Смерть поэта

Пушкин и Пущин сидели бок о бок без движения какое-то время, пока Александра не покинуло вдохновение из-за того, что он слишком часто отвлекался на созерцание сонного лица Ивана. Разминая затёкшую кисть, Пушкин не удержался от вопроса: — Что ты ждёшь? В отличие от бодрого Александра, который потребность во сне восполнял как карта ляжет, Иван выглядел уставшим. Но, несмотря на своё состояние и поздний час, не смыкал глаз. Взглядом он пилил настольные часы. Пущин опомнился от голоса Пушкина. Следуя примеру Александра, он, растягивая движения, потянулся в разные стороны. Александр внимательно наблюдал, понимая, что Иван тянет время, чтобы не отвечать. И его терпение лопнуло — быстрее, чем обычно. Поддавшись внутреннему порыву, он оставил на поцарапанных губах Пущина беглый поцелуй. Иван вздрогнул и расплылся в нежной улыбке. Александр замешкался, решая, стоит ли целовать Ваню ещё раз. Но, глядя на то, как застенчиво Пущин потупил взгляд, решил отступить. Иван и Александр касались друг друга плечами и коленями. В тишине и ненавязчивой близости особо остро ощущалось, что их взаимоотношения вышли на новый уровень. Это обескураживало, волновало, но, всё же, радовало. Прошло не меньше минуты, прежде чем Александр понял, что так и не дождался ответа. — Ты всё переживаешь из-за вечера? — вкрадчиво прошептал Пушкин. Он положил руку на спинку стула Пущина и заглянул в его глаза, затянутые тусклой грустью. Александр метал взгляд по лицу Ивана. Он подметил складку между бровей и опущенные уголки губ. Сжал пальцы на руках, мысленно уговорил себя не проявлять излишнюю настойчивость. Пущин не мог отмалчиваться вечно — тем более, под прицелом двух внимательных глаз. Он сделал глубокий вдох, расправил плечи. Лёгкое движение головой — и его печаль сменилась собранностью. Пущин посмотрел на Пушкина. — От Союза Свободы ничего не осталось, — скрестил руки на груди Иван. — Бóльшая часть ушла с Оболенским – чем я очень расстроен... Вместе с оставшимися мы приняли решение залечь на дно. Я уверен, это – верное решение, но это не значит, что мне не грустно. — признался Иван, опустив голову. Он пробормотал: — Вот, к чему привела моя с Фёдором и Вильгельмом неосторожность. Давно нужно было отстранить Оболенского от дела, — Иван нахмурился, глядя на часы так, будто они являются причиной всех его бед. — Как бы там ни было, Саш... сегодня вечером случится трагедия. И я... я обязан быть там в этот момент. — Что я тебе говорил про "обязан"? — перебил Александр, выгнув бровь и откинувшись на спинку стула. Неопределённо качнув головой, Пущин ухмыльнулся Пушкину: — Да-да... А ещё, думаю, пора тебе стать полноправным членом Союза, — мягко предложил он. — Даже если он уже развалился. Поэтому на бал пойдём вместе. Что думаешь? Пушкин думал, что он — идиот. Потому что он не мог уловить смысл слов. — Хочешь, чтобы мы... проникли на бал? — почесав затылок, уточнил Александр. — Издеваешься? Нас вышвырнут, как мусор, — толкнул Иван Александра в плечо. Не прекращая улыбаться, перешёл на более серьёзный тон: — Мы будем следить за обстановкой. Фёдор и Вильгельм тоже придут. — И... зачем? Чтобы нас в суматохе подстрелили, а потом подвели под один приговор? — Чтобы оказать невинным людям помощь. Чтобы точно знать, чём всё кончится, — твёрдо перечислил Иван. Помедлив, добавил: — Саш, я поступил опрометчиво, когда взял в Союз Оболенского. Таким жестоким людям среди нас не место. Но раз с причиной бедствий сражаться поздно, нужно предотвратить хотя бы последствия. Пушкин почесал бровь, не пытаясь скрыть скепсиса. Он встряхнул головой и уселся удобнее. — Ну пойдём мы туда. Чем поможем против кучи вооружённых идиотов? Это... какое-то геройство ради геройства, тебе так не кажется? — всплеснул Александр руками. Иван зажмурился, глубоко задумавшись. За те секунды, что он молчал, Александр твёрдо решил, что у него переизбыток сил в организме. Он хотел ходить по комнате, писать поэму или снова целовать Ивана — всё, что угодно, лишь бы развеять уж слишком успокаивающую тишину. Александр положил руки на стол, сверху пристроил голову, громко застучал ногтями по столешнице. К счастью, Иван не стал испытывать его слишком долго. — Саша, пойми, император не будет разбираться, кто хороший, а кто – плохой. Оболенского и его пособников поймают – на допросе они выдадут имена оставшихся членов Союза. Вот тогда нас всех точно подведут если не под один приговор, то под очень похожие. Лояльность Николая, безусловно, нам поможет, но я уверен, что он не сможет отвести от удара всех, — проглатывая согласные, выдохнул Пущин. Закрыв своё лицо руками, продолжил: — Я хочу спасти своих товарищей. Единственный вариант – это заполучить доверие императора. Если он своими глазами увидит, что мы боремся с мятежниками, шансов на то, что он проявит милосердие, станет гораздо больше. Александр приобнял Ивана за плечо, а Иван пристроил свою голову на плече Александра. Слова Пущина имели смысл. Вечером на Юсуповский дворец планируется нападение. Планируется именно тогда, когда там соберутся все "слитки" общества. Та часть людей, которых Пушкин называет тупоголовыми, будут в бешенстве