Смерть поэта

Пущин упал спиной на мокрый снег. Он чуть не утянул за собой Жуковского и Данзаса, которых хватал за предплечья. — Oh, Dieu,— прошептал дрожащим голосом Иван. Жуткий человек стоял перед ним на четвереньках. Кровь была на его лице, на белоснежной рубашке, на руках. Он рычал, подобно зверю. Рык этот пронизывал Пущина насквозь, ледяной дрожью отзывался по телу. — Да что ты разлёгся! Чёрт, Ваня, поднимайся, — закричал Константин. Схватил друга за одну руку, а Василий — за другую. Они потянули Ивана за собой. Пущин беспомощно дрыгал ногами. Слёзы застилали взор. Он делал глубокие вдохи ртом, но воздуха всё равно не хватало. Дикие, безумные глаза, которые смотрели на Пущина, были красные. Ярко-алые, они сверкали в темноте ночи, завладели его разумом, лишили контроля над телом. Зверь схватил Ивана за штанину. Одно движение — он болезненно вырвал Пущина из хватки товарищей и навис над ним. Иван зарыдал, когда увидел длинные, острые, белоснежные клыки перед своим лицом.

***

Два дня назад.

Холод накрыл Петербург с наступлением темноты. Солнце скрылось за горизонтом, забрав с собой остатки дневного тепла. На смену дню пришёл вечер, который принёс с собой ветер и весело падающие с неба снежинки. Дворяне шли спешно. Кутались в шубы, выдыхали облачка пара, разминали окоченевшие пальцы. Щёки и нос их покрывались румянцем, а лица были безрадостные, угрюмые. Они торопились домой — туда, где могли наконец спрятаться от надоедливой зимы. Были и те, кого радовал мороз. Они шли, глазея на падающий снег. Вслушивались в скрип под ногами. Не старались запахнуть одежду плотнее, двигались расслаблено. Счастливые люди, которые наслаждались мгновением. Пушкин находился где-то между этими двумя настроениями. Александр не пугался холодного воздуха, но и не радовался ему. Не был весел, но и совсем грустным назвать его было трудно. Торопился, но не домой. Нервно кусал губы, заламывал пальцы, пока голова его забита была событиями предыдущей ночи. Он раз за разом прокручивал в голове разговор. Вспоминал, как перебарывал желание коснуться, заплакать, забиться в дальний угол. Думал о том, как сердце тогда трепыхалось в груди. О том, как запнулся, когда говорил три заветных слова. Ты мне нравишься. О том, как собеседник растерялся. Нервно отшатнулся. А потом сказал, словно ударил ниже пояса. Мне нужно подумать. Пушкина не устроил такой ответ. Поэтому он вспылил, затараторил. Высказал всё, что накопилось в его душе за долгие годы дружбы. А на заветный вопрос получил тихий, нежный и жестокий ответ: Я не знаю. Александр тряхнул головой, отгоняя мысли. Ускорил шаг, когда увидел впереди нужное ему здание. Предвкушение сладким теплом разлилось по телу. Он уже видел толпу у входа, слышал шум голосов. Пушкин мечтал оказаться среди людей. Всё, что угодно, лишь бы заглушить проклятое “Я не знаю”. Александр замедлился, когда приблизился ко входу. Осматривал людей. Многие пришли парами, некоторые — компаниями. Смеялись, обсуждали, шептались. Общее настроение неспешно насыщало и Пушкина. — Это же Александр Пушкин! — воскликнула тоненьким голосом дама. Александр обернулся, улыбка расцвела на губах. — Мои глаза обманывают меня, или вы один? Без спутницы? — стрельнув глазками, продолжила незнакомка, подходя к Пушкину ближе. — Вам не нужна компания? — Mieux vaut être seul qu'avec quelqu'un, — разом ответил Александр на уйму вопросов. Поклонился и побрёл дальше, игнорируя разочарованный вздох. Ах, если бы он обратился к Пушкину с таким же настойчивым кокетством… Александр цокнул вслух, обидевшись на собственные мысли, а потом увидел знакомую макушку. — Костя! — хлопнул Пушкин по плечу мужчину, стоявшего к нему спиной. Тот развернулся на пятках, устремляя свой взгляд на друга сверху вниз. — O, Alexander! Il est apparu — il n'a pas flambé. А чего так быстро? Я вот совсем не устал ждать тебя на морозе! Вдохновение