Смерть поэта

— Боже, Саша, где ты был?! Александр, как всегда, упустил момент, когда оказался зажат в объятиях Ивана. Всё его тело окутало теплом изнутри. Пройдя вглубь квартиры Ивана, Александр рухнул на кресло. Руки свесил с подлокотников, голову закинул на спинку, взгляд утопил в потолке. Была ночь, так что комнату освещали лишь тусклые свечи. Запах воска приятно щекотал ноздри, смешиваясь с запахом Пущина. — Где ты был? — повторил Иван, остановившись перед Александром. — Я стучался к тебе пару часов назад, ты не открыл. Пушкин слабо усмехнулся: — Думаешь, у меня нет дел за пределами квартиры? — Может и есть, но... Ты был у Николая утром, я думал, что ты зайдёшь ко мне... А ты так и не зашёл. Пришлось узнавать информацию у Василия Андреевича. Александр прикрыл глаза. Если Иван говорил с Василием, значит, уже знает, что Пушкин поругался с Романовым. Александр провёл по своему лицу рукой, пытаясь стереть с себя уныние. — Ты какой-то тусклый, — нахмурился Иван. Пушкин сгорбился, свесил руки перед собой. Уткнувшись глазами в пол, отрезал: — Жорж мёртв. Александру претило называть Дантеса по имени. Он считал это чересчур формальным. Но сейчас с его губ сорвалось именно "Жорж". Впрочем, Жоржу уже всё равно. Пушкин пялился на ноги Пущина. Он ощутил, как от Ивана потянулись длинные, незримые щупальца тьмы. — Что ты сделал? Пушкин не чувствовал холода. Но от этого вопроса он замёрз. — Я? Ничего, — поджал губы Александр. Нож в Жоржа воткнул Фёдор. Про нож Фёдору сказал Константин. Как причастен Пушкин? Единственное, в чём его можно винить — в бездействии. Поэтому Александр повторил увереннее: — Ничего. Пушкин поднял голову, ощущая, как щупальца Пущина сомкнулись на шее, но не давили, будто ждали команды хозяина. Иван был уверен, что Александр опять полез на рожон. Но Пушкин этого не делал, поэтому смотрел на Пущина смело, даже горделиво. Иван смотрел в ответ... холодно. Но даже этот взгляд был в сотни раз теплее, чем взгляд Романова или Дантеса. Спустя мгновение Пущин выгнул бровь, щупальца растворились в воздухе, а сам он опустился на корточки перед Пушкиным. — Рассказывай. Рассказ получился сухим и безжизненным. Таким, будто Пушкин говорил о том, что лёд на Неве в этом году некрепкий, а не о том, как на его глазах умирал от кровопотери Жорж Шарль Дантес. Когда Пушкин поделился этим событием с другим человеком, его разум слегка протрезвел. Эмоции вернулись, заторможенность прошла. Стало легче. Пущин поднялся на ноги и пошевелил обеими — избавляясь от боли из-за неудобной позы. Он вглядывался в лицо Пушкина, пытаясь отыскать подвох. Александр передразнил Ивана, состроив внимательную гримасу. Пущин улыбнулся, а потом снова обнял его. — Спасибо, — выдохнул он. Выдох пришёлся на ухо Александра. Волосы на затылке встали дыбом, а мурашки от шеи поползли к спине. — Ты слишком плохого обо мне мнения, — грозно ответил Пушкин, даже не протягивая руки, чтобы обнять в ответ. — Наоборот. Я слишком хорошо тебя знаю. Они замерли в объятиях ненадолго. Александр устало вздохнул, случайно впустив в себя удвоенную дозу запаха Ивана. И удивился, насколько иначе влиял на него этот аромат тогда, когда он не голоден. Больше не хотелось вгрызаться в плоть зубами. Хотелось только прижать Пущина ближе, вжаться носом или облизать. Ладно, укусить захотелось тоже, когда Александр представил вкус кожи Ивана на языке. Иван отдалился, оставив свои руки на плечах Александра и лучезарно улыбнулся. Пушкин разулыбался в ответ. — Вы оставили его там? Вас никто не видел? — нахмурился Пущин, присаживаясь на диван. Александр пожал плечами: — Когда мы вышли из тупика, рядом никого не было. Мы сразу разошлись в разные стороны, нож оставили там, крови ни на ком не было... — перечислял Пушкин, вспоминая, с какой поразительной точностью Анненков проверял всех троих на наличие улик. — Возможно, его даже найдут не сразу? Хотя, наверняка, кто-то помимо меня и Кости слышал зов Фёдора