из-за сорванного праздника. Другая часть будет жутко напугана, возможно, даже обзаведётся паранойей. Третья будет злиться — и злиться, в частности, на организаторов бала, которыми являются едва ли не самые важные личности в Российской империи после царствующей семьи. Начнётся суматоха, в которой император точно не будет разбираться, кто из Союза Свободы хотел идти мирным путём, а кто хотел рубить с плеча. Скрутят всех, огласят жестокие приговоры, найдут козлов отпущения — не особо важно, кого именно, лишь бы успокоить народ. — У нас нет выбора, — заключил Пущин. — Либо мы идём на риск, либо мы подписываем себе приговор. Понимаешь? — Теперь понимаю. Пушкин прикусил язык, чтобы не съязвить. О, конечно, он всё понимает! Александр понимал стремление Ивана помочь товарищам. Понимал, что Иван чувствует ответственность за жизнь каждого человека, которого лично приглашал в Союз. Понимал, что Иваном, на самом деле, движет чувство вины. Вина — это то, с чем Александр был знаком непозволительно хорошо. Поэтому Александр представлял, что творится на душе у Ивана. Он понимал это, искренне за него переживая и принимая его отчаянный выбор. А ещё он злился. Ладони Пушкина жгло, царапало изнутри рёбра, сводило судорогой горло. Пушкин злился на всех тех людей, ради которых Пущин готов подставить грудь. Он злился на Романова и Дантеса, из-за разногласий которых на волоске теперь и его жизнь, и жизни его близких. Злился даже на Оболенского, который пошёл на поводу у грёбаного француза со стеклянными глазами. Пушкин был бы рад, если бы они все сгорели ярким пламенем. Считанные часы назад случилось то, о чём он мечтал значимый кусок своей жизни — рассыпалась его "дружба" с Пущиным, обязывающая держать друг друга на дистанции. И именно тогда, когда Пушкин наконец обрёк возможность сблизиться с Пущиным настолько, насколько вообще могут люди, над их головами нависла гильотина. Разве это справедливо? На кой чёрт нужен был Союз Свободы, если вместо того, чтобы побороть несправедливость, он её создал? — Я выпил лекарство. Или виноват вовсе не Союз? Может, вина лежит на плечах Романова, который разозлил Дантеса и Геккерна настолько, что те решили всполошить революционные течения в стране? А может всё-таки дело во власти? — ...что? Пушкин распахнул глаза и тщательно проморгался. Отстранившись от Пущина, он тряхнул головой, приходя в себя. — Ты... что сделал? — повторил он, уверенный, что ему послышалось. — Выпил лекарство. Сердце, и без этого грохочущее в ушах, набрало скорость. Воздух в комнате стал душным, запульсировала голова. Иван отвернулся от Александра, заламывая пальцы и разглядывая ночное небо за окном. Александр сжал руки в кулаки. А может, виноват Пушкин, который не успел увернуться от шаловливой пули Дантеса. Александр вскочил, уронив стул. Одним рывком он смёл бумаги со стола, вторым — разбросал листы вокруг себя. Ненависть рвала его изнутри, ярость разжигала кожу. Он пнул осевшие на пол бумаги ногой, с грохотом отбросил подальше стул. Его дыхание сбилось окончательно, от злости помутнело в глазах. Широко расставив ноги и сжав руки в кулаки, он посмотрел на пол, застеленный его поэмой, и... как бы не пытался не обращать внимания... боковым зрением увидел, как вжался в своё место Иван, обхватив себя руками. Его глаза были широко распахнуты и направлены ровно на Александра... Пушкина будто ударили по голове тяжеленной веткой — настолько резко выбило из него ярость. Огонь потух, остались лишь потрескивающие веточки. Он шустро поднял стул, поставил его на место и сел обратно. — Прости, — прохрипел Александр. Сглотнув, продолжил: — Накопилось. Александр плотно закрыл веки. Темнота перед глазами создала иллюзию безопасности — будто он плавает где-то в безграничной пустоте, и перед ним не сидит Иван, который его боится. Иван испугался, когда Александр вспылил. Ужасно. Тошно... Осторожно плеча Пушкина коснулась одна рука, чуть смелее — другая. Пущин придержал его за руки и потянул к себе. — Скоро всё закончится, — смягчая согласные, утешил Иван. Александр открыл глаза, встречаясь с Иваном взглядом. Их лица были так близко друг к другу, что Александр ощущал дыхание Ивана. Он посмотрел в его голубые глаза, и разрешил себе в них утонуть. Позволил себе задержаться на них дольше приличного, позволил себе насладиться пальцами Ивана, которые зарылись в кудри. Что поделать: Пушкину нравилось ощущать себя беззащитным, слабым и уязвимым перед Пущиным. Даже сейчас, когда, кажется, успокаивать должен был именно Пушкин Пущина, а не наоборот, Александр не мог себя перебороть. — Прости, — за это он решил извиниться. — Вполне ожидаемая реакция на мой, скажем, дерзкий поступок, — заверил Иван. Он, очевидно, растрактовал повторное извинение Александра по-своему. — Но мне уже не терпится снова посмотреть в твои голубые глаза, — вдруг нежно улыбнулся Иван. — Да и целоваться с тобой невозможно. Пушкин опустил взгляд, разглядывая губы Пущина, располосованные царапинами. Александр нахмурился, его щёки запылали. Прозвучало.... обидно. Что он, специально что ли клыками цеплялся? Всего пару раз... — Пф-ф... Не хочешь — не целуйся, — пожал плечами