Расплата

Самая трудная битва — не с врагом напротив, а с врагом внутри себя.

[ 15 минут назад ] В зале стояла вязкая тишина. Казалось, даже стены прислушивались к дыханию людей внутри. Кахён, похоже, наконец уснул — его мучительные стоны больше не слышались, и лишь неровное, прерывистое дыхание напоминало, что он всё ещё здесь. Чонгук сидел молча, наблюдая за Чимином, который всё никак не мог усидеть на месте: он шагал из одного конца зала в другой, словно выискивая способ унять тревогу. — У меня уже кружится голова, может, присядешь? — не выдержал Чонгук. Чимин резко остановился и перевёл взгляд на него. Его глаза на миг задержались на разбитом лице Чонгука. Найра, наблюдавшая за ними со стороны, ясно чувствовала, как между ними натянулась тонкая нить напряжения. Пак подошёл ближе и резко опустился рядом с Чонгуком. В его движениях чувствовалась нервозность. — Почему ты не пошёл с ними? — спросил Чимин. — Кружится голова, — ответил тот, глядя прямо перед собой. — Из-за меня, что ли? — тихо усмехнулся Пак. Чонгук поднял на него тяжёлый взгляд исподлобья. — Из-за удара, — так же негромко произнёс он, чтобы никто, кроме них, не услышал. — М-м… А я думал, причина остаться — это желание побыть со мной и дальше меня заёбывать, — с лёгкой усмешкой бросил Чимин. — Можешь просто не думать? — фыркнул Чонгук. — Почему? Потому что у меня это хорошо получается, Даст? — с вызовом произнёс Чимин. Чон снова перевёл на него взгляд. Было странно слышать это прозвище из его уст впервые — оно будто зазвучало по-новому. — Кстати, почему тебя так называют? Если не секрет, — спросил Пак. Чонгук отвёл глаза и уставился куда-то в пустоту. В голове промелькнуло: стоит ли вообще рассказывать? Но боковым зрением он уловил, с каким неподдельным интересом Чимин наблюдал за ним. В его взгляде было что-то детское, наивное — он и правда напоминал маленького котёнка, который ждёт ответа. — Это Юнги меня так назвал, — сказал Чонгук и, после короткой паузы, всё же решил продолжить. — В нашем университете все знали, кто я и чей сын. И однажды, не знаю откуда, все узнали про мою ориентацию… что я не такой, как все. Слухи разлетелись быстро, и это грозило разрушить мою репутацию в этой гомофобной стране. Вскоре об этом знал уже весь универ. — Он на секунду замолчал, вспоминая. — Постоянно приходили ко мне на разборки. Думали, что у них появился шанс «опустить меня на землю». Я часто дрался, а Юнги… он всегда был рядом, как настоящий друг. Никогда не бросал меня, даже если приходилось идти против толпы, — в его голосе прозвучала благодарность, смешанная с усталостью. — В один день, в мой день рождения, ко мне прицепился какой-то тип. Сказал, что мне нет смысла учиться, ведь все оценки у меня высокие только потому, что я сплю с ректором. В тот же день, после пар, мы с Юнги сломали ему нос и целый день провели в полицейском участке. — Чонгук усмехнулся краем губ. — Тогда Юнги объяснил, почему «Даст». Сказал, что я как пыль: даже когда исчезаю, всё равно оставляю след. Например, у того парня теперь кривой нос. Чимин слушал его, не перебивая, почти не моргая. В его взгляде было внимание и что-то ещё, глубокое, будто он ловил каждое слово. — Когда у тебя день рождения? — спросил он. Чонгук моргнул и растерянно посмотрел на него, будто не сразу поверил, что расслышал правильно. Он только что вывалил целую историю — о драках, слухах, унижениях, о прозвище, которое стало частью его имени. Казалось, Чимин должен был спросить о чём угодно: о Юнги, о том парне, которому он сломал нос, о том, как он всё это пережил. В его глазах отразилось недоумение, близкое к шоку. Мысли спутались, и он в самом