огрело по голове, или заяц дорогу перебежал? — недовольно спросил Данзас. Пушкин закатил глаза. Он действительно задержался. И у задержки был повод. Но Константину его знать необязательно. Его вообще никому знать не обязательно. — Причина проста, как никогда. Я проспал, — тут же выдумал Александр. Вместо ответа Константин закатил глаза, пародируя поведение друга. Стоило Пушкину вместе с Данзасом зайти в салон, как в голову ударил резкий запах парфюма, в глазах зарябило от обилия цветастых юбок женщин, а чарующая мелодия инструментов вызвала звон в ушах. Переборов головокружение, кашель и оглушение, Пушкин зашелестел взглядом по помещению. Найдя стол с шампанским, он принялся плавно обходить гостей, посылая всем улыбки и приветствия. Он чувствовал себя как рыба в воде. Схватив бокал, Пушкин мигом осушил его. Подавился. — У-у-у... Полегче, Александр, — сказал Константин, забирая бокал из рук друга. — Что на тебя нашло? — Так нужно. Сегодня мне необходимо напиться. — откашлявшись, прохрипел Пушкин. — Ты вчера уже напился. Не хватило? Хватило. Конечно, хватило. Будучи нетрезвым он натворил дел, и теперь нужно было запить эти "дела" ещё раз. — Сегодня — плохой день. Слишком много переживаний. Нужно же их как-то глушить. — Расскажешь? — Обойдёшься без этого знания. Данзас хмуро глянул на Пушкина. Не уговаривал. Он и без этого прекрасно догадывался о причине. Александр один за другим хватал бокалы с шампанским, пил крупными глотками. Он влезал в разговоры незнакомых ему людей, спорил с ними, выслушивал сплетни. По просьбам читал свои стихотворения, озвучивал колкие эпиграммы, поднимая на смех тех, кому они были адресованы. Одним словом, вёл себя как всегда. И, на удивление, это помогло отогнать грозные тучи над головой, слегка ослабить хватку тревоги на груди. Однако он всё равно держался подальше от влюблённых пар, которые осыпали друг друга касаниями, поцелуями и комплиментами. Спустя пару часов бездумного времяпровождения, посетителей салона собрал за маленьким столом такой же маленький мужчина, толстый и с усами, при виде которых Пушкин хотел расхохотаться. — Господа! Дамы! Прошу, минуточку внимания! У меня есть вопрос, который требует незамедлительного ответа! — огласил усатый низкорослый мужчина заплетающимся языком. Чуть погодя, люди, собравшиеся возле мужчины, утихли. Некоторые из них сидели за столом, попивая из своих бокалов. Другие стояли, совсем пьяных поддерживали более трезвые. Сам Пушкин находился вместе с Данзасом на одном стуле. Было чертовски неудобно, Константин вечно пихал друга локтем в бок, а Александру пришлось сильно напрячь ноги, чтобы не свалиться со своего краешка стула на мужчину, стоявшего рядом. Но зато они сидели. — Только! Обещайте, что мои слова и наше обсуждение останется здесь, за стенами такого прекрасного заведения. Иначе всем нам несдобровать... — говоривший сидел напротив Александра, поэтому Пушкин улыбнулся мысли, что он выбрал такое удобное место для выслушивания тайны. Хотя, возможно, улыбнулся он не из-за этого, а из-за того, что вновь бросил взгляд на усы мужчины. — Итак, господа... И дамы, — он сделал драматическую паузу, — avez-vous déjà entendu parler d'un vampire? Поднялся гам. Люди запричитали. Кто-то стал вздыхать, закатывая глаза. Кто-то — нахмурился и с интересом склонил голову. — Ну и идиот. Вы верите в эти выдумки? — запротестовал мужчина рядом с Пушкиным. — Сам идиот! Никакие это не выдумки. Вампир существует. Есть множество фактов, которые это доказывают, — ответил усатый. — Ну-ну, я уверен, что все ваши "доказательства" — это пустые сплетни пьяниц и легкомысленных дам. — Молодой человек, следите за языком, — встряла в диалог женщина с низким голосом и хмурым взглядом. — Конечно, сплетни есть сплетни, но они возникают не на пустом месте. Что вы скажите о фактах, рассказанных людьми, что видели мёртвое тело? — Именно. Факты