Александр. Пущин взял руки Пушкина в свои и переплёл их пальцы. Широко улыбаясь хмурому Александру, растягивая момент, сократил расстояние между их губами. Этот поцелуй получился не таким, как их прошлые, потому что в нём вёл Иван, а Александр только подчинялся. Пущин целовал медленно, глубоко, сильнее сжимал пальцы на чужих руках и едва ощутимо наклонялся ближе. Он нарочно не поддавался страсти, чтобы прочувствовать ценность момента, подарить Пушкину свою нежность и утешение. Чёрт знает, сколько это длилось. В любом случае, Александру было мало. Когда Иван отстранялся, Александр ещё ловил его губы, не желая отрываться. — Признаков отравления не чувствую. Прошёл час и десять минут, — пристроил свою голову Пущин на плече Пушкина. Александр поморщился. Кажется, то, что сказал Иван — не то, что говорят влюблённые люди друг другу в такие моменты. — Значит, пора пить? — лениво поинтересовался Александр. — Значит так. Пушкин не шелохнулся. Прикрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Пущина. Чуть погодя, прижал его ближе, будто хотел слиться с ним, чтобы разделить свои чувства на двоих. Внутренности изнутри защекотал уже привычный манящий запах. Александр не спеша утопал в чужой любви и ласке, очищая разум и выгоняя тревоги. В какой-то момент его голова осталась такой пустой, что в неё всё же залезло пугающее осознание. Ваня умирает. Пока их пальцы всё ещё сплетены, пока голова Вани греет плечо Александра, а на губах самого Пушкина ещё влажно из-за недавнего поцелуя — он умирает. Яд уже течёт внутри тела Пущина, отравляет организм. — Я почувствовал, как ты напрягся, — заметил Иван. — Дьявол, Ваня, — ответил Александр. Он резко разорвал объятия, уткнувшись лбом в лоб Пущина. — Романов сказал, что я должен научиться держать себя в руках во время укусов, прежде чем испытывать лекарство. Я этого решительно не сделал. — Он и времени тебе не дал... — Кусать нужно в шею! Что, если я не смогу вовремя остановиться? — Остановишься, куда ты денешься? Пушкин нахмурился, уставившись на улыбающегося Пущина. От поведения Ивана тянуло где-то в желудке: Александр был уверен, что спокойствие Ивана напускное. Несмотря на это, его слова прибавляли спокойствие и Пушкину. Пушкин не дал себе времени обдумать ситуацию, вновь впустить внутрь переживания. Живо разъединив его с Пущиным руки, задеревеневшими костяшками устремился к воротнику Ивана. Осторожно оголил бледную кожу, за которой скрывалось сплетение насыщенных кровью сосудов. Не сдерживая жадного взгляда, провёл по ключицам кончиками пальцев. Куда приятнее было бы касаться Пущина так в более интимный и трепетный момент. Пушкин помассировал кожу Пущина пальцами — сам не понял, зачем — и оставил на шее влажный поцелуй. Потом ещё один, и ещё. Проверял: можно ли? С удовольствием отметил, как под губами кожа покрылась мурашками. Александр поднял взгляд и встретился им с Иваном, который улыбался, глядя сверху вниз. Пушкин продолжил целовать, вслушиваясь в шум крови, которая стала течь быстрее. Этот звук, смешанный с запахом кожи, влиял на Александр противоречиво: Пушкин пьянел на глазах, желая укусить... и тут же отрезвлялся: надо кусать. Пушкин уткнулся в плечо Пущина лбом, сокрушительно вдыхая. Иван потянул его на себя и поймал его губы в лёгкий поцелуй. Ласково заправил кудрявые пряди за уши. Вернувшись к шее, Александр укусил. И он не ожидал, что кровь хлынет таким огромным потоком. Пока он пытался откашляться, подбадриваемый стуком Пущина по спине, кровь текла по шее Ивана, пачкая его белую рубашку. Александру так стало жалко одежду, что он примкнул к коже губами так быстро, как смог. Знакомая слабость захватила тело. Жар расходился по телу, двигался к кончикам пальцев на руках и ногах, грохотал в ушах и спазмом отзывался в желудке. Пушкин зажмурился, отдал себя на волю пляшущих узоров перед глазами, и глотал, глотал, глотал... В один момент Александр остался во мраке наедине с пульсирующим удовольствием, собственным сбитым дыханием и чужой рукой, которая впивалась в плечо до синяков. Кровь начала отдавать горечью. И чем больше её попадало в рот, тем сильнее это чувствовалось. Скулы Пушкина сводило. Но, дьявол, это по-прежнему было вкусно. Александр шёл на поводу у животных инстинктов, глотал жадно, не чувствуя насыщения... Ему показалось, что кровь утратила горечь, стала какой-то густой, и в тот же момент его затрясли за плечо. — Саша, хватит, всё, перестань! Александр сделал несколько последних жадных глотков и отлип от Ивана. Проглотив кровь, он распахнул глаза. Пытался дышать, пытался думать, пытался чувствовать. А Пущин хватался за шею и плакал. Он дрожал, а по пальцам неотвратимым ручьём текла кровь. Ком встал у Пушкина в горле — такими темпами Пущин умрёт не из-за яда, а из-за кровопотери! — Ваня, тебе нужно к врачу! Дьявол, дьявол!!! Ваня!!! Александр подскочил на ноги, и в тот же миг рухнул обратно — мышцы потеряли любую твёрдость. Он попытался ещё раз, но получилось даже хуже: он упал на Ивана. Комната перед глазами помутнела, а Иван не шевелился, застыл... Разве что грудь продолжала ритимчно подниматься. Хороший знак, — подумал Пушкин и прикрыл глаза.