деле не знал, смеяться ему или злиться. Для него этот рассказ был тяжёлым, полным боли и воспоминаний, а Чимина, похоже, зацепила всего лишь одна мелочь. Это казалось настолько нелепым, что Чонгук в изумлении даже приоткрыл рот, но слов так и не нашёл. — Серьёзно?.. — недоумённо протянул он. — Допустим, четвёртого апреля. — Прости… Я просто немного растерялся. Не думал, что ты расскажешь такие откровенные вещи, — сказал Чимин. И правда — сам факт был странным. Он никак не ожидал услышать от Чонгука подобные признания. Ведь ещё совсем недавно тот смотрел на него с недоверием, ловил каждое движение, будто ждал подвоха. Он всегда держался настороженно, словно готов был в любой момент оттолкнуть или обвинить. И вдруг — такие откровения. Почему именно ему? Почему сейчас? Чимин сам не находил ответа, и от этого чувствовал себя ещё более растерянным. В ответ повисло молчание. Чонгук смотрел куда-то в пустоту, и Чимин ощутил, как воздух между ними снова густеет. Он поспешил разрядить обстановку. — Много носов ты поломал? — с едва заметной улыбкой спросил он. Чонгук коротко усмехнулся. На его губах это выглядело почти как тень улыбки, но глаза оставались холодными. В этом смешке не было ни бравады, ни гордости — скорее усталое признание: да, было, и вспоминать особо нечего. Смех вышел низким, сухим, будто он посмеялся не над вопросом, а над самим собой. Звук выстрела, прокатившийся эхом где-то вдали, ударил по ушам и будто вонзился прямо под кожу, оставляя липкую дрожь. Казалось, стены сами содрогнулись, отражая этот страшный, глухой удар. А тишина, которая наступила после, оказалась ещё тяжелее самого выстрела — словно воздух стал гуще, давя на грудь. Все отреагировали мгновенно. Кахён дёрнулся и распахнул глаза, резко приподнимаясь, будто его выдернули из сна. Взгляд был потерянный, сбивчивый, а дыхание — частым и хриплым. Найра же вцепилась пальцами в ткань на коленях, не в силах унять дрожь. Паника сковала её, воображение рисовало самые жуткие картины — и от этого страх лишь крепчал. Она понимала: где-то там творится что-то страшное, и одна мысль об этом разрывала её изнутри. Чимин в ужасе перевёл взгляд на Чонгука. Лицо того застыло, глаза расширились — шок и неверие ясно читались в его лице и взгляде. Но Чимин не выдержал: резко вскочил на ноги и подошёл ближе к выходу из зала. — Вы тоже это услышали? — его голос дрогнул. Вопрос звучал так, будто он до последнего надеялся, что ослышался, что это не был выстрел. — Ты куда?! — Чонгук тоже поднялся, бросив на него резкий взгляд. Сердце Чимина сжалось болезненно, грудь наполнилась тревогой, от которой хотелось задыхаться. Мысль о том, что их всё ещё нет, грызла его изнутри, лишала покоя, не оставляла ни малейшей возможности успокоиться. Он не мог объяснить, откуда это ощущение, но внутри будто что-то оборвалось, и это чувство стало невыносимым. — Они опаздывают… Уже несколько часов их нет, — выдохнул он, и в голосе звучала отчаянная решимость. — Ты пойдёшь со мной искать их? Чонгук секунду колебался, но, встретив его взгляд, коротко бросил: — Да. И, не медля, последовал за ним, покидая зал. Намджун сидел на полу, крепко придерживая голову Чихёна. Его руки дрожали, всё внимание было приковано к неподвижному лицу парня. Рядом на пол опустился и Юнги, поддерживая Чихёна. Он едва сдерживался — внутри него рвалась ярость, смешанная с отчаянием. Юнги хотел броситься на Тэхёна, вцепиться ему в горло, разорвать его в клочья. Но сделать это было невозможно: пистолет неотрывно смотрел прямо на них, и каждая секунда напоминала, что перед ними не просто враг — настоящий псих, готовый нажать на курок даже без