Смерть поэта

Александр держал в руках листок со рванными строчками. Где-то почерк был размашистый, спешный. Где-то, напротив, остались кляксы. Внутри поэта пусто. Мысли утихли. Ветер перестал бушевать в душе. Только сердце продолжило отбивать свой темп в просторной грудной клетке. Биение разносилось по телу Пушкина. Твой голос для меня и ласковый и томный Тревожит позднее молчанье ночи темной. Близ ложа моего печальная свеча Горит; мои стихи, сливаясь и журча, Текут, ручьи любви, текут, полны тобою. Во тьме твои глаза блистают предо мною, Мне улыбаются, и звуки слышу я: Мой друг, мой нежный друг... люблю... твой... твой!... Александр расслабил пальцы, лист выскользнул из рук, мягко приземлился на стол. Пушкин откинулся на спинку стула, отвёл взгляд в сторону. Прежняя пустота заполнилась обрывками написанных строк и рифмами. Они мешались в голове, накладывались друг на друга, путались, только чтобы потом сложиться воедино и... Вспыхнуть! Александра пробило приятное осознание: стихотворение получилось прекрасным! Как и всё, что касалось Ивана. Поднявшись со стула, Пушкин вразвалочку подошёл к окну. Солнце выглянуло из-за туч, отражаясь от полотна снега. Свет заливал собой всё пространство, так что Александр невольно зажмурился. Хорошая погода — редкость в Петербурге, поэтому Пушкин выбрался прогуляться. Уже когда Александр шёл по снегу, осматривал прохожих и вслушивался в стук копыт, мысли вернулись в его голову. Шаг. Шаг. Шаг. Давай просто останемся друзьями? Я люблю тебя, как брата. В нашей дружбе я нашёл утешение. Не хочу его потерять... Раз за разом повторялось в голове Пушкина. И чем больше часов проходило с момента разговора Александра и Ивана, тем меньше боли причиняли эти слова, превращаясь в размытые и туманные. Вздох. Да. Так бывает. Люди влюбляются, но в них не влюбляются в ответ. Это тяжело. Невыносимо тяжело. Жаль, что Александр знает это не понаслышке. Как было бы приятно, поменяйся он с Иваном местами! Если бы Пущин вздыхал по непоколебимому Пушкину? Ах, это было бы невероятно. Ну какая может быть грусть, если вниманием тебя окружает такой человек? Может ли быть что-то приятнее, чем занимать все мысли своего чудесного друга? Александр бы нарочно его дразнил, касался случайно, ронял двусмысленные фразы... Но никогда бы не ответил настоящей взаимностью. Жестоко? Вполне. Но Иван тоже был жесток. И Пушкину хотелось применить эту роль, стать наконец жестоким, а не уязвимым. Самому обрести власть над человеком, а не быть покорённым. Александр усмехнулся, сцепив руки за спиной. И когда его мечты приобрели такой характер? Откуда появилось желание взять контроль? Давно ли? Недавно. Сегодня. — Александр, как же так? — раздался вальяжный, низкий и знакомый голос. Пушкин вздрогнул, завертел головой. Нашёл говорившего взглядом — Жуковский. — Прошу прощения? — задал вопрос Александр, насторожился. — Как же так? — повторил Василий. В руках он держал газету. Брови свёл к переносице, поджал губы, — видели, что творится? — О чём вы? — сказал Пушкин, склонил голову, прищурился. — Заголовок: тело неизвестной найдено на улицах столицы, — драматично взмахнув газетой, зачитал Жуковский. Пробежался по строчкам глазами, выискивая самое главное, — осмотр привёл людей в ужас. Тело лишено крови. На шее — след от зубов, — закончил Василий, покачав головой. — Это второй уже подобный случай. Qu'est-ce que ça fait? Александр проморгался. Прокатился с носка на пятку, подошёл к Жуковскому, заглянул в газету. Прочь, мысли! Что тут у нас? — Хм. И правда. Неужто в Петербурге появился убийца? Люди болтают о неком... Вампире. — Если вам интересно моё мнение об этом, Пушкин... Сомневаюсь, что чудище, о котором судачат, и вправду существует. Фактов нет, лишь слухи, которые неизвестно откуда взялись. Лишь в одном можем не сомневаться — убийца есть. Но причастна ли мистика? — сказал Жуковский своим привычным поставленным, поэтичным голосом. Александр скрестил руки на груди. Убийца? Звучало, мягко скажем, неприятно. Пушкин почувствовал себя неуютно — обернулся на прохожих, осмотрел