Расплата

Когда внутри пусто, любой праздник кажется насмешкой.

Чонгук не мог двинуться с места — ни вперёд, ни назад. Казалось, даже воздух вокруг застыл. Плач Чимина звучал не как обычный плач — не прерывисто, не истерично. Он будто задыхался, судорожно хватая воздух ртом, как человек, которому не хватает жизни. Он опустил голову на грудь Чихёна — туда, где когда-то билось сердце, — и долго не поднимал. Его пальцы судорожно сжимали одежду брата, словно так он пытался вернуть его обратно, заставить дышать, проснуться, хоть что-то сказать. Чонгук, всё это время стоявший неподвижно, наконец сделал шаг. Внутри него боролись страх и сострадание, но эмпатия всегда брала верх — он не мог оставаться безучастным, когда рядом кто-то страдал. Он подошёл ближе и осторожно взял Чимина за руку, потянув к себе. — Чимин… хватит… — прошептал он почти умоляюще. Но Чимин резко оттолкнул его, будто защищая мёртвое тело брата от всех и всего, и снова опустился на землю, укладываясь рядом, прижимаясь щекой к холодной груди. Чонгук не мог смотреть на это. Что-то внутри него оборвалось — сердце болезненно сжалось, в горле застрял ком, а глаза защипало. Он чувствовал чужую боль как свою собственную; каждый всхлип Чимина отзывался внутри него эхом. Это и было то, что отличало Чонгука — он был слишком чувствителен к чужим страданиям, словно пропускал их через себя, впитывал и жил ими. Он смотрел, как спина Пака неровно поднималась и опускалась — дыхание сбивалось, рвалось, словно он тонул. Чимин плакал, не в силах сдержаться, как ребёнок, потерявший всё, что было ему дорого. Слёзы текли без остановки, срывались с подбородка, перемешиваясь с судорожными вздохами. Его плечи дрожали, дыхание захлёбывалось в рыданиях — громких, беспомощных, будто каждый из них вырывал из груди остатки жизни. Чонгук решился. На этот раз он подошёл твёрже, без колебаний. Обеими руками он обхватил Чимина за талию, пытаясь оторвать его от тела брата. Чимин сопротивлялся — вяло, отчаянно, без сил, но всё же пытался остаться. Чонгук напрягся, прижимая его к себе, и наконец смог поднять. Он повернул Чимина лицом к себе и крепко удержал за плечи. Их взгляды встретились. Глаза Чимина были покрасневшими, опухшими, с потёками солёных слёз; кончик носа порозовел, губы дрожали. Но главное — в этих глазах больше не было жизни. Лишь боль, пустота и утрата. Чонгук ждал вспышки, истерики, крика, но их не последовало. Чимин не сказал ни слова. Он просто смотрел сквозь него, будто Чонгука вовсе не существовало. Его взгляд был направлен куда-то вдаль — в ничто, туда, где уже не осталось ни страха, ни надежды. — Чимин, — голос Чонгука дрогнул. — Чимин, ты меня слышишь? — он осторожно встряхнул его, но тот не отреагировал. Тогда Чонгук глубоко вдохнул, будто собираясь с силами. Он понял: Чимин сам не пойдёт — не сможет. Его взгляд был пуст, тело обмякло, и стоило отпустить — он бы снова рухнул к брату. Чонгук осторожно взял его за запястья и потянул, но Чимин не шелохнулся, будто окаменел. Тогда Чонгук шагнул ближе, склонился, просунул одну руку под его колени, а другую — закинул ему за спину. Попытался приподнять, но Чимин оказался тяжёл не физически, а какой-то внутренней неподъёмностью — будто груз всей боли давил на него. Он аккуратно поднял его и перекинул через плечо, придерживая ладонью за спину, чтобы тот не соскользнул. Чимин больше не сопротивлялся, что хорошо, только его руки бессильно свисали вниз. Тяжело дыша, Чонгук выпрямился. На мгновение пошатнулся, но удержался. Его шаги эхом отдавались по пустой пещере — глухо, медленно, с низким гулом, будто сама земля внимала этой тишине. Он чувствовал, как плечо жжёт от напряжения, а где-то глубоко внутри разрасталась невыносимая горечь. Чимин оказался удивительно лёгким — слишком лёгким для живого человека, словно из него выжали всё тепло, все силы. Но эта лёгкость только усиливала ощущение тяжести