повода. Это чувство беспомощности только сильнее сводило Юнги с ума. Чихён лежал на коленях Намджуна, его глаза, некогда живые, теперь стеклянно поблёскивали в тусклом свете — взгляд, который больше ничего не видел. Из пробитого лба струился густой поток крови, стекая по вискам и щекам, окрашивая всё вокруг алым. Сердце сжималось от этой картины так, что становилось трудно дышать. — Чихён! — Юнги сорвался на крик, в голосе отчётливо звучала боль. Намджун сдёрнул с лица очки и, сжав губы, провёл ладонью по глазам парня, закрывая их. Его движения были осторожны, почти трепетны, словно он пытался вернуть Чихёну покой, которого уже не было. Он крепче прижал его голову к себе, будто хотел удержать, согреть, не позволить уйти. — Кто ты вообще, сука?! — голос Юнги дрогнул, но слова вышли жёстко, с ненавистью. — Человек или шакал?! — сорвался он, поднимая взгляд на Тэхёна. Он снова рванулся вперёд, но сильная рука Намджуна перехватила его, не позволяя совершить безумие. Тэхён стоял неподвижно, словно статуя, не моргая и не отводя взгляда. Его глаза были тёмными, тяжёлыми, полными мрачной решимости. В них не было ни жалости, ни колебания — только холод, от которого становилось страшно. — Берите свой труп и убирайтесь отсюда, — глухо произнёс он, голос звучал чуждо и беспощадно. — Я убью тебя, слышишь?! — крик Юнги вырвался вместе с прерывистым дыханием. — Ещё раз откроешь рот — у нас здесь будет два трупа, — ответил Тэхён низким, почти звериным голосом. — Юнги, пошли! — твёрдо сказал Намджун, хватая его за руку. Они осторожно подняли Чихёна — его тело было тяжёлым, безвольным, и эта тяжесть ощущалась особенно больно. Хоть этот парень был им никто — ни друг, ни брат, — от этого не становилось легче. Они не знали о Чихёне буквально ничего, но боль утраты жгла так же сильно. Шатаясь, шаг за шагом, они уносили его прочь от этого места, оставляя позади лишь алую дорожку на каменном полу и взгляд Тэхёна, в котором до последнего момента горел тот же мрачный, нечеловеческий огонь. Дойдя до развилки, где расходились два узких коридора, они остановились и осторожно опустили тело Чихёна на холодный пол. Намджун тяжело присел рядом и, откинувшись спиной к шершавой стене, медленно перевёл взгляд на безжизненное тело, которое уже заметно побледнело. Перед ним лежал молодой парень с мягкими, почти детскими чертами лица. Тонкая линия бровей, ровный маленький нос, такие же пухлые губы, как у брата… На миг это чужое лицо стало болезненно близким. «Слишком молодой», — подумал Намджун, сжимая пальцы в кулак. В тишине гулко отдавалось их дыхание — тяжёлое, прерывистое, будто лёгкие всё ещё не могли справиться с грузом только что пережитого. Каждый вдох был рваным, а выдох — слишком громким для этого мёртвого молчания. — Я думаю… не стоит говорить Чимину, что случилось, — нарушил тишину Намджун, его голос прозвучал хрипло. — И сколько мы собираемся скрывать это от него? — резко выдохнул Юнги; изо рта вырвался белый пар. — Когда вернёмся назад, он ведь спросит, где Чихён… И что мы ему скажем? Как посмотрим ему в глаза? — Не знаю… — Намджун потер переносицу, устало прикрыв глаза. — Мы не знаем, как эта новость повлияет на него. Пока лучше ничего не говорить. Юнги молчал, стиснув зубы так, что скулы болезненно напряглись. — Ты знаешь, где находится морг? — глухо спросил он. — Да, — коротко ответил Намджун. Он поднялся на ноги и, медленно наклонившись, взял Чихёна под плечи. Юнги, не произнеся ни слова, ухватил его за ноги. Тело оказалось неподъёмным, тянуло вниз всей своей тяжестью. Каменные плиты пола гулко отзывались под каждым шагом. Каждый метр давался с трудом, словно они тащили не