильно, что кончик птичьего пера то и дело прорывал пергамент, оставляя уродливые рваные кляксы поверх рунических таблиц. На левом виске Гермионы отчетливо, ритмично забилась тонкая синеватая жилка. Глаза горели от лопнувших капилляров, а в ушах стоял непрерывный, изматывающий гул, похожий на шум далекого поезда. Но самым страшным было не физическое истощение. Самым страшным было то, что она вернулась. На этот раз — среди бела дня, прямо во время сосредоточенной работы, бесцеремонно взламывая остатки ментальной защиты. «Ты выглядишь отвратительно, моя маленькая отличница, — бархатный, ядовито-ласковый шепот ввинтился в слуховой нерв так резко, словно незнакомка стояла у неё за самым плечом, едва касаясь губами растрепанных волос. — Посмотри на свои ногти — ты сгрызла их до мяса. Посмотри на эти расчеты... Ты снова ошиблась в третьем векторе стабилизации фундамента. Твой гриффиндорский защитничек Поттер сгорит заживо, когда щит пропустит первое же проклятие егерей. И это будет твоя вина... Только твоя, заучка». Гермиона замерла, удерживая перо в паре миллиметров от свитка. Внутри неё, где-то за ребрами, до предела натянулась раскаленная струна. За последние недели этот голос выпил из неё все силы. Он заставлял её просыпаться в липком поту, он заставлял её стыдиться собственного тела, он ломал её безупречную логику и заменял холодный аналитический ум липкой, удушающей паникой. Но сейчас, на грани абсолютного обрушения нервной системы, страх Грейнджер внезапно переродился. Изголодавшийся, измученный разум наткнулся на глухую, яростную стену гриффиндорской гордости. Бессилие превратилось в чистую, концентрированную злость. Её тошнило от этой невидимой твари. Выбесило. До потемнения в глазах, до хруста в челюсти. Она больше не собиралась безмолвно терпеть это издевательство. Она с силой вогнала перо в деревянную столешницу. Металлическое остриё с резким треском сломалось, брызнув чернильными каплями на раскрытую страницу древнего фолианта. — Хватит! — вслух, слишком громко для пустой библиотеки, процедила Гермиона.  Её голос сорвался на сиплый фальцет. Она резко закрыла глаза, изо всех сил концентрируясь на внутреннем пространстве своего сознания. Собрав остатки воли, она выстроила там мысленную глухую стену, как учили старые книги по окклюменции, зажала этот чужеродный голос в угол своего разума и, мысленно крича от удушающей ярости, потребовала ответа прямо в ментальную пустоту: «Кто ты такая?! Слышишь меня, покажись! Хватит прятаться в чужих мыслях, как трусливый боггарт! Если ты думаешь, что можешь безнаказанно копаться в моей голове, диктовать мне ошибки и ломать мою жизнь, то ты глубоко ошибаешься! Назови свое имя! Чего ты хочешь от меня?!» Внутреннее пространство на секунду оглушительно затихло. Ментальный мост словно завис, наливаясь тяжелым, статическим электричеством, от которого волоски на руках Гермионы поднялись дыбом. Девчонка тяжело дышала через нос, её сердце колотилось где-то в районе горла. Ей показалось, что она смогла перебить, заглушить эту тварь своей вспышкой гнева. Но затем из этой звенящей тишины соткался тихий, низкий звук. Это был смех. Он начался с едва слышного, вибрирующего хрипа в глубине сознания, а затем развернулся в полный, глубокий, искрящийся искренним, безумным восторгом хохот. Голос больше не шептал — он гремел в голове Гермионы, заставляя её физически зажать уши ладонями и согнуться над столом. «О... она огрызается! Моя маленькая, дрессированная мышка пытается укусить за палец! -  Женщина на том конце связи буквально задыхалась от садистского наслаждения, её ментальное присутствие стало настолько плотным, что Гермиона ощутила фантомный, едва уловимый запах дорогого табака и терпкого алкоголя.  — Какая экспрессия, сколько гриффиндорского гонора! Ты требуешь имён, грязнокровка? Ты хочешь сорвать с меня маску?» Гермиона сжала зубы так, что заскрипела эмаль. Её ментальный крик стал еще более яростным, пробивая встречные волны чужого безумия: «Да! Назови себя! Если ты шпион Тёмного Лорда — сдай меня ему прямо сейчас! К чему эти пошлые игры во сне?! Зачем этот бред?! Отвечай!» Голос в голове внезапно резко изменил тональность. Смех оборвался, уступив место ледяной, жесткой и властной интонации, от которой по спине Гермионы пробежала волна животного, первобытного ужаса. Ментальные тиски сжались вокруг её мыслей с такой силой, что перед глазами поплыли серые круги, а к горлу подступила тошнота. «Тише, сучка, - вкрадчиво, но с убийственным металлом произнес голос. — Не смей орать в моем присутствии. Ты еще слишком слаба и глупа, чтобы ставить мне условия. Хочешь знать, кто я? Хочешь увидеть мое лицо?» В сознании Гермионы на мгновение вспыхнул размытый силуэт: высокие, острые скулы, бледная кожа и копна буйных черных волос. Но образ тут же смазался, превратившись в знакомый туман. «Еще не время, маленькая заучка. Слишком рано. Если я открою тебе свое имя сейчас, твой крошечный, правильный мозг просто разорвется от ужаса, и ты побежишь плакаться своему святому Поттеру. А мне нужна твоя чистая, неразбавленная покорность. Но не переживай...» Голос стал тише, опустившись до интимного, обжигающего шепота, от которого бедра Гермионы против воли сделались совершенно ватными. «...Мы скоро встретимся. Лицом к лицу. Очень скоро. Когда твои хваленые щиты рухнут — а они рухнут, ведь ты делаешь ошибку за ошибкой, — я приду за тобой лично. Я перешагну через трупы твоих друзей, войду в эту башню и заберу то, что уже принадлежит мне по праву связи. Учись подчиняться, грязнокровка. До нашей встречи осталось совсем немного. А пока — возвращайся к своим бесполезным бумажкам. Беги, глупая девочка. Беги». Связь оборвалась с резким, оглушительным щелчком, похожим на удар хлыста. Гермиона пулей вылетела из-за стола. С трудом добежав до ближайшей мусорной корзины у стеллажей, она согнулась пополам. Её стошнило прямо на старый каменный пол библиотеки желчью и желудочным соком — в желудке все равно ничего не было, она забывала нормально есть. Её тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь. Опираясь дрожащей рукой о край дубового шкафа, она вытирала рот рукавом мантии, а в её глазах стояли слезы бессильной, удушающей ярости. Она поняла главное. Это не было её собственным безумием. Это не был посттравматический синдром. На том конце ментального моста сидел реальный, живой, невероятно сильный и изощренный враг. Враг, который контролировал каждый её шаг, который наслаждался её страхом и который... действительно шел за ней. ~ Час спустя Гермиона, едва переставляя ноги, вошла в Выручай-комнату. Лицо её было серым, как пепел, а каштановые волосы дикими прядями торчали в разные стороны. Гарри и Рон сидели у камина. На столе перед ними лежала распечатанная записка от Аберфорта и несколько пустых флаконов из-под восстанавливающего зелья. Заметив Гермиону, Рон тут же вскочил, на его лице читалась смесь сильной тревоги и нарастающего раздражения. — Гермиона! Где тебя черти носят?! - вскрикнул Рон, всплеснув руками. — Мы ждем тебя два часа! Гарри едва держится, его шрам полыхает без остановки. Снейп снова прислал предупреждение — этой ночью Пожиратели прощупают восточный периметр боевыми проклятиями. Нам нужны были твои рунические выкладки для Тройного узла! Где они?! Гермиона остановилась посреди комнаты. Внутри неё всё выгорело. Слова Рона долетали до неё словно сквозь толщу воды. В ушах всё еще эхом вибрировало:  «Ты ошиблась в третьем векторе... Твой гриффиндорский защитничек Поттер сгорит заживо». Она молча подошла к столу, вытащила из сумки измятый пергамент с расчетами и бросила его перед Гарри. — Здесь ошибка, - глухо, мертвым голосом произнесла Гермиона, глядя в пространство между друзьями. — В третьем векторе стабилизации фундамента. Я пересчитала. Если бы мы активировали щит по старой схеме, восточный