внутри. Чонгук крепче прижал его к себе и, не оглядываясь, вынес прочь из этой комнаты — из этого мёртвого места, где воздух был пропитан скорбью. И вот, когда они вернулись в зал, их сразу встретили обеспокоенные взгляды остальных. Все словно одновременно поднялись с мест: кто-то инстинктивно сделал шаг навстречу, кто-то лишь напрягся, видя, что Чонгук несёт на себе Чимина. На секунду всем показалось, что с ним тоже что-то случилось — раз он не может идти сам. Чонгук крепко удерживал его за ноги, осторожно опуская на пол. Чимин тут же осел у стены, медленно скользнув вниз, будто силы окончательно покинули его. Он сидел, не мигая и не двигаясь, с застывшим лицом — лишь губы едва заметно дрожали. — Что случилось? — тихо спросил Намджун, опускаясь рядом и кладя руку ему на плечо. Его взгляд был тревожен, почти отечески мягок. — Он брата увидел, — коротко произнёс Чонгук, глухо, будто слова давались с трудом. Намджун посмотрел на Чимина внимательно. Тот не реагировал: взгляд был пуст, устремлён куда-то в пространство, за грань происходящего. Казалось, он всё ещё там — в той комнате, возле тела. — Он сейчас в шоковом состоянии, — тихо сказал Намджун, осторожно проведя ладонью по его волосам. — Ему нужен покой. Не трогайте его пока. Юнги, стоявший немного в стороне, молча наблюдал за происходящим. Потом, едва заметно нахмурившись, подошёл к Чонгуку, взял его за локоть и увёл чуть подальше — туда, где свет ламп был тусклее и их никто не мог услышать. — Куда вы так резко пропали? — раздражённо спросил он, стараясь сдержать дрожь в голосе. — Чимин просил помочь искать брата, — коротко ответил Чонгук. — И почему ты с ним пошёл? — спросил Юнги, скрестив руки. — В последнее время вы часто делаете что-то своё. — А что бы ты сделал на моём месте? — вспыхнул Чонгук. — Отказал бы. И не пошёл, — холодно произнёс Юнги, не отводя взгляда. — Чимин всё равно бы пошёл один, — с надрывом сказал Чонгук. — И кто знает, вернулся бы он живым или нет. Юнги сжал губы, но ничего не ответил. Он продолжал смотреть Чонгуку прямо в глаза, нервно кивая — будто сам понимал, что спорить бессмысленно. Между ними повисла тяжёлая тишина, и в этом молчании было больше, чем могли бы сказать слова.

***

Оставались считанные секунды до окончания года. За окном небо озаряли разноцветные вспышки салютов, раскалывая зимнюю тьму оглушительными залпами. Где-то вдали слышался смех, доносились приглушённые звуки музыки, гулкие хлопки петард — город праздновал, пульсировал жизнью. В окнах домов мигали гирлянды, и казалось, что весь мир в этот момент сияет счастьем. Но не они. Им было не до праздников. Когда твой собственный мир рушится, особенно тяжело смотреть, как другие смеются, обнимаются, желают друг другу счастья. Всё вокруг кажется чужим, ненастоящим — раздражает даже радость других. Тогда внутри поселяется тихая ненависть к этому празднику, к блестящим огням, к самому Новому году — словно он смеётся над твоей болью. Мать Чонгука сидела за пустым столом, не мигая, глядя в одну точку. Лицо — застывшее, словно из камня; ни одной эмоции, лишь глубокие тени под глазами. Рядом стояла высокая ёлка — вся в серебристых шарах и лентах, собранная домработницей ещё два дня назад. Когда-то она должна была наполнять дом теплом, а теперь казалась чужим, бессмысленным украшением. Женщина медленно поднялась и подошла к ёлке. Некоторое время просто смотрела на неё — взглядом, полным безразличия и усталости. Провела кончиками пальцев по холодным стеклянным шарам, словно проверяя, реальны ли они. А потом вдруг резко дёрнула рукой — ёлка покачнулась и с глухим звуком рухнула на пол. Игрушки разлетелись, разбиваясь о паркет звоном, будто крошилось не стекло, а последние остатки её выдержки. Она стояла, не двигаясь. По лицу медленно стекали слёзы, не меняя выражения — будто плакало тело, но не душа. Перед ней, в конце просторной гостиной, стоял мужчина в