просто тело, а вместе с ним — собственное бессилие и собственную боль. Тэхён сидел на холодном полу, сжимая в руках ствол. Его взгляд, расширенный и неподвижный, будто застыл в пустоте. Он не моргал, не шевелился — только дрожь пробегала по его пальцам. Мир вокруг расплылся, стал неясным, словно погрузился в густой туман. Мысли исчезли, и вместо них перед глазами начали вспыхивать воспоминания — рваные, обжигающие, такие яркие, что он не мог их отогнать. Он снова видел себя ребёнком. Совсем маленьким. Сложно… слишком сложно, когда с рождения ты никому не нужен. Когда в детском доме ты не слышишь ни своего имени, ни тёплых слов. Сложно, когда у воспитателей есть свои любимчики — и это не ты. Сложно, когда каждый день вбивался в голову один и тот же вопрос: «Почему не я?» Сложно, когда однажды в тебе что-то ломается, и ты просто уходишь — не потому, что знаешь куда, а потому что там, внутри стен, тебе уже не осталось места. Ты сбегаешь и оказываешься на улице, где никто не ждёт и не зовёт тебя. И только дворняги — худые, грязные щенки — становятся рядом. Они прижимаются к тебе, дрожат так же, как ты, и в их мокрых глазах отражается твоя собственная бездомность. Ему было девять лет. Всего девять. И у него, кроме имени, не было ничего. Чтобы выжить, он крал хлеб и дешёвые булки из магазинов. Иногда убегал так быстро, что сбивало дыхание. Первые свои деньги он заработал, протирая стёкла машин в пробках. Монетки падали в ладонь, и казалось — это целое богатство. Но однажды он чуть не погиб: выбежал на дорогу, и ревущий металл едва не снёс его с ног. Тогда он впервые понял, насколько жизнь хрупка. В тот же день к нему подошёл мужчина и предложил работу. Мальчишка кивнул, не раздумывая. Нужно было расклеивать QR-коды. За это платили. Наконец он мог купить еду, а не красть. Тогда он не задавал вопросов — делал, что скажут, и молчал. А потом пришли подростковые годы — пятнадцать, шестнадцать лет. Он уже сам искал таких же мальчишек, отдавал им пачки с листовками. К этому времени он понял, что расклеивает не просто коды — за ними скрывался рынок наркотиков. Всё было выстроено хитро: ни слова о содержимом, только адреса и коды, только работа руками. Но он уже видел, как после этих «объявлений» во дворах собирались люди, передавались свёртки, и понимал — он часть этой цепи. Сначала его использовали как раздатчика. Давали стопку листовок, и он должен был расклеивать их в людных местах: у остановок, возле школ, на заборах. Потом поручения становились тяжелее: нужно было не только клеить, но и следить, чтобы никто чужой не тронул метки. Иногда даже поджидать нужных людей и передавать свёртки по доверенности. Он был подростком, но уже знал цену молчанию. Одно слово не туда — и исчезнешь. За любую ошибку могли избить так, что неделю не встанешь, а то и хуже. И чем старше он становился, тем глубже увязал: это были его первые работодатели, его первая «карьера». И однажды он решился попробовать сам. Вкус оказался горьким, тошнотворным, а последствия — мучительными. Его выворачивало, трясло, и он клялся, что больше никогда не будет этого делать. Но обещания самому себе редко держатся долго. И именно тогда в его жизни появился Хосок. Сначала — просто парень из той же грязной сферы. А потом — единственный, кому он позволил подойти ближе. Хоть Хосок и был на год старше, но они быстро сравнялись — в делах, в жизни, в боли. Он стал для него чем-то вроде брата. Вы думаете, он знал, как дружить? Нет… Тэхён не умел дружить, не знал как. Всё, что он видел до этого, — драки, грязь, воровство, холод улиц. Так он и жил, учась лишь у жестокого мира. Тэхён был сильно обижен на жизнь. С