говорят о том, что несчастную разорвал зверь. Вот и всё. — А ну-ка, назови мне этого зверя, который смог испить всю кровь из тела, не разорвав его в клочья, — ответила женщина, опираясь руками на стол и наклоняясь к мужчине. Пушкин задумался, почесав подбородок. Он решительно не понимал, о чём говорят люди. Вампир? Кто? — Перестаньте. Поглядите, как нас тут много. Не самое ли это подходящее время, чтобы спросить: а не видел ли здесь кто монстра, подходящего под описание вампира? — откашлявшись, заговорил другой мужчина низким басом. Люди бросили вопросительные взгляды друг на друга, но никто ничего не сказал. Мужчина хмыкнул: — раз никто не видел, значит его и нет. — Так! Друзья, — сказал сидящий рядом с Александром Данзас, — поведайте мне и другим непонимающим людям: о чём идёт речь? Усатый хлопнул в ладоши, заговорчески потёр их друг о друга. — И правда! Слушайте, господа и дамы. Всем известно о таинственной смерти княгини три дня тому назад? — некоторые люди завертели головой, поэтому низкорослый поспешил объяснить: — Бездыханное тело несчастной женщины нашли случайные прохожие на улице. Конечно, мертвец — это уже дело глубоко неприятное, но здесь всё обстояло в разы хуже, — словно рассказывая страшилку, мужчина приподнялся со стула, облокачиваясь на стол, голос его стал едва громче шёпота. Люди затаили дыхание, вслушиваясь в слова. — Тело её было обескровленно. Полностью. Иссохшее, ни капельки крови, — толпа заохала. Пушкин тоже скривился, в общих чертах представляя, как это выглядит. Даже усы рассказчика перестали смешить, — самое пугающее, что на несчастной не было травм. Ни ушибов, ни царапин, — он совсем перешёл на шёпот, — только след от человеческих зубов в области шеи... Таких, словно в плоть её вонзили клыки. Усатый ознаменовал конец своего рассказа, когда уселся обратно на стул. Толпа некоторое время молчала, все обдумывали услышанное. А потом всполошились. — Боже! Ужасы какие! — испугалась девушка. — Звучит, как брехня! Ну как можно лишить тело всей крови через один укус? — возмутился мужчина. — Я вам больше скажу: на месте убийства крови не было совсем! Ни на земле, ни на стенах! — ответил усатый. — Эй, не выдумывай. Кровь была, просто её было очень мало. — ответила грозная женщина. — Нечего больше людям обсудить, — пробубнил Данзас. — Да ладно тебе. И правда странно ведь. Интересно, в чём кроется разгадка? — выгнув бровь, сказал Александр. Скрестив руки на груди, он откинулся на спинку стула. Обдумывал услышанное, чтобы понять, какую позицию занять в грядущем споре. Задумчиво склонил голову в сторону и обомлел. Сердце загрохотало в ушах, тошнота подступила к горлу. Мысли о вампире вылетели из головы, шум разгорающегося скандала остался где-то позади. Вернулось то, от чего он пытался здесь скрыться: события предыдущей ночи, тревога в груди и ледяное “Я не знаю”. Пушкин подорвался с места, ловко огибая нескольких людей и схватил друга за руку. — Ваня... — прошептал Александр. Пущин слегка вздрогнул, явно напуганный резкой хваткой на руке. Когда же понял, что к нему подошёл Александр, нервно дёрнул губами и расплылся в улыбке. — Привет, Саша. Пушкин широко распахнул глаза, пальцами вцепился в Пущина. Тело было напряжено, словно на него наставили дуло ружья. Иван же стоял ровно, лицо было безмятежно, в руке он покачивал бокал. Стоял так, словно не было между ними ничего. — А ты... Как тут? — спросил Александр, наклоняясь к Пущину. Это было необходимо, чтобы Иван его услышал: разговор о вампире за его спиной набирал обороты и становился громче. А он не хотел говорить с Пущиным слишком громко. Пытался показаться в его глазах незначительным, не занимать много места... — Захотел развеяться, — пожал плечами Пущин. — М, — только и выдавил Пушкин. Повисла тишина. Пусть в помещении было очень громко, но в голове Александра было пусто. И вокруг будто тоже было пусто. Он