***

Одиночный выстрел разрезал воздух. Звук распугал всех птиц в округе — чёрные пятнышки взмыли в небо. Александр не хотел признавать, но его тело дрогнуло, когда дуэлянтный пистолет в его руке выстрелил. Игнорируя жжение в глазах из-за слепящего солнца, он уставился на Жоржа Шарля Дантеса, чья фигура маячила за барьером. Тщетно — Пушкин не видел, куда угодила его пуля. Он успел лишь тряхнуть головой, подняв подбородок выше, как раздался ещё один выстрел — с противоположной стороны. Александр замер. Будто на миг из него выпорхнула душа. Будто мир вокруг остановился. Белоснежная поляна перед его глазами поплыла, покрываясь белыми пятнами, а потом он обнаружил себя, лежащим на спине в снегу. В ушах зазвенело, он сделал глубокий вдох, и живот разорвало пронзительной болью. Пушкин закричал бы, если бы в тот же момент весь его воздух не выбило из лёгких — вместо этого из горла вырвался сдавленный хрип. Он вцепился рукой в живот и ощутил тёплую влагу на коже. Приподняв голову, увидел и красный цвет. Пуля разодрала его изнутри, внутренности зажгло адским пламенем. Он захрипел, захлёбываясь воздухом, а боль от живота потекла к ногам. — Сашка! Сашка, не теряй сознание! Сквозь дымку боли Александр услышал голос Константина. Это была блажь, словно лёгкое обезболивающее. Руки друга приподняли его за спину, лицо Данзаса заслонило солнце. Пушкин вымучил улыбку. — Я... попал? Константин повернул голову — его силуэт двоился перед глазами. Данзас занервничал. — Да... Да, попал, — затараторил он. — И он попал... Костя, спасибо за всё, — продолжил Пушкин. Собственный голос доносился до него как из-под воды, эхом отражался в ушах. — И скажи Ване, чтобы... — Не смей со мной прощаться! — прервал Данзас. Он пытался поднять Пушкина, но нет-нет, так задевал рану, вызывая сдавленные стоны Александра. Он сразу останавливался, рассеянно оглядывая кровоточащий живот. Но Пушкин чувствовал, всем нутром ощущал, что ему нужно попрощаться. Что он умрёт здесь — на этом снегу. Потому что так болеть может только та рана, которая ведёт в могилу. Ни Константин, ни Александр больше не успели ничего сказать. Пушкин услышал глухой удар, и Данзас придавил его своим весом. Потом — ещё один удар где-то правее. И стеклянные глаза Дантеса возникли перед лицом. Он о чём-то пылко говорил... Пушкин прикрыл глаза. Распахнул их, встречая вместо ослепительного солнца сплошную темноту. Живот, рана на котором перестала ныть, резко вновь стянуло жадной болью. Пушкин закричал — в этот раз у него получилось. Александр скрутился в калачик, зажимая рану руками и ногами. Кожу его жгло, кости будто перемалывало изнутри. Он кричал — от крика становилось легче, но ненадолго. Шаря глазами перед собой, он ничего не видел. И не слышал ничего, кроме своего крика. Он остался наедине со своей болью — во тьме и в тишине. Неужели, это — загробный мир? Щёку обожгло болью. Александр резко дёрнулся и закрыл рот. Боль исчезла, будто её и не было. В ушах отзывалось эхо от звонкого хлопка. А перед глазами он увидел Ваню, который маячил на фоне потолка своей квартиры. Александр лежал на спине, придавленный им к полу. Иван смотрел на него распахнутыми глазами. Пушкин подорвал голову, посмотрел на живот — ни крови, ни разорванной ткани: ничего. Судорожно выдохнув, он провёл по своему лицу рукой, вытирая пот. Поднял пальцы и посмотрел на них. Рука будто была чужой. Что-то в ней было не так. Александр повертел ей, с интересом рассматривая. — Цвет, — подсказал Иван, тоже глядя на неё. Цвет: кожа была не белой, а смуглой, тёмной. Пушкин попытался подскочить, но только взбрыкнулся под Пущиным. Приподнявшись на локтях, бегло осмотрел пространство: никакой это не загробный мир, всего лишь комната Ивана, где Александр только что хлебал его кровь. Посмотрев на Пущина, Пушкин открыл рот, чтобы спросить, но Иван ответил и без этого: — Получилось! Получилось, Саша! Ты — человек!