периметр взорвался бы при первом же ударе. Гарри... погиб бы. Гарри резко поднял голову. Его зеленые глаза за стеклами очков сузились, внимательно вглядываясь в её осунувшееся лицо. — Откуда ты узнала об ошибке, Гермиона? - тихо спросил Гарри. В его голосе не было злости — только глубокая, въедливая подозрительность лидера, который чувствует, что из его структуры выпадает ключевое звено. — Ты вчера трижды утверждала, что третий вектор идеален. Что изменилось за этот час? Гермиона почувствовала, как к горлу подступает холодный ком. Рассказать? Рассказать им прямо сейчас, что в её голове живет темная ведьма, которая диктует ей исправления и обещает прийти за её телом? Рассказать Гарри, у которого и так сознание трещит по швам от связи с Волан-де-Мортом? Если она признается, они отстранят её от расчетов. Запрут в больничном крыле под присмотр мадам Помфри. Лишат Орден единственного аналитика. И тогда замок точно падет. Она не могла так рисковать. — Я... я просто перепроверила руны в секции скандинавских трактатов, - солгала Гермиона, и её голос предательски дрогнул. Она опустила глаза, не в силах выносить прямой взгляд Гарри. — Нашла перекрестную ссылку в комментариях автора. Исправьте схему. Я... я пойду к себе. Мне нужно поспать. — Гермиона, подожди! - Рон сделал шаг к ней, пытаясь перехватить её за локоть. — Ты не можешь просто уйти! Нам нужно перенастроить защитные артефакты до полуночи! — Отпусти меня, Рон! - внезапно закричала Гермиона, с силой вырывая руку. Её глаза дико блеснули под спутанной челкой. — Отпустите меня оба! Я сделала вашу работу! Я спасла Гарри жизнь! Оставьте меня в покое хотя бы на несколько часов, иначе я просто сойду с ума прямо здесь! В Выручай-комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Было слышно только, как трещат поленья в камине. Рон замер с протянутой рукой, его лицо пошло красными пятнами от обиды и полного непонимания. Гарри остался сидеть неподвижно, но его пальцы крепко сжали край стола. Подозрительность в его взгляде сменилась горьким, тяжелым осознанием: их монолитное Трио давало глубокую, необратимую трещину. Гермиона развернулась и быстрыми, рваными шагами выбежала в темный коридор, даже не потрудившись закрыть за собой дверь. Ей нужно было добраться до своей постели до того, как этот голос вернется, чтобы отпраздновать её новую, позорную ложь перед самыми близкими людьми. Гермиона практически влетела в спальню девочек Гриффиндора. К счастью, комната была пуста — остальные старшекурсницы либо дежурили в коридорах, либо грелись у главного камина в гостиной, обсуждая последние новости с фронта. Она с силой захлопнула тяжелую дубовую дверь, заперла её на все три стальных засова, применила запирающее «Коллопортус» и, не раздеваясь, прямо в тяжелой мантии, рухнула на свою кровать, лицом в подушку. Её тело продолжало бить мелкая, изматывающая дрожь. Ложь Гарри и Рону оставила во рту горький, металлический привкус, но куда сильнее её сознание царапали последние слова невидимой мучительницы.  «Мы скоро встретимся... Я приду за тобой лично». Гермиона перевернулась на спину, уставившись в темный балдахин кровати, на котором от каминных отсветов дрожали причудливые тени. Она прижала ладони к лицу, заставляя свой некогда системный, логичный ум работать на полную мощность. Кто это мог быть? Какой темный маг обладает настолько сокрушительной, извращенной ментальной силой, способной пробить древнюю защиту Хогвартса и подчинить её собственную волю? Мысли хаотично сменяли друг друга, перебирая досье самых опасных приспешников Волан-де-Морта, которые они с парнями изучали в штабе Ордена Феникса. «Может... Беллатрикс Лестрейндж? - вдруг болезненным, леденящим уколом пронеслась догадка. От одного этого имени сердце Гермионы испуганно пропустило удар, а в животе завязался тугой узел. Самая преданная, самая жестокая правая рука Лорда... — Хотя нет. Нет, это