их, будто испугался, что чудище среди них. Вновь заглянув в газету, Александр пробежался взглядом по статье. Тонкая ниточка зашевелилась на краю сознания. Незаметная, скользкая. Нужно её ухватить. — Василий Андреевич, а вы случаем не знаете, как выглядит вампир? Что говорят люди? Жуковский хмыкнул, резко свернул газету и убрал её за спину. Встал лицом к лицу с Пушкиным, глянул на него сверху вниз. — Дайте-ка подумать... Василий нахмурился, отвёл взгляд в сторону. Пушкин улыбнулся — такими привычным и родным казалось выражение лица человека, стоявшего перед ним. Александр и Василий несколько секунд стояли молча. Пушкин ещё раз перекатился с пяток на носки в нетерпении. Жуковский всегда думал долго. Прямо как Пущин... — Мертвец, — констатировал факт Василий. — А как у нас выглядят мертвецы? Бледные, иссохшие, худощавые, мерзкие. Вместо зубов у него острые клыки, чтоб проще было вгрызаться в жертву, — Жуковский замолк, вспоминая детали, — слышал что-то о том, что вампир боится солнечного света. — Ещё? Что-нибудь ещё? — спросил Александр. У него зажглись глаза, он закусил губу, наклонился к собеседнику. Буря эмоций одолевала Пушкина. — Что ж, раз уж мы ударились в обсуждение сверхъестественного... Говоря о крайностях, есть мнение, что вампир — бессмертен. Ведь как может умереть мертвец? Это стало последней каплей: у Александра глаза на лоб полезли. Абсурд! То, что надо! — Спасибо... Спасибо, Василий Андреевич! Благодарю! — вскрикнул Пушкин и рванул. — Да не за что... — невозмутимо ответил Жуковский. Забежав домой, Александр громко хлопнул дверью и сбросил шубу с плеч на пол. Запнулся о ножку кровати, чуть не грохнулся на стул, сел на него. Схватил перо — и стал писать. Беспорядочные мысли складывались в упорядочные строки, рифмы рождались в голове сами собой. Порой вдохновение Пушкина расцветало, и он писал, едва поспевая за мыслями. Порой становилось спокойнее, и Александр аккуратно выводил слова, ожидая новой идеи. И идеи приходили. Не волновало его ничего. Вся тревога, грусть, тяжесть не имели значения. Это был тот момент, когда контроль над Пушкиным брала муза, прекрасная и беспощадная. Прошло немало часов, пока запал поэта не иссяк. Александр понятия не имел, насколько долго он проторчал за столом. Хрустнув шеей, Пушкин пробежался по написанным строкам глазами. Не вчитывался, скорее оглядывал произведение со стороны. Поэма о даме, чьё сердце разбил возлюбленный. Она плелась домой, заливаясь слезами, когда встретила мерзкое, страшное, человекоподобное чудище. Заговорилась с ним. А дальше Александр пока не придумал. Поднявшись со стула, он потянулся в разные стороны, приятно разминая мышцы. Разомлевший и поглощённый размышлениями, Пушкин не сразу заметил, что в квартиру постучали. Звук был такой, словно костяшками пальцев человек пробежался по двери. Костяшками пальцев человек пробежался по двери... Пушкин вздрогнул. Только один человек стучался так. Пущин. Александр действовал по наитию. Оглядел комнату. Бардак! Схватил одеяло, наспех заправил кровать. Бросился к столу, создавая из кучи листов какие-никакие стопки. Вновь раздался стук. Быстрее! Пушкин мигом кинул до сих пор лежавшую на полу шубу на стул. Глянул на себя в зеркало. Пригладил волосы... Стук! Всё! Открывает! Вместе с распахнутой дверью в помещение проник неприятный зимний холод. Он облизал кожу Александра, проник внутрь тела... Пушкин застыл. На пороге действительно стоял Пущин. Но что-то было не так. Первое, что увидел Пушкин — глаза. Его глаза. Глубокие. Серьёзные. Море внутри них бушевало. Иван не шевелился. Совсем. Молча смотрел на Александра. Пушкина одолела тяжесть. Будто что-то громоздкое упало на плечи, желая его раздавить. Тошнота подступила к горлу. Давай просто останемся друзьями? Ай. Муза упорхнула из тела. Осталась слабость в мышцах и пожирающее чувство вины. Чувство никчёмности. — Саш, — внезапно проронил Пущин. Только тогда Пушкин заметил, что выражение лица друга переменилось. Брови стремились к переносице, глаза распахнулись. — Что, — Александр запнулся, сглотнул скопившуюся