идеально сидящем тёмном костюме. Господин Чон выглядел безупречно, как всегда: аккуратный пробор, застёгнутый до последней пуговицы пиджак, ровная осанка. Но в его облике было что-то мёртвое — не от внешней строгости, а от усталости, от внутренней пустоты, поселившейся в нём навсегда. Он стоял у барной стойки, сжимая в руке бокал, но так и не сделал ни одного глотка. Виски в стекле отражал огонь гирлянд, бледно мерцая — будто в нём горело пламя, которое уже давно угасло внутри самого хозяина дома. Он молча наблюдал, как ёлка лежит на полу, а вокруг неё медленно остывают осколки игрушек. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Взгляд оставался холодным, почти безжизненным — тем самым, каким он когда-то встречал подчинённых, но теперь направленным на женщину, с которой прожил полжизни. Он ничего не сказал. Да и не нужно было — слова здесь уже ничего не решали. Он понимал её. Понимал каждое движение, каждый слом. Потому что, будь он на её месте, сделал бы то же самое — просто швырнул бы этот праздник прочь, как ненужную иллюзию. Он не мог смириться с тем, что происходило с их семьёй в последние дни. Всё рушилось — не громко, не стремительно, а мучительно медленно, как дом, в котором трескаются стены. И Чон чувствовал: если хоть раз позволит себе слабость, этот дом обвалится окончательно.

***

На другом конце пещеры, под тусклым светом жёлтой лампы, Тэхён молча возился со своими коробками. Он уже чувствовал себя гораздо лучше: слабость, что держала его последние часы, почти прошла. Пульс стал ровным, дыхание — спокойным. Хорошо, что тогда рядом оказался Намджун. Если бы не он — кто знает, может, Тэхён уже был бы рядом со своим другом. Он аккуратно перетаскивал коробки одну за другой, проверяя каждую. Почти на автомате читал даты на упаковках, осматривая банки, обёртки, контейнеры. Некоторые продукты оказались вполне пригодными — сухари, крупы, консервы. Он складывал их в сторону, стараясь держать в порядке. Но немало было и испорченного: заплесневелые упаковки, надорванные пакеты, неприятный запах, который сразу выдавал срок давности. Эти Тэхён складывал в отдельную коробку. Пальцы его чуть подрагивали — не от холода, а скорее от напряжения, накопившегося за эти дни. Иногда он делал короткие паузы, выпрямлялся, проводил рукой по волосам и медленно выдыхал, словно сбрасывая груз. Мысли не покидали его — тяжёлые, вязкие, будто туман, заполнивший голову. Кто всё это устроил? Кто так тщательно всё продумал, рассчитал каждую деталь, каждое совпадение? Ведь ничего в происходящем уже не казалось случайным. Тэхён провёл ладонью по лицу, оставляя на щеке след пыли. Его взгляд упал на аккуратно сложенные коробки. Всё это — еда, вещи, даже воздух здесь — словно кто-то предусмотрел заранее. Он почувствовал, как внутри снова сжалось. Кто-то знал. Кто-то следил. Кто-то это спланировал. И слишком хорошо знал их, чтобы всё это было случайностью. Слишком точно были расставлены границы, закрыты выходы, выбраны слабые места каждого из них. Чем больше Тэхён думал об этом, тем сильнее внутри разгоралось чувство тревоги. Это было как зёрнышко страха, прорастающее в нечто большее — в осознание, что они не просто заперты. Ими играют. Он сел на пол, опираясь спиной о стену, уставившись в одну точку. «Кто ты?.. — пронеслось в голове. — Кто ты, что знаешь про нас всё?» В пещере снова стало слишком тихо. Даже лампа перестала потрескивать, будто тоже прислушивалась. Тем временем в зале всё было спокойно. Чонгук сидел рядом с Чимином, чтобы не было одиноко. Но кому? Чимину? Или ему самому? Что за чувство вообще у него внутри? Жалость? Он жалеет его? Или… Он сам не понимал, что с ним происходит и почему вдруг так смягчился. Будто чужая боль прожигала его изнутри — такая же тихая, как этот воздух, в котором застряли все звуки. Юнги сидел чуть поодаль, опершись спиной о холодную стену. Изредка он бросал короткие