самого рождения она словно играла против него. Он ненавидел эту несправедливость, злился на всех: почему у кого-то есть всё, а у кого-то — ничего? Казалось, сама судьба делила людей на счастливчиков и тех, кого можно швырнуть под ноги. Почему? Чем он хуже? Эти вопросы мучили его каждый день, и ответов он так и не находил. Сжавшись от этой злости, он сунул руку в карман пальто и достал свёрток. Бумага чуть похрустывала, когда он разворачивал её — осторожно, будто в этом движении была целая церемония. Пальцы дрожали, но не от страха, а от привычного предвкушения. Внутри был порошок, знакомый до боли. Он поднёс его ближе, разделил на дорожки и нагнулся. Холодный порошок обжёг слизистую, горько отдаваясь в горле. Тэхён зажмурился, втянул глубже, чувствуя, как тело заливает волна тепла, а разум на миг затуманивается. Снаружи всё ещё оставались кровь, холод, страх, но внутри становилось тише, будто мир на секунду отпустил. Юнги и Намджун шли обратно тем же путём, что и пришли. Каменные стены давили, шаги гулко отдавались в тишине. Когда впереди показалась фотография Джина, Юнги резко свернул к ней. Его движения были такими резкими, словно ими управляла не воля, а злость, копившаяся всё это время. Намджун замедлил шаг и с тревогой пошёл за ним, не понимая, что он собирается делать. Юнги поднял с пола рамку. В тусклом свете лампы его глаза сверкнули — он обернулся к Намджуну и процедил сквозь зубы: — Вот из-за этого мы здесь! — он тряс рамкой, будто хотел вытрясти из неё ответ. — И из-за него мы все умрём! Его голос с каждым словом становился громче. В следующую секунду рамка с глухим треском ударилась о стену. Дерево раскололось, осыпалось щепками, и на пол упали обломки. В руках Юнги осталась только фотография формата А3. Он снова взглянул в спокойное, застывшее лицо Джина — и вдруг что-то оборвалось внутри. Сдавленно рыкнув, он стал рвать её на куски. Бумага трещала, жалобно хрустела, а дыхание Юнги превращалось в тяжёлый, хриплый выдох. Он швырнул клочья на пол, будто пытался уничтожить само прошлое. — Успокойся! — резко сказал Намджун, схватив его за плечи. — Хватит драться с фотографией. Пошли отсюда. Юнги застыл, тяжело дыша. Потом шумно выдохнул, словно выталкивая злость наружу. Он наклонился, собрал порванные куски и, ничего не говоря, пошёл следом за Намджуном. По дороге они проходили мимо массивного кувшина, одного из тех, что встречались повсюду в пещере. Юнги остановился и с раздражением бросил туда клочья фотографии. Но, сделав пару шагов, замер. Вернулся, наклонился и заглянул внутрь. Под бумагой что-то поблёскивало. — Намджун… — голос его изменился, стал тише, почти растерянным. Он запустил руки в кувшин и вытащил несколько пакетов. Врач остановился и с изумлением посмотрел на него. — Здесь наша еда, — срывающимся, но радостным голосом сказал Юнги. Намджун тут же бросился к нему, склонился над кувшином. Внутри действительно лежали их пакеты с едой и напитки. — Тэхён спрятал их здесь… Это временное спасение для нас, — сказал врач, и в его голосе прозвучала надежда. — Давай соберём всё и быстро уйдём отсюда. Юнги снял свой пуховик и разложил его на полу, превращая в подобие мешка. Намджун аккуратно доставал из кувшина еду и напитки, складывая их внутрь. Каждая найденная упаковка казалась сокровищем, даром, которого им так не хватало. Наконец Юнги собрал края пуховика, завязал и поднял. Ноша оказалась тяжёлой, но приятной. Они двинулись обратно. И хоть шаги их были всё такими же тяжёлыми, на душе впервые за долгое время теплилось чувство — не надежды даже, а маленькой передышки. Хоть с пустыми руками возвращаться к остальным не придётся.