бред, Грейнджер, успокойся. Логику включи». Гермиона судорожно выдохнула, цепляясь за визуальные образы из старых выпусков «Ежедневного пророка», колдографии из которых были расклеены на Гриммо, 12. «Беллатрикс совсем другая... - уверяла себя Гермиона, судорожно выстраивая логические барьеры против собственного страха. — Та женщина в газетах выглядела жутко, отталкивающе. Безумная, высохшая за долгие годы в Азкабане, с провалившимися темными глазами, диким, оскаленным ртом и всклокоченными, грязными волосами. Настоящее чудовище, уродливое, страшное, потерявшее всякий человеческий облик... А этот голос...» Гермиона сглотнула, чувствуя, как к щекам снова приливает постыдный, обжигающий жар. Этот голос в её голове, при всей его жестокости и садизме, был совершенно другим. Он был порочным, тягучим, бархатным, наполненным пугающей, темной чувственностью, скрытой силой и лоском чистокровной, холеной аристократии. Чудовища из Азкабана так не разговаривают. В их интонациях не бывает этой дразнящей, интимной глубины. И уж точно они не приходят в чужие мысли средь бела дня, чтобы шептать подобные вещи. Измученный мозг, не выдержав колоссального перенапряжения, постоянного стресса и трех суток без сна, наконец сдался. Мысли начали путаться, превращаясь в липкую серую кашу. Защитные барьеры сознания окончательно рухнули, и Гермиона стремительно, словно падая в глубокий колодец без дна, провалилась в беспамятство. В этот раз сон был странным. Совсем не похожим на предыдущие изматывающие, грязные кошмары, после которых хотелось часами отмываться под ледяным душем. В нем не было удушливой паники, не было жесткой поверхности, грубого давления или ощущения насилия. Всё вокруг было подернуто мягким, рассеянным золотисто-багровым полумраком, напоминающим вечер в уютной гостиной.  Гермиона обнаружила себя лежащей на чем-то невероятно мягком — кажется, это был дорогой, пушистый шелковый ковер возле огромного, мерно потрескивающего камина, от которого исходило приятное, обволакивающее тепло. Её голова покоилась на чьих-то коленях. Над ней снова нависала высокая женская фигура в тяжелом, шелковом платье. Но в этот раз от нее не исходило ни капли угрозы или злости. Лица женщины по-прежнему не было видно — оно оставалось размытым, словно скрытым за слоем текучей, полупрозрачной воды или треснувшим стеклом, сквозь которое угадывались лишь общие благородные очертания скул и глубокие темные провалы глаз. Гермиона хотела пошевелиться, отстраниться, спросить, где она находится, но всё её тело окутывала блаженная истома, похожая на действие сильного успокоительного зелья. Мышцы расслабились, а разум впервые за долгие недели окутала абсолютная тишина. Длинные, бледные, изящные пальцы женщины медленно, невероятно нежно перебирали каштановые кудри Гермионы, аккуратно распутывая колтуны и оглаживая виски. Эти прикосновения были прохладными, успокаивающими, они словно физически снимали всю ту дикую ментальную боль и усталость, что скопились в голове девочки. Женщина наклонилась чуть ниже, и её невидимые губы почти коснулись лба Грейнджер. Она начала что-то шептать — тихо, ласково, убаюкивающе, прямо в ее сознание: — Моя маленькая... моя умница... отдохни... - лился её голос, лишая Гермиону последних остатков воли и критического мышления. — Больше никакой боли. Никаких рун, никаких расчетов. Скоро всё закончится. Скоро ты будешь в полной безопасности... под моей личной защитой... Спи, моя девочка... Спи. Гермиона во сне едва заметно, блаженно улыбнулась, глубже зарываясь носом в складки тяжелой, пахнущей дорогими французскими духами ткани на коленях незнакомки. Ей впервые за столько дней было так тепло, покойно и уютно. На мгновение измученной гриффиндорке показалось, что этот бархатный голос — лучшее, нежное и самое безопасное, что когда-либо с ней случалось в жизни. Собственная покорность в этих руках казалась такой сладкой, желанной и правильной... Она