о помощи... — Ну и хорошо, — довольно кивнул Пущин. — Пусть там и загнивает. Заслужил. Пушкин удивился, услышав в голосе Пущина столько ненависти, но ничего не сказал. Иван напомнил Александру о том, что тот всё ещё сидит в пальто. Пушкин прошёл в соседнюю комнату, чтобы сбросить его, а когда вернулся, обнаружил довольного Пущина, сидящего на своём кресле, которое нагрелось другом. Иван разлил в кружки чай, а Александр переставил свечи с тумбочки на стол (опять же, по напоминанию Пущина, потому что сам Пушкин в темноте видел хорошо). — Василий Андреевич сказал мне, что ты повздорил с Николаем. Но так и не сказал, из-за чего... — начал Пущин, наблюдая за тем, как Пушкин хлебает чай, сидя на диване рядом. — Мелочь, — повёл плечом Александр. — Сорвался на меня из-за обиды на Дантеса. Это не была ложь. Это была недосказанная правда. Пушкин не собирался врать Пущину, но... хотел отсрочить момент, когда придётся рассказать о лекарстве. Ему нужно собраться с силами. Конечно, Иван, заглядывающий своими голубыми глазами Александру в голову, не поверил. — Са-аш, — настойчиво протянул он, — из-за чего конкретно он разозлился? Пушкин постучал пальцами по кружке, судорожно придумывая, как сменить курс разговора. — Подожди, — одёрнул он. — Скажи сначала ты: зачем ты приходил ко мне? Пущин почесал подбородок. — Проведать. Повидаться. Узнать, что сказал Николай о теракте. Пушкин поверил бы. Но, подобно Александру, Иван говорил так ненатурально, так натянуто, что Пушкин заподозрил неладное. — Ты уходишь от темы, — огрел Иван. — Это ты уходишь, — сощурился Александр. Пушкин и Пущин строго посмотрели друг на друга, а уже через секунду — рассмеялись. — Это важно, — покачал головой Иван. — Лучше сначала мы обсудим всё несущественное, а потом... вернёмся... к этому... У Пушкина в желудке закрутилось сладкое предвкушение от того, как язык Пущина к концу фразы завязался в узел. — То, что я хочу сказать, едва ли можно назвать несущественным. Я не думаю, что вообще может быть что-то более важное. Так что начинай. — Может. Это напрямую касается, — Пущин отвёл взгляд в сторону и сглотнул, — нас. — Да. У меня тоже. В этот раз друзья уставились друг на друга уже без улыбок. Александр крутил в голове вопрос: что может быть серьёзнее, чем противоядие от вампиризма, заключенное в баночку внутри коробочки в кармане его пальто? Иван, скорее всего, задавался тем же вопросом. Пушкин загорелся любопытством. Жаль, он не может залезть ему в голову... — Ваня, ну говори уже! — наклонился к нему Александр. — Чем быстрее скажешь ты, тем быстрее скажу я, — пригрозив пальцем, наклонился Иван в ответ. Пушкин вдавил пальцы в свои ноги. Пущин смотрел на него так прямо, держался так стойко, что Александр подумал о том, что его известие о противоядии действительно не такое уж значимое. Он поднялся. — Уболтал, — безрадостно сказал Пушкин. Но нервозность перевалила за допустимый уровень, когда Александр протянул коробочку Ивану. Его рука дрогнула, он не смог выдержать даже заинтересованного взгляда Пущина. Пушкин резко отвернулся к окну, которое находилось позади дивана, и зажмурился. Он не верил, что конец так близко. Что кровь Ивана за его спиной, смешанная с противоядием из баночки в его руках, может наконец избавить от заточения в четырёх стенах и удовольствии различать людей в зависимости от того, какой едой они пахнут. — Можно открыть? — Угу. Пушкин облокотился о спинку кресла Пущина. Иван покачал баночку в руках, разглядывая, как плещется жидкость. Тёплый свет от свечи скользнул по его рукам, рябью прошёлся по противоядию. Александру пришлось неловко улыбнуться, когда он запоздало заметил, что Иван смотрит на него, ожидая объяснений. — Лекарство от вампиризма, — Пушкин подпёр руку щекой. Пущин засиял. Он распахнул глаза, а его грудь замерла в судорожном глубоком вдохе. — Ты вновь станешь человеком! Иван сказал это так легко и счастливо, без тени сомнений или тревоги — он