взгляды в их сторону, стараясь не выдать, что наблюдает. Ему было непонятно, почему Чонгук всё время держался рядом с этим парнем. Он не хотел подходить к нему. К ним… Казалось, если подойдёт — почувствует себя лишним. Откуда вообще у него такие мысли? Что правда, то правда — он не любил делиться друзьями. Особенно когда речь шла о единственном друге, о человеке, который был ближе всех. Он ничего не имел против Чимина, просто… внутри неприятно сжималось, когда он видел рядом с Чонгуком кого-то другого. — Чимин… — начал Чонгук спокойно, тихо, будто боялся разрушить хрупкое равновесие в воздухе. — Мы не знали, как тебе сказать эту новость… и как ты среагируешь на это… — он выдохнул. — Прости нас. Он молча смотрел на профиль Чимина. Его черты казались особенно мягкими в тёплом, чуть мерцающем свете ламп. Кнопочный нос, кончик которого всё ещё оставался красным, придавал лицу трогательную наивность. Щёчки — нежно округлые, словно у ребёнка, — чуть розовели, а их яблочки поблёскивали в жёлтых бликах света, делая кожу почти прозрачной. Казалось, Чонгук смотрит на хрупкую фигурку из воска, которую страшно потревожить одним неловким движением. — Я, возможно, скажу банальные вещи, но… — продолжил он, глядя на него. — Ты должен продолжать жить. Не мучай себя. Всё равно ничего уже не изменить. — Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась боль, с трудом удерживаемая внутри. — Подумай сам, Чимин: вряд ли твой брат был бы рад видеть тебя в таком состоянии. Сейчас ты должен жить… и за него тоже. Он снова перевёл взгляд на Чимина, не понимая — слышит ли тот вообще. Пак всё ещё сидел неподвижно, с застывшим взглядом. Чонгук опустил глаза на его руку, медленно коснулся запястья. Кожа была холодной. На часах — стрелки, которые работали беспрерывно, уже пересекли полночь. От Чимина — ни малейшей реакции. — По моим расчётам, сегодня Новый год, — хрипло усмехнулся Чонгук; голос звучал низко, но в нём сквозила горечь. — Это, кстати, мой самый любимый праздник. Я даже свой день рождения не особо люблю. А вот Новый год… всегда обожал. — Он слегка приподнял голову, будто видя перед собой не мрачную пещеру, а окно родного дома. — В нём есть что-то волшебное, сказочное. А снег… Когда просыпаешься и видишь, как всё вокруг покрыто белым пушистым ковром, будто мир стал чище… внутри как будто рождается новая жизнь. Люблю ли я его сейчас? Не знаю… Просто этот год решил у нас многое отобрать, — он перевёл взгляд на Чимина, который всё так же не двигался. — Слишком дорого расплачиваемся… Он замолчал. Молчание было долгим, вязким — по крайней мере, так ему показалось. Потом тихо продолжил: — А ещё я всегда пел песню, когда наступал Новый год. Всегда. Выбирал ту, что сильнее всего отзывалась внутри. Где-то я услышал: «Как начнёшь год — так и проведёшь». Вот и пел… не ради веселья, а будто для себя. Чтобы слова легли на сердце и помогли прожить новый год правильно. Это стало моей традицией. Он опустил голову, закрывая глаза. Спустя несколько минут начал петь — почти шёпотом, но звук разошёлся по залу, отражаясь от каменных стен. Голос был чистый, чуть хриплый, будто пропитанный болью. Слишком искренний, чтобы остаться просто фоном. Все повернулись. Никто не ожидал такого. Никто не мог поверить, что Чонгук умел так красиво петь. Никто, кроме Юнги. Он знал этот голос. Они часто ходили вместе в караоке. Но, в отличие от Чонгука, он не умел петь — просто делал это по приколу, чтобы рассмешить друга. Это была красивая, почти нежная баллада. И она была… про любовь? Чонгук пел про любовь. Чимин не шевелился — совсем. Глаза его были стеклянные, зрачки неподвижны. Но вдруг по щеке медленно скатилась одна-единственная слеза — тёплая, живая. Она прорезала след по уже высохшим полоскам старых слёз и упала на ладонь. Все как-то расслабились. У Найры на лице мелькнула лёгкая, почти невидимая улыбка — будто на мгновение она позволила