***

Когда Александр поднялся на ноги, несколько минут не мог свыкнуться с тем, что в темноте ничего не видит. Вампирские способности разбаловали его, но, на самом деле, он ни секунды не потратил на их оплакивание. Как и не стал грустить о том, что Иван больше не пахнет едой. И о том, что мир вокруг в целом утих. Пока Пушкин криво-косо перематывал рану Пущина, успел удивиться, что солнце до сих пор не встало. И только спустя полминуты понял, что солнце уже зашло. Они оба пробыли без памяти целый день — пока Пущина не разбудил крик Пушкина, а Пушкина — пощёчина Пущина. Поэтому ко дворцу пришлось бежать галопом. Александр безостановочно вертел головой по сторонам, разглядывая вечерний Петербург. Он больше не скрывал свои глаза под копной кудрей, не натягивал шляпу, чтобы набросить тень на кожу. Его тело ощутимо ослабло — из-за этой слабости Пушкину казалось, что он — самый сильный человек в мире. От созерцания снега под ногами, разнообразных прохожих и облачного неба Пушкина мог отвлечь только один человек, и он успешно с этим справлялся. Хоть Пушкин так и не понял, какая конкретно деталь в образе Пущина делает его внешний вид таким болезненным, он понимал, что Ивану откровенно плохо. Пущин крепко держался за руку Пушкина, двигался медленнее и тяжелее, чем хотел бы, но до последнего отрицал просьбы Пушкина бросить этот Союз Свободы к чёртовой матери. — Мы уже подумали, что вы не придёте, — удивился Анненков, когда Пушкин и Пущин подоспели. Его взгляд задержался на Пушкине, и выражение его лица переросло в шок. Но он тактично промолчал. Зато не стал молчать Данзас, вылетевший из-за спины Анненкова. Константин грубо оттолкнул Вильгельма, который уже широко разинул рот, чтобы задать уйму вопросов, и отвёл своих друзей к другому концу дома, за углом которого они прятались. — Костя, боже, ты что тут забыл? — выпучил глаза Иван. — Федя позвал, — отмахнулся Константин. Он широко улыбнулся и затоптался на месте, разглядывая Александра. — Я же говорил, Сашка! Поживёшь ты ещё, порадуешь нас! — затрепетал он, общупывая Пушкина, будто проверял, все ли части тела на месте. — Ну, как ты? — Хотя бы временно, но лекарство работает, — скептически ответил Александр. — Уверен? Ты больше, ну... не ощущаешь себя вампиром? Это же не только внешний вид поменялся? Пушкин бросил взгляд на Пущина, который не сводил злых глаз с Данзаса. Александр представил (вернее, вспомнил), как кусает Ивана, и его вдруг затошнило. — Уверен. Когда друзья вернулись к Фёдору и Вильгельму, Пущин обменялся с Анненковым недовольными взглядами. Очевидно, Иван был расстроен, что Константин тоже оказался втянут в дела Союза Свободы (хоть сам Костя это и не понимал), а вот Александр был рад присутствию друга. Раз в любом случае копать себе яму, почему бы не сделать это бок о бок? Пушкин до последнего ждал, что Пущин заведёт разговор с Анненковым на эту тему, но оба так и не проронили ни слова. Похоже, они действительно обладали способностью общаться интуитивно... Пушкин тоже так может с Пущиным и Данзасом! Компания мужчин разбилась на две части. Анненков и Кюхельбекер разместились на скамейке вблизи дворца, а Пушкин, Пущин и Данзас отправились к лавочке на противоположной стороне, чуть дальше от дворца. Тактика была проста, как никогда: ждать. Александр продолжал любоваться темнотой вокруг, когда Иван, шедший под руку, оступился и завалился на него. Пушкин вздрогнул, в панике уставившись на него: — Ты чего?! — Испугался? — Иван бросил на Александр весёлый взгляд. Он закатил глаза: — Дороги кривые. Пушкин не сводил глаз с Пущина, пока они не сели на скамейку. Иван точно оступился не для того, чтобы развеселить Александра. — Костя, ну вот скажи мне, что ты тут забыл? — воскликнул Пущин, сидя между Данзасом и Пушкиным. — А вы? Если бы я не достучался до Фёдора, я бы так и не узнал, что вы тоже попрётесь ко дворцу во время теракта, — потёр переносицу Константин. — Тебя правда позвал Фёдор? — удивился Иван. — А что... ещё он тебе сказал? — Что-что... — почесал щёку Константин. — У меня сна всю ночь ни в одном глазу из-за дохлого француза, — поморщился он, — состояние утром было, как будто меня пожевали. Я решил пожаловаться Сашке – его нет дома. Пришёл к тебе, — Константин посмотрел на Ивана, — ты тоже не открыл. Ну я плюнул и пошёл к Фёдору. Вот там уже слово за слово, и я здесь. Пушкин и Пущин помолчали. Не хотелось представлять, о чём подумал Данзас, когда оба ему не открыли. Александр посмотрел на искусанные губы Ивана и стушевался ещё сильнее. Ай, какая разница?.. Мимо проезжали экипажи, шли люди. С иголочки одетые мужчины, женщины в пышных платьях — это, не стоит врать, Александра завораживало. Особенно потому, что он разглядывал их, не щурясь из-за волос на глазах. Периодически Пушкин поглядывал на Анненкова и Кюхельбекера — Фёдор улыбался, а Вильгельм прыгал рядом, что-то бурно рассказывая. Пущин уснул на плече Пушкина. Данзас смотрел на Пушкина раскрытыми глазами, задавал немой вопрос: "Что с ним???", а Александр гладил Ивана по волосам, скрежетал зубами и никак не отвечал. Спустя четверть часа настрой и Александра, и Константина, резко ухудшился — хотя бы из-за обессиленного Ивана. Пушкин обзавёлся паранойей: тёмные углы стали наводить на него панику. Он подолгу вглядывался в них, ожидая, что вот-вот оттуда выскочит десяток мужчин в чёрных плащах и набросятся на него. Иногда он оборачивался, опасаясь, что за спиной увидит стеклянные глаза Дантеса — он