Расплата

Обратная сторона жизни — не смерть, а безразличие.

По коридорам тянулось глухое эхо шагов и тяжёлых дыханий. Воздух был плотный, как пыль, застревавшая в горле. Парни тащили тело Кахёна в могилу: Чонгук держал верхнюю часть, Юнги — нижнюю. Намджун шёл позади и всё это время не снимал кепку с лица погибшего, не позволяя никому увидеть его глаза. Дойдя до места, они аккуратно опустили тело на пол — ближе к стене, где тусклый свет едва касался мёртвого. Воздух казался вязким, тяжёлым; стены будто впитывали каждый их вздох, давили изнутри, не давая выпрямиться. Пахло пылью, металлом и чем-то затхлым — словно сама смерть давно поселилась здесь. Первым оттуда вышел Намджун. Облокотившись на стену, он закрыл глаза и потёр затылок — от усталости, от боли, от всего сразу. Он плохо себя чувствовал, дышать было трудно. Следом, молча, вышли Юнги и Чонгук. Несколько минут они просто стояли, пытаясь перевести дыхание. — Это уже третий, — выдохнул Чонгук; пар вырвался из его рта вместе со словами. — И, как я понимаю, наш конец тоже здесь, — кивнул Юнги в сторону трупов. — Нет… нет, так не честно, — тихо произнёс Чонгук, но в его голосе дрожал гнев. — Про какую честность ты говоришь? — резко обернулся Юнги. — Если бы всё было честно, Кахён не умер бы зря. — Помню, как он ссорился с Хансоном… не хотел идти с нами в лес, — глухо произнёс Намджун, всё так же массируя шею. — Кто вообще поставил эту ловушку? — нахмурился Чонгук. — Кто мог так рассчитать, что кто-то точно попадёт в неё? — Тот, кто сильно любит Джина, — тихо ответил врач. — Не слишком ли много крови ради одного человека?! — сорвался Чонгук, обратившись к этому «Х-человеку». — И кто тебя услышит? — холодно бросил Юнги. — Откуда знаешь, что не слышит? — вспыхнул Чонгук. — Он в курсе всего. Знает, когда мы голодны. Знает, когда мы умираем от жажды. Знает, кому нанести удар и в чьи руки положить оружие. — Этот человек — Тэхён, — уверенно произнёс Юнги. — И первым он убил своего друга специально, чтобы отвести от себя подозрения. Доктор же говорил, что Хосок не защищался, а просто стоял, когда в него стреляли. Так ведь, доктор? — Да… это так, — тяжело выдохнул Намджун, снимая очки. — Давайте просто уйдём отсюда. Эта аура давит слишком сильно. Всё равно рано или поздно всё всплывёт. Он двинулся вперёд, не оглядываясь. Чонгук и Юнги переглянулись — в их взглядах стояла усталость и страх, которых они уже не пытались скрывать. Шаги отдавались гулким эхом, будто кто-то шёл за ними, повторяя каждый их звук. Вот они уже вернулись к остальным. Намджун, едва войдя в зал, сразу направился к Найре и тихо приобнял её. Её запах — тёплый, немного сладковатый, с нотками чего-то домашнего — был для него самым приятным и успокаивающим во всём этом аду. Он будто напоминал, что где-то там, за пределами тьмы, всё ещё существует дом, где можно дышать спокойно. Найра обняла его в ответ — не крепко, но искренне, будто тоже нуждалась в этом коротком прикосновении живого тепла. Следом вошёл Чонгук. Его взгляд сразу наткнулся на Найру — Чимина в зале не было. Он нахмурился, чувствуя, как в груди поднимается тревога. — А где Чимин? — спросил он, подступая ближе. Найра отпустила Намджуна и повернулась к нему. — Как только вы ушли, Чимин вышел за вами. Я подумала, что он с вами, — сказала она; в её голосе прозвучала неуверенность. Чонгук резко выпрямился, словно внутри него что-то щёлкнуло. — Что? — только и выдохнул он, а затем, не раздумывая, рванул к выходу. — Мне пойти с тобой? — раздался позади голос Юнги. — Нет! — отозвался Чонгук, не оборачиваясь, и его шаги быстро стихли в коридоре. Хоть он и был до предела вымотан, Чонгук всё же бежал, тяжело дыша, будто с каждым вдохом в груди расползалась боль. Гул шагов отражался от бетонных стен, сливаясь с его неровным дыханием. Он спешил, не думая — просто