себе забыть, где они находятся. Намджун повернулся к ней и тихо сказал: — Сегодня мы нормально ничего не поели. Думаю, пора подкрепиться. — Он уже начал вставать, как вдруг Найра остановила его. — Намджун, постой… — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине звенел особенно ясно. На фоне всё ещё звучал красивый, спокойный голос Чонгука — будто где-то далеко, за гранью всего происходящего, и он менял атмосферу. — Ты не думаешь, что мы зря тратим еду на Кахёна? — шёпотом произнесла она, опуская глаза. — Он ведь всё равно умрёт… Намджун несколько секунд молча смотрел на неё. Затем перевёл взгляд на Кахёна, лежащего неподвижно у стены. Он спал. — Найра… — выдохнул Намджун, глухо, будто сам себе. — Так неправильно будет… — произнёс он, встретившись с её большими, уставшими карими глазами. Он поднялся, подошёл к месту, где лежали их скудные запасы. Взял наполовину пустую пачку печенья и пошёл по кругу. Тем временем Чонгук закончил петь. Пространство будто выдохнуло — стало слишком тихо. Он открыл глаза, и перед ним вновь предстала реальность, от которой он так хотел бы убежать. Первое печенье Намджун протянул Найре. Потом подошёл к Чимину и Чонгуку. Пак сидел неподвижно, не реагируя ни на голоса, ни на движения рядом. Намджун протянул ему печенье, но Чимин даже не посмотрел в его сторону. Мужчина тяжело вздохнул, взял из пачки ещё одно и протянул оба Чонгуку, который молча принял их из его рук. Чонгук разглядывал сладость в руках. Те были с шоколадной крошкой — раньше он любил именно такие. Сейчас же, глядя на них, ощутил отвращение и горечь. «До чего же докатилась моя жизнь… — подумал он, сжимая печенье в пальцах. — Сижу под землёй, среди смерти и холода, и жую это, будто всё нормально. Новый год, говоришь? Отличное время, чтобы праздновать». Он протянул одно Чимину — ноль реакции. Тот всё так же смотрел перед собой, словно не слышал. Тогда Чонгук просто положил печенье ему в карман. Нащупав внутри ещё два, он вдруг понял, что Чимин так и не съел предыдущее, одно из них, которое принадлежало Чихёну. Последним Намджун подошёл к Кахёну. Он не хотел его разбудить, поэтому осторожно положил печенье ему в ладонь. Руки оказались ледяными. Он уже сделал шаг прочь, но вдруг остановился. Вернулся, присел на корточки и приложил пальцы к его шее. Несколько долгих секунд — тишина. — Что такое, Намджун? — встревоженно спросила Найра, чувствуя, как в груди поднимается тревога. Он медленно выпрямился, не отрывая взгляда от неподвижного тела. — Кахён умер, — тихо, низким голосом произнёс он. Врач опустил кепку на лицо водителя, закрывая его. Юнги резко вскочил с места. Несколько быстрых шагов — и он уже рядом. В груди всё обрушилось, дыхание стало рваным. Он опустился рядом с телом Кахёна, медленно протянул руку и приподнял кепку, закрывавшую часть его лица, глядя на неподвижные черты. Вдруг он ощутил, как по спине пробежал холод. Юнги сжал кулаки, чувствуя, как ногти вонзаются в ладони. Всё внутри горело от вины. Он не мог отвести взгляд от его лица — ощущение, будто тот просто уснул. Через несколько секунд Юнги аккуратно опустил кепку. Перед глазами пронёсся момент, когда они собирались заходить в пещеру. Он не хотел оставлять его одного снаружи. Теперь не мог избавиться от мысли, что именно он затащил его сюда. Если бы не он — Кахён был бы жив? Все эти мысли давили неумолимо. Чувство вины разъедало медленно, почти незаметно. Оно не кричит и не плачет — просто оседает где-то внутри, как камень, и давит изо дня в день. Юнги знал, что Кахён не должен был оказаться здесь. Не должен был стать частью этого ужаса. Но теперь уже поздно. Всё, что остаётся, — это немой взгляд на неподвижное тело и горькое осознание того, что иногда доброе намерение способно убить ничуть не меньше, чем злая воля. Остальные молчали. Всё снова замерло. Новый год закончился — и вместе с ним что-то оборвалось внутри каждого.