слюну, — что случилось? Ещё секунда — и Пущин примкнул к Пушкину, обнимая. Александр пошатнулся. Нелепо растопырил руки. Носом уткнулся в плечо друга. Картина перед глазами поплыла. Голова заболела, мышцы заныли. Пушкин испугался так, будто на него направили дуло пистолета. Он ответил на объятия, как только осознал происходящее. Сцепил руки за спиной Ивана, прижал к себе крепко-крепко. Тише. Тише. Волны удовольствия обволакивали Александра. Сердце стучало в висках. Быстро, громко. Пушкин зарылся носом в шею Пущина. Успокойся, Ваня. Я рядом. Иван растаял в объятиях, повис на Александре. Пушкин дотянулся до двери, закрыл. Облокотился на неё спиной, крепче прижал Пущина к груди. Так крепко, что дышать трудно. И пусть. Они молчали. Александр медленно покачивал Ивана из стороны в сторону. Пальцы одной руки путались в его волосах, другой — гладили спину. Пущин же не шевелился совсем. Так и замер, вжимаясь в друга. Тихо. Темно. И так близко. Близко-близко. В нашей дружбе я нашёл утешение. Не хочу его потерять... Как ты и хотел, Ваня. Как ты и хотел... Первым разжал хватку Пущин. Встал устойчивее, медленно-медленно провёл ладонями по спине, плечам, рукам Пушкина. Александр шумно вздохнул, представляя, что это действие не вызывает в нём никаких эмоций. Иван отступил на шаг. Пушкин тоже разжал пальцы, выдыхая. Александр посмотрел на лицо Ивана. Слёзы. И взгляд, который Пущин отвёл в сторону, не выдерживая зрительного контакта с Пушкиным. — Вань, что случилось? — шёпотом вновь спросил Александр. Иван отпустил Пушкина, неторопливо опустился на кровать. Александр подошёл к столу, взял стул, развернул его, сел. Находились друзья друг напротив друга. Пушкин мог бы дотронуться до Пущина рукой. Ещё секунды молчания. Возможность успокоиться Ивану. Возможность Александру взволноваться сильнее. — Ночью, в салоне, — начал свой рассказ Пущин, взглядом пытаясь проделать дыру в полу, — я познакомился... Со мной познакомился один человек. Он пытался заигрывать, — разминая плечи, говорил Иван охрипшим голосом. — Смотрел на меня так... Мне стало паршиво. Костя заметил и проводил меня до дома, — Пущин сделал паузу, снял верхнюю одежду. — Сегодня я возвращался со службы. Уже и позабыл про него. А он поджидал меня у дома... Александр напрягся. Ещё сильнее, чем прежде. Приготовился к выстрелу. Сжал руки в кулаки, наклонился вперёд. — Он меня... Меня... — Взгляд Ивана заметался по комнате, — сначала говорил всякое разное. А потом поцеловал. Пушкин подскочил со стула с громким грохотом. Лицо побагровело, руки затряслись. Пущин вздрогнул, испуганно уставился на друга. — Он что? — переспросил Александр, едва сдерживая гнев. — Ну он... Он сказал, что я красивый. Потом схватил за руки и... — Diable! — Прервал Пущина Пушкин, — Жорж Дантес? — Так ты его зна... Александр вновь оборвал Ивана, ударив ногой по стулу. Тот с мерзким скрежетом проехался по полу и оглушающе громко упал. — Diable! Он пожалеет! Пожалеет! — Пушкин заметался по комнате. Как загнанный в угол зверь, шатался из угла в угол, выкрикивал оскорбления и бросал попадавшиеся под руку вещи. — Саша! Саша, успокойся! Саша не слышал. — Александр! — Пущин подскочил, хватая друга за руку. Пушкин бросил на него яростный, бешеный взгляд. — Дьявол! — Топнул ногой Александр, — он ведь от тебя теперь не отстанет! Не отстанет, Вань! Продолжит преследовать. — Не об этом сейчас. Соберись, иначе ты разломаешь себе всю квартиру! Пушкин тяжело дышал. Пущин смотрел на друга проникновенно. С укором. Но пыл Александра это не умолило. Секунда — и он выскользнул из хватки Ивана. Поднял стул, сел за стол. — Я напишу ему письмо. Схватив чистый лист бумаги, Александр швырнул его перед собой. Недолго думая, стал писать. Пущин подошёл сзади, встал рядом с Пушкиным. Молчал. Александр чувствовал на себе тяжёлый взгляд. И продолжал писать. Воспоминание о ледяных глазах и сахарном голосе Дантеса разжигали в Александре ненависть. А ведь он сразу ему не понравился! Сразу! Но Пушкин никак не ожидал, что под ударом окажется Ваня. Александр шевелил пером больше