ведь любит подкрадываться. Ах, да... Дантес им уже не грозит. — Как думаешь, — негромко начал Александр, когда мимо прошла толпа дворян, — Дантеса нашли? — Ох, не знаю, — так же тихо ответил Константин. — Если нашли, думаешь... Что думаешь? Пушкин помедлил с ответом, активнее поглаживая плечо Пущина, будто пытался успокоить себя. — Думаю, что Романов будет в ярости. Но это – ещё терпимо. А вот его папаша... — Геккерн? — Да. Если он способствует революции только из-за того, что Романов обидел Дантеса... Боюсь представить, что он сделает сейчас. — Блин. Пушкин прислушался ко звукам. Он слышал свист ветра, гул разговоров и скрип колёс. Звуки сливались в общий шум, обволакивали мозг. Успокаивали. Александр любил шум города. — После того, как Дантес умер, у нас появилось преимущество, — сонно заговорил Пущин. — Террористы остались без предводителя, это в любом случае их пошатнёт. Пушкин встрепенулся, услышав голос казавшегося спящим Пущина. Поёрзав, он придвинул его ближе, согревая собственным теплом. Тему развивать никто не стал. Спустя время улица опустела, а музыка во дворце сделалась громче. Свет от свечей освещал пространство снаружи, выводя вытянутые тени на стенах домов. Александр паниковал сильнее. Его руки вспотели, в животе завернулось волнение. Только Иван, державший Александра за руку, и Константин, ходивший взад-вперёд, успокаивали. Стало так тихо, что Пушкин услышал огрызок разговора Анненкова и Кюхельбекера: — Представляешь, мой отец не получил приглашение туда, — возмущался Вильгельм, тыча пальцем во дворец. — Позор им! — говорил он с явным сарказмом. — Брось, оно же к лучшему. Или ты уже желаешь ему смерти? — улыбался Фёдор. — Конечно, хорошо, что его сейчас там нет, но если оставить факт трагичного завершения вечера, обидно же! Александр напряг память, залезая в дребни того времени, когда он носил лицейскую одежду, спорил с учителями и только-только свыкался со своей влюблённостью. Отец Вильгельма был врачом. Хорошим врачом, который лечил очень важных особ. Всё. Только это он смог вспомнить. Спустя ужасно длинный промежуток времени, в который не произошло ни-че-го, Александр замёрз. И это... было странно. Пушкин смотрел на кончики своих пальцев и ощущал, как они немеют. На глазах появились слёзы — он осторожно вытер их, и в этот момент к его ногам прилетел снежок. Александр вскинул голову, и увидел, как им машет Вильгельм, а Фёдор напряжённо вглядывается во дворец. Пушкин рефлекторно глянул на дворец тоже, но ничего, кроме жёлтого света окон, не увидел. Несмотря на измотанность, Иван отреагировал быстрее всех. Вскочив, он потянул Александра за руку и подтолкнул Константина в спину. В рекордные сроки все собрались за стеной дома. Вильгельм сбивчиво доложил, пока Фёдор продолжал следить из-за угла: — Вокруг дворца о-о-очень много жандармов! Мы уже даже подумали, что всё обойдётся, но прямо сейчас какой-то человек всех их устраняет со спины! Без шума! Кюхельбекер оборвался, потому что Пущина вырвало. Иван тактично отвернулся, и, ища опору в стене, согнулся пополам, выплёвывая остатки вчерашнего ужина. Александр едва стоял на ногах, подрагивающими руками заправляя медные волосы Ивана за уши. Вильгельм и Константин хлопали глазами, наблюдая за этим, но Данзас быстро собрался: — И что делаем? — спросил он, отодвигая Вильгельма дальше от друзей, ближе к Фёдору. Пушкин не слушал их разговор. — Дьявол, Ваня, неужели оно? — взволнованно промямлил он, помогая Ивану выпрямиться и опереться о стенку спиной. — Нет, нет... из-за укуса... — Дьявол, Ванечка, от потери крови так не воротит. Тебе надо к врачу! — Да, да, надо... Александр дотронулся до лба Ивана — кожа горела пламенем. Пока Пущин пытался совладать с собой, Пушкин метнул взгляд на Фёдора, Вильгельма и Константина — они бурно что-то обсуждали. Недолго думая, он выпалил: — Пойдём, сейчас же! — Александр безошибочно нашёл руку Ивана в темноте и дёрнул на себя. — Нет, нет! — Пущин упёрся в землю ногами, мотая головой. — Я должен быть здесь. Как только восстание подавят, так сразу пойдём. Я тебе обещаю! — Сдалось тебе это восстание! Они и без нас с ним справятся. — Саша, — зло окликнул Пущин, вырвав руку из хватки Пушкина. Он тараторил, понимая, что время на исходе: — Напомнить тебе, какое событие запустило цепочку событий, которая привела, — он сглотнул, — к тому, что Юсуповский дворец вот-вот подпалят? — Что? Да о чём ты вообще?! — Если бы я в тот день не пришёл в салон, не встретился бы с Дантесом, ваша дуэль никогда бы не случилась! Значит Дантес не поссорился бы с Романовым, и Геккерн не стал бы мстить таким путём, — горячо зашептал Пущин, указывая на дворец. — Что за бред?! Тогда вини Геккерна, который воскресил Дантеса и привёз его в Россию! — плеская ядом, возразил Александр. — Саша, от лишнего часа ничего не случится. Прошу, давай будем здесь... Пушкин закрыл глаза и зарылся пальцами в волосы. Вот именно — от лишнего часа ничего не изменится! Нужно было избавляться от отравления сразу, как они очнулись. Возможно, уже поздно пытаться что-то изменить! Зачем Александр пошёл у Ивана на поводу?.. Пушкин приоткрыл глаза, глядя на напряжённого Пущина. Зачем он пошёл на поводу? Потому что, кто он такой, чтобы ограничивать Ваню в выборе? Разве он имеет право так нагло игнорировать желания Вани? Но что делать, если Ваня рискует жизнью тогда, когда ей можно было бы не рисковать? — Рядом с дворцом не меньше тридцати человек с оружием, — вырос Анненков