молчал. И Иван молчал. Хм, и что теперь? Пушкин как всегда. Сначала сделал, а потом задумался. Последняя его с Пущиным встреча закончилась на трёх словах, которые уже неслабо пожрали его мозг, словно паразит. Которые заставляли пальцы леденеть, а плечи тяжело опускаться. Александр любил его. Искренне и нежно. И сегодня он опоздал на встречу с Данзасом из-за того, что перед выходом решил посмотреться в зеркало. И смотрел слишком долго. Смотрел и пытался понять, что с ним не так? Что не так в его внешности? Почему он не понравился Ивану? Чем дольше он смотрел на отражение, тем более тошно становилось. Пущин был такой красивый. С мягкими вьющимися волосами, с голубыми, словно небо, глазами. С доброй, ласковой улыбкой, которая заставляла Пушкина время от времени путаться в словах. Александр хотел быть ближе. Хотел вдыхать запах его кожи, целовать и кусать. Смотреть, как краснеют щёки, как он закусывает губы. Хотел быть особенным. Быть для Вани важнее, чем кто-либо другой. Не наравне. Важнее. — Ты готов дать ответ? — вырвалось из уст Пушкина. Он понял это только тогда, когда слова растворились в воздухе. Пущин молчал. Александр почувствовал, как нервно дёрнулась рука. Это была злость. Слабая. Но злость. Потому что он не понимал, почему Ивану так сложно ответить на банальный вопрос “Это взаимно?”. Зачем заставляет Пушкина мучиться и теряться в догадках? — Готов, — тихим голосом сказал Пущин. У Пушкина мурашки побежали по коже. Он весь напрягся, сосредоточился. Даже сердце услужливо перестало стучать ушах. — Нет. Александр бездумно уставился на лицо друга. И сразу утонул в его голубых глазах. Замешкался, смотря на приоткрытые губы. Жаль, но он по прежнему не знал, какие они. Наверное, мягкие и горячие. Что значит нет? — Нет? — Я люблю тебя, Саша, но только как друга. Хотя нет... Как брата, — закончил Иван. Александр прекратил сверлить взглядом Пущина только когда тот отвернулся, не выдержав. Смысл слов доходил до него, словно из-под толщи воды. Я люблю тебя, Саша... ...но только как друга. Хотя нет... ...как брата. Мышцы свело, голова заболела. Появилось жгучее желание что-нибудь ударить, пнуть или разорвать. Закричать. Александр тяжело задышал. — Саша, пойми меня, — обхватив себя руками, заговорил Пущин. Он сделал шаг назад, создавая между ними дистанцию. Не желая, чтобы люди рядом услышали их разговор, говорил тихо, сбивчиво. — Любовь меня утомляет. Она требует слишком много сил, которые я не готов отдавать. И в нашей дружбе я нашёл утешение, ей я очень дорожу. Я не хочу её потерять. Не хочу потерять себя, Саш... Поэтому давай притворимся, что этого разговора не было и просто останемся друзьями? — Пущин тараторил, взгляд его бегал по помещению. Ему было не по себе от пустого взгляда Пушкина. Александр никогда так на него не смотрел... — Ты вообще когда-нибудь любил? — Я... Пушкин не стал дожидаться ответа. И так понимал. Не любил. Если бы любил, то знал бы, что просто остаться друзьями не просто. Широкими шагами Александр преодолел расстояние до выхода и выскочил за дверь. Он плюхнулся на ступеньки, ладонями зачерпнул снег и сжал его. Пальцы тут же заледенели, вода потекла по коже. На улице было тихо, темно и спокойно. Единственным источником шума были голоса, идущие из салона. Снежинки кружились вокруг в радостном танце, оседая на одежде и волосах Пушкина. Александр уткнулся лицом в колени. Сжался в комочек. Он хотел стать одной из этих снежинок. Такой же маленькой, хрупкой и весёлой. Беззаботной. У снежинок не болит сердце. Они не знают, каково это — робеть и теряться при взгляде на своего друга. У них под кроватью не спрятаны десятки стихов, которые они оберегают от всего мира как нечто дорогое и интимное. Они не прячут свою любовь. Пушкин поднял голову и поймал в ладошку одну такую счастливую снежинку. Она приземлилась и медленно растаяла, словно её там и не было. Будто она