знал, чувствовал кожей, где искать. Интуиция, выточенная тревогой, вела его обратно — туда, где они только что оставили тело Кахёна. Коридоры казались длиннее, чем прежде. Воздух там стоял плотный, затхлый, как будто сам отказывался двигаться. Свет тусклых ламп дрожал на влажных стенах, и где-то вдалеке капала вода — ритмично, как секундная стрелка, отмеряющая тишину. Он дошёл до того места — и остановился. Да, он оказался прав. Чимин сидел у ног брата, сложив ноги под себя, как ребёнок, что не хочет уходить. Его плечи были расслаблены, спина чуть согнута, а руки лежали на коленях. Всё в этой позе говорило о покое, но в ней не было мира. Лицо его казалось странно спокойным, почти безжизненным — и от этого становилось страшно. Чонгук медленно выдохнул, ощутив, как внутри всё сжалось. Он поднялся по ступенькам и подошёл ближе. Без слов — просто протянул руки и аккуратно поднял Чимина на ноги, обняв его сзади, будто боялся, что тот рассыплется от любого резкого движения. На его удивление, Чимин не сопротивлялся. Он стоял тихо, неподвижно, даже не пытался обернуться. Глаза его были открыты, но словно не видели — смотрели сквозь. Со стороны могло показаться, будто он сошёл с ума. Но это было не безумие — просто человек, в котором всё оборвалось. Тишина внутри может звучать страшнее крика. Чонгук сделал шаг назад — медленно, осторожно, словно боялся нарушить хрупкое равновесие тишины. Чимин, будто отражение в зеркале, двинулся вслед за ним. Он слушался не сознанием — телом, памятью, инстинктом. Взгляд его всё ещё был прикован к брату. Перед тем как повернуться к выходу, Чонгук вдруг заметил: в руке Чихёна что-то было. Он наклонился ближе, чтобы рассмотреть. В его ладони лежало печенье. Чонгук понял без слов. Это был не просто жест — это было прощание. Тихое, детское, неумелое… как будто Чимин пытался вернуть брату хоть крошку тепла, которое мир у них отнял. Он был зол на него. Хотя нет — не зол. Это была не злость, а бессильное раздражение, смешанное с тревогой. Такое чувство бывает, когда слишком сильно боишься за человека: за его безопасность, за его разум. За то, что он может исчезнуть — не физически, а изнутри. Что-то странное, тяжёлое ворочалось внутри Чонгука. Ему казалось, будто этот страх чужой, навязанный кем-то, но в то же время до боли свой. Он спустился по коротким ступенькам, крепко удерживая Чимина за руку. В следующий миг Чонгук развернул его к стене и прижал — не грубо, но достаточно, чтобы встряхнуть. — Приди в себя! — его голос дрогнул. Он толкнул Чимина ещё раз, и со стены посыпалась мелкая пыль, оседая на их волосы и плечи. Воздух между ними будто задрожал. — Чонгук… — послышался за спиной тихий, почти сорванный голос. — Я не прощу своих родителей… — выдохнул Чимин, задыхаясь от слёз. Чонгук застыл. Медленно обернулся — не веря, что услышал это. Он шагнул ближе. Глаза Чимина блестели от слёз, ресницы дрожали, губы пересохли и подрагивали, как будто каждое слово давалось ему через боль. — Что?.. — выдохнул Чонгук едва слышно. — Я не прощу своих родителей, — повторил Чимин. Слёзы стекали по щекам, оставляя мокрые дорожки на коже. Его голос был тихим, но в нём звучало столько боли, что у Чонгука сжалось горло. — Чимин… не нужно их обвинять, — сказал он, дрожа от собственных эмоций. — Мой отец тоже… многое сделал для меня. Все они так делают… — он обхватил затылок Чимина ладонью, прижимая его ближе, словно пытаясь защитить. — И вместо всех расплачиваемся мы! — выкрикнул Чимин, глядя ему прямо в глаза. — Да! И я тоже… — почти сорвавшись, ответил Чонгук. Его голос вдруг стал тише, надломленнее. Чимин молча смотрел на него — взглядом, от которого хотелось или исчезнуть, или признаться во всём. — Чимин, я… — Чонгук замер; его взгляд скользнул по мягким, дрожащим губам Пака, и в груди всё болезненно сжалось. — Во всём этом виноват