утверждал, а не спрашивал. С плеч Александр ссыпался груз. Пущин бодро закрыл баночку, поставил на стол. Развернувшись боком и сложив ноги на подлокотник, он провёл взглядом по алым глазам Пушкина. — И в чём подвох? Александр сглотнул, представляя, как нагибается и касается губ Ивана своими. Он постарался сосредоточиться на вопросе Пущина, и сладкая мысль мигом покинула голову. Пушкин представил, как Пущин сидит на этом же кресле, побледневший, с осунувшейся кожей и впалыми глазами — убитый противоядием. Александр пошатнулся, его затошнило, а в чувство привела холодная рука Ивана, которая схватила его за плечо. Он свёл брови к переносице, безмолвно спрашивая: "настолько всё плохо?". Инструкцию к противоядию Пушкин изложил кратко. Произнося её вслух, он ещё раз убедился, что этот план — провальный. А вот Пущин в этом уверен не был. — Звучит логично, — кивнул Иван, будто одобрил. — Ты не можешь есть, наверное, потому что пища не усваивается? Значит не усвоится и противоядие, если его выпить. А вот если оно попадёт внутрь вместе с кровью... Я верю в эту версию. Александру пришлось вцепиться в кресло руками, чтобы не упасть. Он вспылил: почему все его друзья встают на сторону Николая? Почему все они думают, что ставить под угрозу Пущина во благо Пушкина — разумно? — А то, что кровь должна быть именно твоя? — резче желаемого спросил Александр. Пущин пожал плечами. — А чья? — Чья угодно! Полно людей, чья жизнь меня не волнует. Можно дать противоядие им. Я не понимаю, зачем поить смертоносной жижей именно тебя? — Я не знаю. Но зачем Николаю врать об этом? Чтобы убить меня? По-моему, для него это – слишком изощрённый способ убийства. — Откуда я знаю, что у него на уме? — всплеснул руками Пушкин. Гнев подкатывал к голове, но спокойствие Пущина его остужало. — Ваня, ты можешь умереть. Я могу тебя потерять. Иван пересел на колени лицом к Александру и резко схватил его голову руками. Холодные пальцы коснулись разгорячённых щёк Пушкина. — Нет гарантии того, что я умру. Есть риск. Было бы подозрительнее, если бы опасности не было, — твёрдо сказал Пущин. Красные глаза Пушкина тонули в голубых его. Или наоборот? — В том, что ты стал вампиром, есть и моя вина. Так что это — меньшее, что я могу для тебя сделать. — Нет... Где же в этом твоя вина? Виноват Дантес — и никто другой. Пушкин остыл, разомлевший от близости. Пущин ненадолго замолк, потому что согласился с другом. — Как бы там ни было, — поджал губы Иван, — я... обязан это сделать. — Ты никому ничего не обязан. Пущин улыбнулся и прикрыл веки. Только тогда, когда между ними образовалось молчание, Пушкин понял, что его щёки горят не из-за гнева, а из-за того, что лицо Пущина слишком близко. Он замер, боясь, что от малейшего движения Иван, словно дикий зверь, испугается и отдёрнет руки. Александр сглотнул, всё чётче ощущая перепад температур между своей кожей и кожей Ивана, а потом заметил, как Пущин прикусил губу и тут же себя одёрнул. Александр осмелел. Осторожно подавшись вниз, он уткнулся в чужие ладони сильнее. Закрыл глаза, чтобы не видеть реакцию Ивана. В груди закипело сладкое, обволакивающее тепло. Пущин зашевелил пальцами, поглаживая щёки Пушкина. Александр сдерживался, чтобы не замурчать. — Так что ты мне хотел сказать? — распахнул веки Пушкин. Он наткнулся на умиротворённое выражение лица Пущина, которое вмиг сменилось смущением и перетекло в нечто, похожее на страх. Иван медленно убрал руки, но Александр даже не расстроился, потому что Иван медленно убрал руки, а не отдёрнул. Пущин поджал колени к груди, а лицо закрыл ладонями. Он промычал что-то невнятное, поэтому Пушкин обогнул кресло и сел на диван, впившись в Пущина взглядом. Александр требовательно потянул его за руку, открывая лицо, искажённое переживанием. — Ваня... Это что, что-то плохое? Иван закусил губу, глядя на Александра исподлобья. Он задумался. — Не знаю. Пушкин напрягся, пытаясь по интонации Пущина понять, хочет он