рядом с Пушкиным. Он рвано дышал и бегал глазами – Александр ещё не видел Фёдора таким нервным. — Как только всю охрану вокруг перебьют, они проникнут внутрь! Медлить нельзя, нам нужно их опередить и сообщить внутрь! Вы с нами?! Пушкин посмотрел на Пущина... Александр бежал ко дворцу бок о бок с Иваном, чуть обгоняли их Константин, Вильгельм и Фёдор. Пролетая натоптанный снег, Пушкин посмотрел в сторону, и мог поклясться, что видел там, в темноте, несколько пар злых глаз. Александр заставил себя не медлить и просеменил дальше — нужно было успеть попасть во дворец, пока "какой-то человек" убивает жандармов за дворцом, а те тридцать идиотов не подняли тревогу. — Это Геккерн! — вслух подумал Александр, когда увидел на лестнице беспощадно убитых жандармов. Пушкин не успел разглядеть, но, кажется, им перерезали горло, или ещё что-то в таком духе. — Человек, в одиночку убивающий людей, одного за другим, бесшумно... Дьявол, да это же Геккерн! Все приняли эту информацию к сведению, — хоть Пущину и Данзасу это сказало явно больше, чем Анненкову и Кюхельбекеру — но никто не успел ничего ответить. Константин, Вильгельм и Фёдор навалились на входную дверь, которая податливо открылась. Пушкин и Пущин ввалились в луч света следом за остальными, когда Александру померещилось — или нет — что за ним кто-то бежит. — Вы кто такие?! На мужчин сразу обрушился шквал голосов — если снаружи жандармы были мертвы, внутри от них никто не избавился. Александр напряг глаза, пытаясь разглядеть обстановку: после уличного мрака даже тусклое освещение от свечей казалось ослепительно ярким. Он быстро сообразил, что находится в недлинном, узком коридоре — впереди маячит дверь, за которой и происходит главный праздник. Стоило об этом подумать, как за руку его грубо схватил жандарм. — Это все?! — закричал мужчина прямо в лицо Александру, расплёскивая слюной. Пушкин брезгливо сморщился и попытался отбиться – к сожалению, он совсем отвык от своего привычного тела, и через секунду его уже скрутили. — Снаружи убивают жандармов! Несколько минут, и на дворец нападут, сделайте что-нибудь! — закричал Александр, шипя от боли, когда его руки сомкнули за спиной. Он посмотрел по сторонам: увидел Фёдора, который весьма успешно отбивался от жандарма, и Константина, который ему помогал. Бросив взгляд в другую сторону, Пушкин вдруг услышал стук и, освободившись от плена, рухнул на пол. — Быстрее, беги! — крикнул Кюхельбекер, напрыгнув на жандарма, который только что удерживал Пушкина. Он вдавил пальцы ему в глаза. Александр подскочил на ноги, пару раз споткнувшись. Побежал вперёд, напоследок посмотрев назад. Оказалось, что на каждого из его компании пришлось по жандарму — Пушкин удивился, что охраны так мало. Либо Романов тупой, либо наоборот — умный, и основная масса жандармов где-то прячется. Навалившись на дверь спиной, Александр посмотрел на то, как бодро Иван отбивается от врага. Будто у него и не было никакой слабости, сонливости и тошноты. Когда дверь открылась, Александра схватили быстрее, чем он затылком поцеловал пол. Двое мужчин схватили его под руки, поднимая на ноги. Пушкин закричал, шаря взглядом по нечёткой толпе: — Снаружи несколько десятков людей с оружием! Всех жандармов на улице убили! Они вот-вот проберутся внутрь! Александру грубо закрыли рот рукой, уже выволокли за пределы главного зала. Пушкин услышал, как в зале поднялся взволнованный лепет, а через чужую ладонь зачем-то попытался дозваться до Николая, и — о чудо! — Николай выбежал к нему, скомандовав жандармам отпустить поэта. — Пушкин, успокойтесь! Что, — он запнулся, когда глаза его остановились на лице Александра, — происходит? — Геккерн убивает людей снаружи! Пушкин боялся, что Романов опять начнёт мяться, и искать "тихий" способ уладить проблему. Но, то ли из-за ужаса, застывшего в глазах Александра, то ли из-за срочности ситуации, а может просто встал с той ноги — он начал действовать незамедлительно. Жандармы бросили пятерых "нарушителей порядка", ринувшись оборонять дворец от более значимой угрозы. Люди в форме хлынули в помещение: часть побежала наружу, часть — сопровождать гостей к черному выходу. Пущин, Данзас, Анненков и Кюхельбекер подбежали к Пушкину, стараясь отдышаться после драки. Паника — как не пытался её избежать Романов — обуяла всё помещение, которое вмиг стало невыносимым, тесным, душным, страшным. Единицы людей впали в ужас — возможно, те, кто присутствовал на роковом маскараде — и бросились бежать. Их настрой передался другим: и вот люди — большой муравейник, пытающийся найти спасение от врага, которого пока даже не видно. Пока. — А нам что делать? — замотал головой Пушкин, как только схватил Пущина за руку. — Уходить! — крикнул Анненков. Они вбежали в главный зал — выйти из дворца через главный выход уже не представлялось возможным, потому что его заполонили жандармы. В другом конце зала образовалась давка: все люди не могли покинуть помещение одномоментно, а нападение... Логическая цепочка в голове Александра оборвалась, когда он услышал странный — и от этого пугающий — треск. Отгремев ослепительной вспышкой, одно из высоких, витражных окон рассыпалось на тысячу светящихся осколков. Они прозвенели по полу, и Пушкин уставился в образовавшуюся дыру, ожидая, когда внутрь хлынут люди в чёрном. Но вместо этого... окна стали лопаться одно за другим. Пошёл дождь. Волшебный дождь. Вместо капель были острые осколки, которые отражали свет свечей, передавая его друг