я, — наконец произнёс он, глядя прямо ему в глаза. — Ты не можешь себе представить, что я чувствую. Не знаешь, как это — жить с этим грузом. Вся эта тяжесть… только на моих плечах. Он приблизился, и их лбы едва ощутимо соприкоснулись — этого касания оказалось достаточно, чтобы внутри всё перевернулось. Дыхание Чимина было горячим, неровным; оно касалось губ Чонгука, заставляя сердце биться сильнее. Казалось, воздух между ними дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть. Чонгук смотрел на его губы — такие тёплые, живые, чуть приоткрытые. Его ладонь, всё ещё лежавшая на затылке Чимина, дрогнула, потом медленно скользнула по щеке, стирая слезу, которая не успела упасть. Пальцы коснулись его кожи — холодной, но живой. От этого касания Чимин будто вздрогнул, но не отстранился. Чонгук закрыл глаза и медленно склонился ближе. Его губы коснулись губ Чимина — осторожно, будто боясь сломать то, что и так уже трещало по швам. Поцелуй был мягким, неловким… слишком настоящим. Не просьба и не признание — лишь касание, от которого внутри всё замирало. Чимин не ответил. Он стоял, не двигаясь, с открытыми глазами и наблюдал, как Чонгук не отрываясь целует его — будто этим поцелуем пытался сказать всё, чего не смог словами. И воздух вокруг стал тише и тяжелее. Через несколько секунд Чонгук отстранился, не сразу осмелившись поднять взгляд. А Чимин всё ещё стоял так же — с приоткрытыми губами и пустым, растерянным взглядом, будто не до конца понял, что произошло. Только по выражению его лица можно было догадаться — он чувствовал. Просто не знал, как ответить. — Прости… — тихо сказал Чонгук. — Пойдём отсюда. Он пошёл вперёд, не оглядываясь. Чимин смотрел ему вслед — на спину, исчезающую в полумраке коридора. Потом провёл тыльной стороной ладони по глазам — от чего они покраснели — и, глубоко выдохнув, шагнул за ним. Чонгук резко остановился, когда впереди, в тусклом свете ламп, из одного из коридоров внезапно выскочил Намджун. Он был один, тяжело дышал, схватившись за грудь. Взгляд у него был потерянный — какой-то неестественный, пустой, будто он всё ещё не вернулся из своих мыслей. Чонгук удивлённо нахмурился. — Что ты здесь делаешь, ещё и один? — спросил он, слыша за спиной приближающиеся шаги Чимина. — Я… в туалет ходил, — неуверенно ответил Намджун, будто подбирая слова на ходу. — В туалет? — переспросил Чонгук, прищурившись и чуть выгнув бровь. — Я заглядывал туда перед тем, как сюда прийти. Тебя там не было. — Значит, плохо посмотрел, — выдохнул Намджун, торопливо смахивая пот со лба и делая шаг вперёд, стараясь обойти их. Чонгук несколько секунд стоял неподвижно, наблюдая за удаляющимся силуэтом. Его взгляд был настороженным, хмурым. В поведении Намджуна было что-то странное — слишком нервное, слишком чужое. Он перевёл взгляд на Чимина. Щёки того были покрасневшими, глаза — заплаканными, но в них уже появилась осмысленность, будто Чимин понемногу возвращался к себе. Как только они вернулись в зал, Чонгук сразу же направился к Юнги. Тот стоял, облокотившись о стену, скрестив руки на груди и, казалось, был погружён в собственные мысли. Они говорили тихо — почти шёпотом, чтобы никто не услышал. — Что делали? — спросил Чонгук, опуская взгляд. — Вас ждали, — спокойно ответил Юнги, переведя на него взгляд. — Хорошо, что с Чимином всё в порядке, — он посмотрел, как Пак медленно опустился на пол. — Слушай, — Чонгук бросил быстрый взгляд в сторону Намджуна, затем снова посмотрел на друга. — Ты не замечаешь ничего странного в его поведении? — В Намджуне? — переспросил Юнги, приподняв бровь. — Нет… А должен был? — Не знаю, — нахмурился Чонгук. — Но он как-то странно стал себя вести: взгляд изменился у него. А ещё, он ходит один по коридорам. У меня такое чувство, что он что-то скрывает. Юнги усмехнулся, но без особого веселья: — Теперь и его подозреваешь? — Я