сказать что-то плохое или всё же — хорошее. Когда Иван отошёл к окну, Александр сжал руки в кулаки, сдерживая гул вопросов. Что хочет сказать Пущин? Последнее, что так волновало Ивана — Союз Свободы. Неужели что-то, касающееся его? Хм-м... Александр не придумал ничего, что могло бы его волновать по этому поводу. Тогда, может, что-то... о его чувствах? Пушкин подпрыгнул на месте, выпучив глаза Пущину в спину. Иван полюбил какую-то девушку? Дьявол... Александр пересчитал свои пальцы. Рассмотрел кресло Ивана. А может, Ваня разочаровался в друге после того, как тот испил его крови? Бр-р... А на этой кровати Пушкин провёл своё первое вампирское утро. Что, если Пущин случайно нашёл стихи о нём?! Александр только кувыркаться на диване не начал, лишь бы отвлечься от предположений, которые заполнили его голову. — Я... — выдохнул Пущин и тут же смолк, будто случайно, будто безвольно, будто гласная сама вырвалась изо рта. Пушкин застыл, пытаясь сквозь стучащее сердце услышать дыхание Пущина. Или то, что он сейчас скажет. И Пущин сказал: — Я тебя люблю. Хм. Это... чёрт его знает. Непонятно? Вроде, не то, чего ожидал Пушкин. Или такое предложение тоже успело проскочить? Александр уронил голову на грудь. Его сознание самовольно добавило к словам Пущина размытое "как друга". Я люблю тебя, как друга. Вот это звучало хорошо! Это Пушкин мог понять, это его не парализовало. И чего только Пущин так мялся из-за обычной фразы? Александр довольно улыбнулся. Спустя мгновение его улыбка стала походить на истерику. Я люблю тебя, как друга. Это он хотел сказать? Это же? Почему он не договаривает? — Ты... Ты всегда был для меня особенным. Из всех друзей, ты был мне ближе всех, — ровным тоном заговорил Иван, а Александр нырнул в эти слова, как в море. — Но когда ты мне... признался в любви... Саш, я не знал, что делать. Отношения — большая ответственность, такой груз, это сложно, а с тобой я хотел, чтобы всё было легко... — Пущин внезапно вдарил себя по щекам, а Пушкин вздрогнул так, будто удар пришёлся на него. — Я к тому, что, после того как, ты, эм-м... вернулся в облике вампира, я... Я много думал. Будто внутри меня что-то... порвалось. Я думал, думал, думал, — тараторил Пущин, жестикулируя руками, но продолжая стоять к Пушкину спиной. — Решил, что просто натерпелся страху за тебя... Но потом ты спросил, почему я так часто тебя обнимаю... И я понял. Иван замолчал. Замолчал так, будто сказал всё, что хотел. Александр вытер с лица пот, вжавшись в диван. Он хотел продолжения. Хотел слушать ещё. Будто безумно захватывающую книгу оборвали за мгновение до интригующей развязки, а продолжения не будет, потому что автор умер. Пушкин бешено помотал головой, пытаясь усмирить собственный внутренний голос. — Что ты понял? — Александр еле шевелил языком. Иван ответил так, что из Пушкина выжало все соки. — Что пути назад нет. Что я больше не вижу тебя другом. Что мне мало быть другом. Пущин шумно вдохнул и резко развернулся. Его глаза встретились с глазами Пушкина. Мир под ними дрогнул, не вытерпев напряжения. Иван набрал полную грудь воздуха: — Что я люб... Иван захлопнул рот и отвернулся, сжался, закрыл лицо руками. — Ну как я мог не ответить тебе взаимностью, когда ты вечно так смотришь?.. — промямлил он. Время шло. Медленно или быстро? Пушкин не знал. Иван так и стоял у оконной рамы, качаясь из стороны в сторону, а Александр пытался стать частью дивана. Пушкин потряс головой. Пошевелил руками. Ногами. Каждая мышца в теле Александра напряглась. Особенно сильно бушевало сердце — билось так сильно, что шаталось по всей грудной клетке. Мир перед глазами плыл, комната ходила ходуном. Вот так. Легко и просто. Случилось то, о чём Александр мечтал не один год своей жизни. Ладно. Допустим. Пушкин впился пальцами в колени. Хорошо. И что теперь делать? Что нужно сделать? Что он хочет сделать? Александр прокрутил эти вопросы в голове несколько раз. Ответ всплыл на поверхность. Единственное, чего он хотел — поцеловать Ваню. Раз они друг друга любят, значит это можно сделать? Да? Да??? Пушкин подскочил. Ноги подкосились, пришлось схватиться за диван. Обретя равновесие, Александр подошёл к Ивану и замер у него за спиной. Пущин убрал руки от лица, тряхнул ими. Обернулся. Медленно поднял взгляд с пола. Пушкин улыбнулся самой искренней улыбкой, на которую был способен. Пущин улыбнулся тоже. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, не залезая в личное пространство друг друга. Безмолвно спрашивали друг друга "это правда?". Да, да, это правда. Александр убедился в том, что это правда, когда прижал Ивана к себе за талию. Он врезался губами в его нос и быстро опустился, шустро нащупал его губы. Они начали целоваться несмело, зато без стеснения прижимались друг к другу ближе. Первым во вкус вошёл Пушкин. Он мазнул губы Пущина языком — Пущин послушно приоткрыл рот. Александр сжал пальцы на талии Ивана сильнее, прижимая его ближе. Пущин скользнул ладонями в волосы Пушкина, цепляясь за кудри. Александр наседал на Ивана, всё сильнее наклоняя к подоконнику, а Пущин подчинялся, охотно прогибаясь. Пушкин жмурился. Перед глазами сменяли друг друга узоры, которые внезапно вспыхнули, когда Александр языком ощутил знакомую, раскалённую, пёструю, сладкую кровь. Он отстранился и увидел, что губы Ивана покрыты маленькими ранками — Александр царапал их своими острыми клыками... — Дьявол, — задыхался Пушкин. — Больно? — Да... Иван притянул Александра обратно. Пушкин дрожал. Удовольствие одолевало его волнами, живот стягивало волнением, голова становилась ватной. Капельки крови распаляли его страсть, поэтому, как бы Александр не пытался держать себя в руках, он иногда нарочно прикусывал губу Ивана, сразу же слизывая сладость. Пущин сдавленно смеялся, не противясь. Отлипнув друг от друга, Александр и Иван пытались отдышаться. Нашли опору в несчастном подоконнике. Пущин шевелил плечами, разминая затёкшую спину, а Пушкин водил по рту языком, собирая оставшийся вкус крови. Их тяжёлое дыхание заполнило комнату, и Александр запоздало смутился — чересчур интимным казался этот звук. Будто они не целовались, а занимались чем-то большим. Что сделали Пушкин и Пущин после того, как отдышались? Продолжили целоваться. Так и зажимались возле окна, утопая в удовольствии. Некоторые из свечей успели догореть, когда Иван наконец усмехнулся: — У меня губы онемели. Они пили чай. Самый вкусный чай из всех чаёв, что Александр когда-либо пил. Они никак не обсуждали случившееся, позволяя этому слегка улечься в голове. Иван успокоился быстрее Александра. Его лицо приобрело здоровый, не розоватый оттенок, а взгляд потух. Он не переставал беспокоиться о будущем теракте. — Наверняка они уже готовят ружья, — стеклянным голосом протянул он. Пушкину было глубоко всё равно, кто, что и когда готовит, потому что он, чёрт возьми, лежал на груди Пущина. А Иван лежал на своей кровати. А перед этим они долго целовались. Почему его вообще должен волновать какой-то там теракт? — Они им не помогут. Я уверен, мятеж остановят. Романов не настолько тупой, — успокоил Александр. Время близилось к утру, когда Пущин проиграл битву со сном. Его истерзанные губы слегка приоткрылись, и Пушкин не удержался, чтобы не поцеловать. И, наверное, разбудил бы своими последующими поцелуями, но, в порыве вдохновения, сорвался с кровати и стал чиркать поэму. А поэма близилась к завершению, ровно на том же столе, где когда-то только началась. Пущин проснулся из-за грохота, который создал Пушкин. Он ходил по дому, чем-то шумел, что-то говорил, но Александр не особо обращал внимание. Пущин потряс Пушкина за плечо: — Саша-а... сколько ждать, чтобы противоядие подействовало? — Час, — ответил Пушкин, не отвлекаясь от текста. Пущин кивнул, пусть Пушкин этого и не видел. Спустя несколько минут Иван придвинул стул к Александру и уложил свою голову ему на плечо. Баночка теперь была пуста.