была нереальной. А вот чувства Александра были вполне реальным. Это началось давно. Пушкин даже не знает точный день или хотя бы год. Просто в какой-то момент, ещё когда друзья учились в лицее, Александр поймал себя на том, что засматривается на Ивана. Разглядывает друга, пока тот не видит, а потом стыдливо отводит взгляд, когда Пущин это замечает. Пушкина посещало вдохновение, когда он думал и Иване. Одна беглая мысль — и вот он уже тянется к перу, желая поскорее записать волнующие душу строки. И строки эти были о любви. О доброте Пущина, о его щедрости, о его искренности и понимании. Пушкин писал стихи один за другим, и все они были об одном. Тогда Александр спихнул всё на то, что в лицее попросту не было девушек. Его юный пылкий разум вымещал желание близости на первом попавшемся. Или, вернее, на том, кого Пушкин видел чаще всего — на друге, жившем за стенкой. И эти мысли успокоили тревогу Александра, позволив нежной и ласковой любви процветать в груди поэта. Когда Пушкин наконец вышел в свет, его окружили дамы. К тому моменту внутри него выросло уже целое дерево любви. Маленькое, но всё же дерево. Тогда Александр понадеялся, что после отношений с девушками оно медленно увянет. И действительно, листья опадали с веток каждый раз, когда Пушкин флиртовал или кокетничал со случайной дамой. Опадали, а после на их месте расцветали цветы, когда Александр вновь встречался с Иваном. Ни один самый страстный и горячий поцелуй не заставлял трепетать Пушкина так, как делал это Иван случайными касаниями. Когда Александр понял это, прекратил бессмысленные попытки почувствовать хоть что-то от пустых встреч с дамами. Пушкин привык. Привык к своей влюблённости. Она стала его частью. Такой же важной и необходимой, как мозг или сердце. Тихой, скрытой... Она теплилась в его душе. Так шли годы. Дерево в груди стало опорой для Александра. Превращалось в могучее и великое. Со временем бревно разрослось, ветви сплелись в неясный узор, листья и цветы заполнили всего Пушкина. Дереву не хватало места. Оно просилось наружу, давило на внутренности поэта. И поэт сделался раздражительным. Сладкая, приятная робость при виде Ивана стала надоедливой и невыносимой. Желая избавиться от жгучей боли, от ревности, от злости, вчера Пушкин посреди ночи пришёл к Пущину и высказал всё. Ну и… получил то, что получил. За спиной Александра раздался скрип двери. Голоса в салоне на миг зазвучали громче, а потом вновь стали приглушёнными. Некто остановился на одной ступеньке выше той, где сейчас сидел Александр. Пушкин напрягся: лишь бы это был не Пущин. — L'amour non partagé est le vide qui remplit l'âme,— льющимся низким голосом протянул мужчина. По телу Александра побежали мурашки. Голос у незнакомца был приятным. Спокойным, но проникающим в самый разум. Неприятное чувство, когда тебе лезут в голову. — Простите? — Нахмурившись, ответил Пушкин. — Вас отвергли. Что будете делать? — Сказал собеседник с сильным французским акцентом. Александра передёрнуло. — Вы что, подслушивали? — в противовес сдержанному голосу мужчины, воскликнул Пушкин. Насупившись, он поспешил подняться со ступеней. Ох, как холодно. За недолгие минуты пребывания на морозе его мышцы изрядно успели окоченеть. Незнакомец улыбнулся, склонив голову на бок от вида того, как нелепо Пушкин поднимается на ноги. — Нисколько. Всего лишь обладаю хорошим слухом. Да и разве вы старались быть тихими? — ласково ответил мужчина. Когда приятность его голоса вновь начала массировать мозг Александра, он нахмурился, стиснув зубы. Незнакомец говорил так, будто отчитывал Пушкина за что-то. Александр задумался. Да, безусловно, Пушкин и Пущин разговаривали в самом центре салона, не отошли в укромное местечко. Но говорили тихо. И чтобы их услышать, нужно было стоять довольно близко. А Александр не видел этого человека среди сегодняшних гостей. В этом был уверен — он бы точно