хочу найти убийцу, — глухо произнёс Чонгук. — Когда ты сказал, что Тэхён нашёл много еды… Ты думаешь, она просто свалилась с потолка? Нет. Её кто-то оставил. Кто-то из нас. — Он говорил тише; каждое слово ложилось тяжело, как камень. — И да, я могу подозревать кого угодно. Даже тебя. — А вот здесь — стоп, — нахмурился Юнги, выпрямляясь. — Если ты забыл, я напомню: мы друзья. Ты можешь подозревать здесь всех, хоть самого себя, — он тыкнул пальцем в грудь Чонгука, — но не этого парня, — перевёл палец на себя. — А что мне остаётся делать? — резко сказал Чонгук. — Посмотри, в каком мы сейчас положении. Мы должны найти эту крысу, чтобы выбраться отсюда. Юнги шумно выдохнул и вдруг повернулся к остальным: — И да, у меня плохая новость. Еды почти не осталось. — Нам остаётся только просить у Тэхёна, — сказала Найра, устало потирая руки. — Забудь про это, — отрезал Юнги. — Был бы он человеком, не убил бы Чихёна ради еды. Чонгук бросил на него предупреждающий взгляд, чтобы тот замолчал. Он знал — Чимин всё слышит. А Чимин сидел на холодном бетонном полу, обнимая колени. Его плечи мелко дрожали, будто воздух вокруг стал ледяным. Капюшон, натянутый на голову, почти скрывал лицо, и лишь редкие отблески тусклых ламп скользили по его щекам. Он сжал руки в кулаки, прижимая их к груди — безуспешно пытаясь согреться. Воздух был сырой, пропитан запахом пыли, и каждый его выдох превращался в лёгкий пар. Ему было холодно. Хотя всем было холодно, но Чимина пробирало сильнее других — он буквально дрожал, будто холод исходил не только от каменных стен, но и от самого тела, откуда-то изнутри.

***

На улице окончательно стемнело. Воздух был ледяным — тот самый сухой мороз, который щиплет кожу и заставляет дыхание превращаться в пар. Снег перестал идти, но его толстый слой всё ещё лежал на дорогах и крышах домов, отражая тусклый свет редких фонарей. Чёрная машина плавно катилась по обледенелому шоссе, фары выхватывали из темноты куски заснеженного асфальта. В салоне стояла тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и редким щелчком указателя поворота. Господин Чон сидел на заднем сиденье, напряжённо сжимая телефон у уха. Его пальцы подрагивали, лицо было бледным, взгляд — усталым и тяжёлым. Наконец, в трубке раздался мужской низкий голос: — Алло? — Здравствуйте, комиссар, — голос господина Чона дрогнул. — Извиняюсь, что беспокою вас в такие дни, но сердце уже не выдерживает. Нет новостей про Чонгука? — И вас поздравляю с Новым годом, — ответил тот сухо. — У меня нет настроения на праздники, — раздражённо сказал Чон. — Я только хочу знать: есть ли у вас хоть какие-то новости о моём сыне и его друге — или нет? — Господин Чон, не забывайте, сейчас праздники. Но люди работают — поиски идут. — И где результат? — твёрдо спросил он, нахмурив брови. — Как так выходит, что целая система поднята на ноги, но никто не может найти этот чёртов Драквелл? Как будто его не существует! — Всё возможное уже делается, господин Чон. Вы не волнуйтесь. — Я успокоюсь только тогда, когда мой сын будет рядом со мной, — его голос оставался низким. — Мы найдём их, — тихо, но уверенно произнёс собеседник. — Я на это надеюсь, — глухо ответил Чон и сбросил звонок. Телефон медленно опустился на колени. Мужчина стиснул челюсти, выругавшись себе под нос. Его глаза блестели от гнева. Водитель, взглянув в зеркало заднего вида, осторожно произнёс: — Господин Чон, Чонгук — сильный парень. Где бы он ни оказался, он выберется. — Хотелось бы в это верить, — выдохнул господин, опуская взгляд. — Но моё сердце… будто вот-вот разорвётся. Машина медленно свернула на узкую улицу и остановилась у ворот. Двигатель затих, оставив после себя лишь лёгкий треск металла, остывающего на морозе. В темноте над домом горел одинокий огонёк — единственный след тепла в этой холодной, безнадёжной ночи.