полностью растворялась в этом утешении, чувствуя, как тает ее сопротивление. Но в следующую секунду идиллия золотистого сна взорвалась. Теплое сияние камина мгновенно сменилось мертвенно-зеленым, ядовитым вспыхом. Мягкие, ласкающие пальцы на её голове в то же мгновение превратились в жесткие стальные когти. Женщина с силой вцепилась в её волосы, рванув голову Гермионы назад и заставляя её выгнуть шею. Гермиона распахнула глаза во сне и закричала от дикой, неописуемой, разрывающей боли в самой середине груди. Она опустила взгляд вниз и оцепенела от леденящего ужаса: прямо в её грудную клетку, чуть ниже левой ключицы, по самую рукоять был вогнан зловещий, изогнутый серебряный кинжал с гравировкой на лезвии. Кровь — густая, горячая, черная — толчками хлестала прямо на её гриффиндорскую мантию, мгновенно пропитывая ткань и пачкая ковер. Размытое лицо женщины над ней на долю секунды обрело пугающую, абсолютную четкость. Но это была не та ласковая хозяйка сна. Из тумана проступил хищный, безумный, искаженный садистским восторгом оскал, обнажающий зубы, и торжествующие, черные, мертвые глаза Беллатрикс Лестрейндж — точь-в-точь как на страшных газетных вырезках. Она выглядела истощенной, дикой, с провалившимися щеками и всклокоченными ведьминскими кудрями. Чудовище из Азкабана. — Грязнокровка! - оглушительным, яростным, торжествующим эхом прогремел голос Беллатрикс, раскалывая пространство сна на тысячи осколков. Гермиона подорвалась на постели с диким, хриплым криком, который застрял болезненным комком в её пересохшем горле, не давая закричать в полную силу. Она сидела на своей кровати в гриффиндорской башне, тяжело, прерывисто и часто дыша, словно только что вынырнула из ледяной полыньи. Её лоб и шея были покрыты каплями холодного пота, а сердце билось с такой бешеной силой, что, казалось, готово было сломать ребра и выскочить наружу. Рука Гермионы судорожно, на чистом автомате потянулась к груди — туда, куда во сне вонзился фамильный клинок Лестрейндж. Пальцы наткнулись лишь на плотную, сухую ткань вязаного джемпера, но фантомная, жгучая, режущая боль в грудине была настолько реальной, что девчонка еще несколько минут не могла сделать нормальный, глубокий вдох, лишь судорожно хватая ртом холодный воздух спальни. Она сидела в абсолютной темноте пустой комнаты, плотно обняв колени руками и тихо, прерывисто всхлипывая от пережитого ужаса и нервного срыва. Сон оставил после себя липкое, оскверняющее и глубоко постыдное чувство. Гермиона опустила голову на колени, пытаясь разложить кошмар на составляющие, вернуть себе контроль через анализ. «Это просто сон... - лихорадочно думала она, вытирая слезы дрожащими пальцами. — Кинжал, Беллатрикс, этот крик... Она приснилась мне только потому, что я размышляла о ней прямо перед тем, как уснуть. Мой мозг просто взял самый страшный образ из газет и подставил его в финал кошмара. Это логично. Это защитная реакция». Гермиона попыталась выдохнуть, уговаривая себя, что Беллатрикс Лестрейндж тут ни при чем. Но внутри неё рос другой, куда более жуткий вывод, который она боялась признавать. Та женщина, что в первой половине сна так невероятно нежно гладила её по голове, убаюкивала и шептала ласковые слова на коленях... та женщина, чье лицо оставалось скрыто размытым туманом... Она была реальной. Это был тот самый порочный, бархатный, властный голос, который истязал её сознание наяву. Голос из её головы умел быть ласковым. Он умел дарить покой, который Гермиона едва не приняла с постыдной благодарностью. И это пугало Грейнджер едва ли не сильнее, чем удар серебряным клинком в грудь. Её хваленая логика, её ментальная защита, её разум — всё было разбито вдребезги. Невидимая ведьма проникала в её сны, училась манипулировать её чувствами и шаг за шагом подчиняла её себе. Противостояние переходило на новый, смертельный уровень, и Гермиона понимала, что её время стремительно истекает.