***

Господин Чон вышел из полицейского участка, прижимая телефон к уху. Его голос звучал сухо и деловито, пока он медленно спускался по каменным ступеням к машине. Погода стояла мрачная: низкое свинцовое небо, резкий холод в воздухе — от дыхания сразу поднимался белый пар. У обочины стояла чёрная Hyundai Genesis с приглушённым блеском лака. Водитель уже ждал его, распахнув заднюю дверь и терпеливо ожидая, пока хозяин закончит разговор. — Чон Чонгук, — произнёс мужчина в трубку. — 01다 1234… — чётко продиктовал он номер. — Узнай, под какой камерой он засветился. Так мы поймём, в какую сторону поехал. Закончив разговор, он переключил внимание на водителя: — У Чонгука всегда была слабость к скорости. Не бывало дня, чтобы он выехал из дома и не попал под камеру. Так что скоро узнаем, куда именно он направился. В квартире Паков стояла напряжённая, вязкая тишина. Даже часы на стене тикали слишком громко, будто нарочно подчёркивали каждую секунду ожидания. Воздух был тяжёлым, напитанным тревогой, и казалось, что любое слово может расколоть его, как стекло. Они сидели за обеденным столом; перед ними дымились чашки с тёплым мелиссовым чаем — единственным, что хоть немного успокаивало. Тусклый свет лампы под потолком едва разгонял полумрак, отбрасывая на стены длинные тени. Их лица освещались ещё и холодным голубоватым отблеском экрана ноутбука, где мелькали новости, обновлялись страницы — но там всё так же не появлялось ничего нового. Они ждали. Ждали, пока придёт хоть какая-то весточка, и от этого ожидания становилось только мучительнее. — Уже несколько дней у меня в голове крутится один и тот же вопрос, — прервал тишину женский голос: нежный, но с надломом. — Почему именно наши дети? — Я откуда знаю, — хмуро бросил мужчина, не отводя взгляда от экрана. — Они ведь ничего плохого не делали. У них даже врагов нет… — задумчиво продолжила она. — А если… ребята из-за нас в таком состоянии? — Тебе нужен отдых, — отозвался он низким, уставшим голосом. — Ты уже не понимаешь, что говоришь. — А знаешь, что мне кажется?.. — она крепче сжала чашку. — Что я права. Наши дети ни в чём не виноваты. А вот мы… да… мы виноваты. — Она посмотрела перед собой пустым взглядом, словно видела не стол, а собственное прошлое. — Через что мы прошли вместе… скольких людей обманывали… деньги брали, подстраивали всё так, что невинные страдали. — Тише, — резко перебил её господин Пак. — У стен тоже есть уши. — Всё равно ведь сделали… — её голос сорвался на шёпот. — А кто не сделал, м? — произнёс он спокойно, почти холодно, будто констатировал очевидный факт. — Если бы нам мстили, я бы поняла, — упрямо сказала она. — Но почему именно наши ребята?.. — Перестань, — отрезал Пак, глядя прямо на неё. — То, что ребята пропали, ещё не значит, что это месть. Может, просто… несчастный случай. — Больше не говори таких вещей! — резко прервала она, метнув на мужа косой, полный боли взгляд. Женщина встала из-за стола и пошла в комнату, оставив его одного в полумраке кухни под холодным светом экрана.

***

В зал вернулись Намджун и Юнги, нагруженные багажом с едой. Пусть запас был совсем небольшой, но в их положении даже эти пакеты казались целым богатством — спасением, которое пахло сладким и надеждой. Найра не выдержала — сорвалась с места и бросилась к Намджуну. Со всей силы обняла его, прижимаясь так, будто боялась, что он растворится прямо в её руках. Её пальцы дрожали, дыхание сбивалось, на глазах блестели слёзы. После выстрела она уже успела накрутить в голове самые страшные картины. И теперь, чувствуя рядом его живое, тёплое тело, не могла сдержать волну облегчения. Намджун нежно поцеловал её в лоб и гладил по голове, шепча успокаивающие слова, хотя сам едва держался. Юнги, перешагнув порог и не заметив ни друга, ни Чимина, нахмурился: — А где Даст и Чимин? Найра, всё ещё прижимаясь к мужу, неохотно отпустила его, вздохнула и ответила: — Они пошли искать вас. Как только услышали выстрел, сразу побежали. — То есть вы тоже слышали… — мрачно протянул Юнги. — Да, — тихо кивнула она. Юнги наконец опустил ношу на пол и развернул багаж. — Смотрите, что мы принесли, — произнёс он, будто сам не верил собственным