запомнил такую пугающе белую кожу и пронзительные, уж чересчур светлые голубые глаза. — Жорж Дантес, — неожиданно представился незнакомец, протягивая руку. У Пущина ведь тоже голубые глаза. Но они больше походят на цвет океана. И являются такими же глубокими, как океан — Пушкин ни раз в них тонул. У Дантеса же они были... Какие-то блеклые, стеклянные. Будто не было за ними ничего. Жорж расплылся в улыбке — и улыбка эта была настолько кукольной, ненастоящей, что Пушкину захотелось отпрянуть от него куда подальше. — Александр Пушкин, — заторможенно ответил поэт. Он демонстративно сложил руки на груди, проигнорировав желание Дантеса рукопожатия. — Вам бы лучше вернуться в помещение. Gelez. Александр выпучил глаза, глядя на Жоржа. С каждой новой репликой Дантеса голос его переставал очаровывать, начиная пугать. Нужно уходить. И правда холодно. Александр стремительно приблизился к двери, потянулся к ручке... — Но ведь votre ami préféré по прежнему там. Не боитесь с ним пересечься? Пушкин так и замер. Точно. Пущин из салона не выходил. Но наверняка, когда увидит Александра, попросит поговорить. А Пушкин не хотел сейчас говорить. Безвольно уронив руку, Пушкин уставился на дверь. И почувствовал, как жар гнева поднимается по телу. — Вы ведь сами посоветовали мне вернуться в помещение, — отрезал Александр. Дантес сказал пойти в салон — Пушкин пошёл. Дантес сказал не идти в салон — Пушкин замер. Это что вообще такое? Он что, куколка с ниточками? Александр обернулся, глядя на Жоржа, который стоял, сцепив руки за спиной и улыбаясь. Улыбка его на этот раз была не пустой — она была гадкой и надменной. Пушкину захотел ударить, чтобы убрать эту поганую улыбку и разбить это голубое стекло в его глазах. Он даже сделал один шаг, когда дверь салона отворилась. Александр затаил дыхание, замер. Не Иван ли это? — Александр! Ну ты куда делся? — спросил знакомый голос. Пушкин выдохнул. Не Иван. Константин. Александр поднял взгляд на Жоржа. Улыбка пропала: лицо его вновь стало спокойным и безэмоциональным. Ах, да не о нём сейчас! — Ты говорил с Ваней? — Спросил Пушкин, резко развернувшись к Данзасу. Конечно, Константин видел, как подорвался к Пущину Пушкин — всё же, они сидели на одном стуле. Видел после и то, как вылетел за дверь Александр. Данзас сразу же бросился спрашивать у Ивана, что случилось. А потом бросился к Александру: ну куда он на мороз без верхней одежды? — Говорил... — вздохнул, ответил Константин. Развернул шубу в своих руках, он расправил её и накинул Александру на плечи. У Пушкина внутри разлилось тепло от такой незамысловатой заботы. — И что он сказал? — Да ничего не сказал. "Я попозже с тобой поговорю" и всё. Пушкин приуныл. Свёл брови к переносице, опустил плечи. Он расстроил Ванечку? — А вы кто? — задал вопрос Константин кому-то за спиной Александра. Тоска Пушкина тут же вернулась к прежнему гневу. Точно, Жорж по-прежнему был рядом. И снова подслушивал разговор о Ване. — Что вам нужно?! — Более гневно вторил другу Александр. — Разве мне что-то нужно? Je regarde juste, — ответил Пушкину Дантес, проигнорировав Данзаса. — Пойдём отсюда, пока я ему не врезал, — обратился к Константину Александр. — Без проблем, — Данзас даже не стал уточнять, чем так не угодил Пушкину Дантес. — Хотя, стой... А Ваня? — Да замолчи ты со своим Ваней! — прикрикнул Александр. Данзас послушно замолк, удивлённо распахнув глаза. Решил, что Пушкин зол на Пущина. Александр же, на самом деле, просто не хотел, чтобы Дантес услышал хоть ещё одно слово, касательно Вани. Недолго думая, Пушкин продолжил: — Я пойду домой. А ты... А ты делай, что хочешь, — он наклонился и зашептал, — только осторожнее с этим, — кивнул на Дантеса. — Но... Пушкин не выслушал. Поплотнее завернувшись в шубу, обошёл Дантеса и спрыгнул со ступенек, устремляясь вдаль. Ощущение чужого взгляда исчезло только тогда, когда он свернул за угол.