***

Прошло уже несколько часов. Казалось, большинство из них давно уснули — кто-то, сидя, кто-то, лёжа прямо на холодном полу. Только Юнги оставался бодрствующим. Его глаза, отражающие тусклый свет лампы, устало блуждали по неподвижным фигурам. Чимин лежал боком, спиной к стене, поджав колени к груди. После всего, что произошло, усталость наконец взяла верх. Его дыхание стало ровным и тихим, словно он боялся нарушить тишину вокруг. Лицо — бледное и уставшее — немного смягчилось во сне, впервые за долгое время. В тусклом свете лампы его ресницы отбрасывали едва заметную тень на кожу, а пальцы всё ещё сжимали край куртки, будто даже во сне он пытался удержать тепло и чувство безопасности. Время здесь потеряло смысл — не было понятно, ночь сейчас или утро. Найра медленно распахнула глаза, словно пробираясь сквозь густой туман сна. Первое, что она ощутила, — пустота рядом. Исчезло тепло, к которому она прижалась, чтобы хоть немного согреться. Намджуна рядом не было. Медленно подняв голову, она огляделась. Тусклый свет ламп ложился на спящих — лица спокойные, уставшие, будто выжженные изнутри. Её взгляд задержался на Юнги: он не спал, сидел, прислонившись к стене, и смотрел куда-то перед собой. Осторожно, чтобы никого не разбудить, Найра поднялась. Каблуки её сапог тихо постукивали по каменному полу, отдаваясь глухим эхом в тишине. Этот звук заставил зал будто вздрогнуть ото сна. — Ты не видел, куда пошёл Намджун? — прошептала она, присев на корточки рядом. — Когда я открыл глаза, его уже здесь не было, — ответил Юнги, хрипло зевая. — Может, в туалет пошёл. — Я не знаю… — Найра беспокойно провела ладонью по светлым волосам, затем поднялась, будто приняв решение. — Я пойду его искать, — прошептала она, бросив взгляд в сторону выхода. Юнги резко поднял глаза. — Одна не иди, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Опасно бродить по коридорам одной. Вместе пойдём, — добавил Юнги, поднимаясь с пола. Его взгляд был настороженным — он не только хотел помочь, но и увидеть собственными глазами, что делает Намджун. Слова Чонгука о нём засели глубоко, как заноза, не давая покоя. Найра замерла, неуверенно сжав пальцы в кулак. Потом кивнула, и они вдвоём бесшумно покинули зал, растворяясь в тусклом жёлтом свете ламп. Чонгук, хоть и лежал с закрытыми глазами, но не спал. Он слышал всё — каждое слово, каждый шаг, что стихал вдали. Когда тишина вновь заполнила зал, он открыл глаза и понял, что в помещении остались только он и Чимин. Тем временем Намджун снова бродил по коридорам. Уже невозможно было понять, сколько времени он идёт — минуты растягивались, превращаясь в вязкое, бесконечное ожидание. Он всё время куда-то ходил. Казалось, ноги сами выбирают путь — то ли к туалету, то ли к тому месту, где находилась могила. Эти два пространства располагались недалеко друг от друга и теперь сливались в одно сплошное, пугающе одинаковое место. Или вообще, может, снова решил сходить к Тэхёну? Поднявшись по коротким ступенькам, Намджун вошёл в небольшое помещение — и внезапно замер. Всё внутри него похолодело: дыхание сбилось, а сердце, будто споткнувшись, больно ударилось о рёбра. Он стоял неподвижно, широко раскрытыми глазами глядя перед собой, не веря тому, что видит. Мышцы словно оцепенели, и только холодный воздух рвал лёгкие при каждом вдохе. Он медленно спиной спустился по ступенькам, делая один неуверенный шаг назад, потом другой… И в тот же миг сзади резко сомкнулись чьи-то руки, обвивая его шею верёвкой. Звук — глухой, хриплый, будто сам воздух отказался выходить из лёгких. Намджун судорожно схватился за верёвку, ногти соскользнули по грубым волокнам, но хватка лишь крепчала. Его ноги дёрнулись, зацепились за пол, ударились о ступень, и тело стало медленно оседать вниз. Он хрипел — отчаянно, неровно, будто воздух разрывал горло изнутри. Под натянутой верёвкой на шее проступили ярко-красные следы — прямые, обожжённые полосы, врезавшиеся в кожу до боли. Сердце колотилось в диком ритме, но силы стремительно покидали тело. Пальцы слабели, глаза мутнели. Хватка на шее ещё усилилась: верёвка натянулась до предела, будто впиваясь прямо под кожу. Намджун захрипел, тело дёрнулось в последней попытке вырваться, но последние силы стремительно покинули его. Руки, ещё секунду назад цеплявшиеся за верёвку, безвольно соскользнули вниз, кончики пальцев лишь скользнули по воздуху. Глаза постепенно стекленели. Взгляд застыл, не фокусируясь ни на чём. Красные полосы на шее побледнели под тусклым светом лампы, превращаясь в немые следы тишины.