глазам. — Не верится, что Тэхён дал вам всё это, — сказала Найра, качая головой. — Это наше единственное спасение, — сухо произнёс Намджун. — С этим мы хотя бы два дня протянем. Он сразу направился к Кахёну, сидевшему в стороне, сгорбленному, со сведённым лицом и крепко прижавшему руку к больной ноге. Намджун присел рядом на корточки, осторожно взял его за руку — будто просто поддерживал, но на самом деле проверял пульс, чтобы тот не догадался. — У тебя довольно крепкий организм, Кахён, — произнёс он и похлопал его по плечу. — У кого-то другого с такой раной давно начались бы осложнения. — Куда уж сложнее, доктор… — голос мужчины звучал ломко, будто на грани слёз. — Это голод делает своё, особенно при такой травме, — тихо сказал Намджун. — У меня даже аппетита нет. Только бы нога перестала болеть… — прошептал Кахён. Намджун поднялся и подошёл к Найре. Наклонившись ближе, чтобы никто не услышал, он зашептал: — Яд уже действует. Сердце бьётся всё медленнее. Если так продолжится, он и трёх дней не протянет. — В это время сзади вновь донёсся сдавленный стон. — Но… меня тревожит другое. Такая рана должна была загноиться, вызвать осложнения. Но у него не так… — Но разве это не хорошо? — Найра с надеждой посмотрела на него. — Хорошо… но странно, — нахмурился врач, бросив взгляд на сидевшего в кепке Кахёна. — Но сейчас это уже неважно. Ничто ему больше не поможет. Он вынул из кармана пальто маленький пластиковый флакон и открыл его. Внутри лежала последняя таблетка. Намджун задержал взгляд на ней, словно прощаясь, и, не раздумывая, проглотил. — Больше нет? — спросила Найра, не скрывая тревоги. — Последняя, — хрипло выдохнул он. — И что ты будешь делать? — её голос дрогнул. Намджун посмотрел ей прямо в глаза и, чуть пожав плечами, бросил: — Пойду в аптеку за лекарствами. Что же ещё, скажи? — Мы все жалеем Кахёна, но ты понимаешь, что если у тебя поднимется давление, мы уже ничего не сможем сделать. Тебя ничто не спасёт, — с болью сказала она. Он взял её ладонь в свои руки, крепко сжал: — Нет, не сравнивай. У нас всё ещё есть надежда. Может, парни смогут найти выход, и мы выберемся отсюда. А у Кахёна уже и надежды нет… В зал, наконец, вернулись Чимин с Чонгуком — так и не встретив по дороге никого. Их шаги звучали устало, а на одежде ещё держался след зимнего холода. Чимин, поднявшись по трём низким ступенькам у входа, медленно вошёл вслед за Чонгуком. Его глаза сразу скользнули по лицам присутствующих, в поисках единственного человека, которого он хотел увидеть. Но брата среди них не оказалось. Лицо Чимина омрачилось; взгляд остановился на Намджуне и Юнги. Те, заметив его, почти одновременно изменились в лице, будто торопливо накинули на себя маску спокойствия, притворяясь равнодушными, — но глаза выдавали напряжение. — А где Чихён? — спросил Чимин. Этот простой вопрос прозвучал в зале как выстрел: коротко, громко и болезненно, разрезав воздух. — Мы подумали, что он уже с вами… — Юнги чуть запнулся, но быстро собрался, стараясь казаться ровным. — Он не вернулся к вам? — Нет, не вернулся, — голос Чимина прозвучал резко. — Где Чихён? — настойчиво повторил он. — Значит, он скоро вернётся… — поспешил вмешаться Намджун, пытаясь сменить тему. — Смотри, что мы принесли, — натянуто улыбнувшись, он указал на центр зала, где лежала добытая еда. Чонгук посмотрел на них тоже с подозрением. В его взгляде было больше вопросов, чем ответов. — Меня это не интересует! — сорвался Чимин, чуть повысив голос. — Меня интересует, где Чихён! Почему вы не вместе? Почему вы вернулись, а он нет?! Объясните мне! — Успокойся, Чимин, — сказал Намджун, делая шаг к нему. — Ничего не случилось… успокойся. — Как мне успокоиться? — в голосе Чимина звучала боль. — Сначала я слышу звук выстрела, потом вы возвращаетесь без Чихёна. Что мне думать после этого? Объясни! — Чимин! — вмешался Юнги. — Мы вышли вместе с Чихёном. На середине дороги он сказал, что возвращается к тебе, что хочет быть рядом. Мы пошли дальше и нашли эту чёртову еду. Вернувшись, решили, что он уже должен быть здесь. Если его нет — значит, он где-то потерялся в коридорах. — Тогда я иду его искать, — твёрдо сказал Чимин и резко направился к выходу. Его