механически, слова лились сами собой. Только одна картинка была перед глазами: Жорж преграждает Ивану путь, говорит фразы своим поганым голосом. Ласково, но требовательно обвивает руками талию Пущина. Прижимает к себе. А затем целует — похотливо, страстно, несдержанно. Держит крепко, пока Иван трепыхается в объятиях, будто птица в клетке. Тошно! Так подло ворваться в личные границы, ни во что не поставить желания Пущина... Сам Пушкин столько лет страдает от собственного "хочу", но продолжает держаться. Он дорожит Иваном слишком сильно, чтобы так грубо... Сделать это. А Дантес захотел — и сделал. — Перестань. Не нужно никому писать. Нужно найти другой выход, — проговорил Пущин тихо, вкрадчиво. Пушкин не ответил. Иван вздохнул, а затем опешил: — Ты что... Ты что его, на дуэль вызываешь?! В ответ — тишина. — Саша, — громко окликнул Иван, — прекрати! Он схватил его за плечо, потряс. Пушкин перестал писать. — Не прекращу. Этот ублюдок слишком много себе позволил — пусть узнает, чем это чревато. Я преподам ему урок! — Нет! Хорошо, хорошо, пиши письмо, но никаких дуэлей! Не надо, — чуть смягчившись, попросил Иван. Когда заметил, что Александр продолжил выводить страшные слова о времени и месте встречи, потерял дар речи. Тело наполнилось горечью. Он расстроено сказал, — а что если ты... Я не хочу тебя потерять. То, насколько грустно говорил Иван, не дало Александру возможности вновь проигнорировать. — Я не умру. Это уже которая дуэль за мою жизнь, и разве я сейчас мёртв? Ничего не случится, я тебе обещаю. Только оберегу тебя от опасностей. Пол заскрипел, когда Пущин сделал несколько шагов по комнате. Как повлиять на друга? Идей не было. Если Александр захотел — он будет идти до конца. — Зря я к тебе пришёл, — промямлил он, — хотел, чтобы ты меня утешил, а ты пошёл мстить. Пушкин как раз поставил точку в письме, когда услышал эти слова. Злость наконец утихла. Её вытолкнула из тела грусть. Зря я к тебе пришёл. — Нет... Нет, не зря. Не зря, не зря, — начал тараторить Александр, спешно поднимаясь со стула. Он посмотрел на Ивана: тот стоял, обняв себя руками и отвернувшись к стене. — Ваня... Вань... — Обратился к другу Пушкин, подойдя к нему. Он осторожно, чтобы не напугать, не задеть, не навредить, коснулся локтя друга. Потянул на себя, разворачивая. — Прости. Прости. Всё. Всё. Я не буду больше. Не буду. Иван глянул на Александра недоверчиво. Хмуро. Обеспокоенно. — Сожги письмо. Одна просьба. Александр растерялся лишь на миг. Затем взял лист со стола и поднёс к горящей свече. Языки пламя радостно перекинулись на бумагу, пожирая её. От письма остался лишь пепел. — Вот так, — улыбнулся другу Александр. Иван продолжал смотреть грустно, сцепив руки на груди. Но наконец улыбнулся тоже. — Вот так, — повторил он. — Давай просто представим, что ничего не было? — Давай, — вздохнув, согласился Пущин. Александр тоже выдохнул, отворачиваясь к окну. Давай просто останемся друзьями. Конечно, останемся, Ваня. Остаток ночи прошёл спокойно. Иван и Александр заболтались, обсуждая лёгкие, бессмысленные темы. Говорили о погоде, о друзьях, смеялись над глупыми шутками, дисскутировали о вампире. Всё что угодно, лишь бы не говорить о том, что между ними. Лишь бы заполнить напряжённую тишину любыми словами. Пушкин провёл Пущина до дома уже утром, когда оба заклевали носом. Иван не хотел никуда уходить. Александр не хотел его отпускать, но сердце слишком сильно трепетало от вида сонного друга — навевали воспоминания о том, как Пушкин целовал спящего Пущина. Следующий день прошёл для Ивана изматывающе обычно. Он вернулся из суда, уже когда стемнело. Чуть ли не вприпрыжку поднялся в квартиру — радовался, что Дантеса в этот раз не встретил. Поудобнее устроился в кресле, накрылся пледом, открыл новую книжку. Затем — грохот со стороны двери. Пущин перепугался, выронив книгу из рук. Кто-то долбился в дверь и кричал. Иван узнал голос — Константин! Подорвался, распахнул дверь. На пороге стоял Данзас и неизвестный мужчина. Пущин не успел ничего сказать, прежде чем новость ударила его по голове. — Саша пропал!