движение остановила рука Чонгука. Он схватил его за запястье так резко, что тот замер. Их взгляды встретились — глаза Чонгука были полны решимости и тревоги. — Не иди один, — сказал он низким тоном. — Немного отдохнём и потом пойдём искать его все вместе. Тревога внутри Чимина не угасала, а наоборот — только разрасталась. Сердце билось так сильно, что собственный пульс отдавался в висках. Чонгук медленно убрал руку и подошёл к Юнги. Наклонился ближе и так, чтобы никто не услышал, тихо прошептал: — Хотя бы мне скажи правду. Что произошло с Чихёном? — Чихён мёртв. Тэхён убил его… — сказал Юнги, и в его голосе не осталось ничего, кроме тяжести. Чонгук застыл, взгляд его устремился на Чимина. Тот уже опустился на пол, обессиленный, и смотрел перед собой пустым взглядом. Чон отвёл глаза на еду, будто цепляясь за малейшую возможность отвлечь его. — Намджун, ты знаешь, как это всё разделить, чтобы всем хватило. Намджун кивнул, подошёл к центру зала и присел на корточки рядом с едой. — Разделю. Но лучше сейчас что-нибудь съесть, а воду потом распределю, — сказал он. — Не надо мучить организм. Он достал пачку открытого печенья, поднялся и медленно пошёл по кругу. Первое печенье протянул Найре — та взяла его, не веря глазам. Следующее отдал Кахёну. Проходя мимо Чимина, достал два печенья и протянул ему. Чимин посмотрел на них. Голод разъедал его изнутри, желудок будто сжимался в болезненных спазмах, требуя пищи. Но вместе с этим тревога, страх и тяжёлые мысли обрывали всякое желание есть. От внутреннего напряжения его подташнивало. Даже лёгкий сладковатый запах печенья, который в другое время мог бы показаться приятным, теперь действовал раздражающе и вызывал лишь отвращение. Чонгук присел рядом, сжимая своё печенье в ладони. Его взгляд остановился на Чимине. — Почему не ешь? — тихо спросил он. — Не говори о еде… пожалуйста, — сморщился Чимин. — Меня тошнит. Я сохраню это для Чихёна. — Он сунул печенья в карман, стараясь не вдыхать сладкий запах. Чонгук больше не произнёс ни слова. Он лишь смотрел на него — и в этом взгляде чувствовалась глубокая жалость, которую он пытался спрятать. Молча думал о том, что будет, когда Чимин узнает правду. Тем временем Тэхён перебирал коробки, решив остаться в этом месте. Он нашёл угол, где мог устроиться так, чтобы было относительно удобно. В коробках оказалось много всего: консервные банки, сушёный хлеб, пластиковые контейнеры с готовыми смесями — например, тунец с майонезом, который он уже успел съесть с хлебом, утоляя голод. Среди коробок лежали и бутылки воды, и лекарства, и спальные мешки — будто кто-то специально всё подготовил заранее. Тэхён осторожно распаковывал каждую коробку, исследуя содержимое: перелистывал, перекладывал, открывал крышки, оценивая всё как ценность, как единственную опору в этом хаосе. Каждый предмет он держал в руках, словно проверяя реальность происходящего. Он тупо уставился в одну точку, пытаясь разобраться в странных ощущениях внутри себя. Казалось, всё в порядке — голод утолён, желудок наполнен, — но вместе с тем что-то кололо, скручивало, словно организм сигнализировал о пределе. Вроде бы стало лучше, но одновременно хуже: непонятная тяжесть и внутренняя нестабильность мешали понять, что происходит. Вдруг ему стало плохо. Внезапная тошнота охватила тело, и он рефлекторно прикрыл рот рукой, пытаясь сдержаться, но ощущение оказалось слишком сильным, чтобы с ним справиться. На четвереньках, с трудом продвигаясь, он дополз до стены, чуть подальше от места, где сидел. В этот момент его резко вырвало фонтаном, брызги ударили об стену. Он несколько раз сплюнул, пытаясь избавиться от горечи и остатков пищи. С трудом дотянувшись до коробки с водой, еле поднял бутылку, открыл крышку и сполоснул рот. Лицо Тэхёна побледнело почти до белизны, губы посинели. Каждое дыхание давалось ему с трудом, грудная клетка будто сжималась стальными тисками. Он схватился за горло, ощущая, что вот-вот перестанет дышать. Сердце колотилось бешено, сознание затуманилось от боли и слабости. Он не мог понять, пройдёт ли это, или силы окончательно покинут его. Время будто растянулось, воздух казался густым, и всё вокруг словно замерло.