другу. Вместо шума воды был звон бьющихся о паркет стёкл. Пушкин прижал Пущина к себе и бросился в сторону, роняя их обоих на пол. В его ушах застыли крики людей, выстрелы, звон, а потом в спину врезалось несколько волшебных капель — окно над ними разбилось. Осколков вонзилось немного, зашли они неглубоко. Но достаточно, чтобы Пушкин сжал зубы плотнее, сдерживая стон боли. Звон в ушах уже медленно резал мозг, а страх за свою жизнь поднимался к горлу. — Саша! Саша, ты как? Держишься?! Александр вспомнил об Иване под своим телом только тогда, когда услышал его дрожащий голос. Пушкин бегло осмотрел его тело — насколько доставали его глаза в таком положении — и с досадой заметил, что осколки нашли своё место и в руках Пущина. Александр посмотрел в глаза Ивана, придумывая, что им делать, и Пущин его поцеловал. Иван схватил его за волосы, больно притянув к себе. Поцеловал без привычной нежности, без ласки. Прямо, и глубоко. Александр ответил на поцелуй так страстно, как хватило сил. Под ними дрожал пол — мимо бежали гости, жандармы, мятежники. Пушкин наклонился ниже, плотнее сжимая их губы. Александр понял, что злится. Злится за то, что они оказались здесь. А Иван признавал вину. Просил прощения. И Пушкин прощал. Какой-то паникующий мужчина приземлился на груду осколков рядом с ними, заставив опомниться. Он закричал и поднялся на ноги, оставляя за собой жуткий кровавый след. Пушкин посмотрел по сторонам — глаза ужасно слепило. Он увидел, как через дыру в окне внутрь попытался забраться человек в чёрном, но его тут же отбили жандармы. Александр посмотрел дальше, радостно отметив, что толпа у выхода стала значительнее меньше. Пушкин захотел подняться, но в этот момент над головой просвистела пуля. Он пригнулся, проглатывая чуть не выпавшее сердце. Глубоко вдохнул... О, нет... Послышался звон. Не звон бьющихся стёкл. Другой звон, который Пушкин бы ни с чем не спутал. Развернувшись, Александр увидел, как от люстры отлетают искры. В них стреляют с улицы! Пушкин вдруг почувствовал такую жадность до жизни, такое желание выбраться отсюда живым, что подорвался на ноги, не издав ни звука от режущей боли в спине. — Не медли! — крикнул Иван заторможенному Александру, поднявшись следом. Он схватил Пушкина за руку, и они вместе ринулись к выходу. Под ногами хрустели стёкла. Каждый новый шаг голову накрывала волна страха, что один из самых подлых осколков врежется в подошву, пронзив стопу насквозь. Но Александр продолжал двигаться вперёд, подбадриваемый выстрелами со всех сторон. Пущин иногда замедлялся, поднимая упавших на ноги. Пушкин продолжал крепко держать его за руку, боясь, что в суматохе они могут разделиться. До выхода была пару шагов, когда прямо перед ним промелькнуло два человека, которые слились в бесформенный кокон. — Где Жорж?! — крикнул крупный, рослый мужчина, вжимая Романова за шеею в пол. Чёрт знает по чему, наверное, по хладнокровному взгляду этого мужчины в чёрной мантии, Александр понял, что это и есть Геккерн. — Понятия не имею! — прохрипел Николай. — Ты с ним не поладил! Что с моим сыном?! Не отнекивайся! Несколько людей, стоявших рядом с Пушкиным и Пущиным, рассыпались в разные стороны. Александр замер, вцепившись в Ивана и широко распахнул глаза, будто пытался поверить в увиденное. Пущин вдруг сорвался в сторону — так, что Пушкин потерял опору и чуть не упал следом. Иван подхватил крупный осколок с пола и побежал прямо к сцепившейся парочке вампиров. — Ваня! — только и успел крикнуть Пушкин, бросаясь следом. Пущин резко вставил осколок Геккерну в шею и отпрыгнул как можно дальше, когда Геккерн взревел, выпуская Романова. Николай набросился на него — они окончательно завалили выход. Александр схватил Ивана за плечи. Открыл рот, придумывая, что вообще может ему сказать, и тут... Скрежет... Скрежет заложил уши. Треск. Мир зашатался, Пушкин и Пущин упали. Александр ободрал все колени и руки об осколки. Громадная люстра сверкала в центре зала, запустив цепочку неотвратимого пожара. — Dieu... — зашептал Иван. Пущина и Пушкина рывком подняли на ноги. Александр уставился на человека — это был Фёдор. В перекошенной одежде, с гнездом на голове и кровью, которая заливала его лицо. — В окно! — бодро крикнул Анненков. Подбежав к стене, Пушкин высунулся в окно, разглядывая высоту. Прыгать не высоко, но всё же ощутимо. Сердце облизнул страх. Он застыл — Пущин и Анненков по бокам от него были того же мнения. Но Александр услышал, как заскрипела ещё одна люстра за спиной, посмотрел на то, как огонь ест штору рядом с его ногой... Александр попытался переплести пальцы с Иваном, но тот отдёрнул руку. — Приземлиться надо сразу на две ноги и две руки. Иначе точно переломаем ноги, — пояснил он. — На счёт три? Пушкин, Пущин и Анненков отошли на два шага от окна. — Раз... Александр услышал крик, а после выстрел, который навсегда его заглушил. Вспомнил о дуэли. — Два... Посмотрел на то, как Иван вытащил осколок из ладони — зачем-то вспомнил о том, как убил случайного прохожего, как только стал вампиром. — Три! Пушкин побежал вперёд и вновь услышал драку за спиной, смешанную с голосами Романова и Геккерна. Одна секунда полёта — и жар пожара остался позади, сменившись зимним морозом под руками. Александр сделал резкий вдох и поднялся на ноги, морщась от боли в них: но он, определённо, был цел. Посмотрел на Ивана и Фёдора — те тоже спокойно выпрямились. Голова кружилась. Руки дрожали. Но хотя бы выстрелы прекратились, глаза не слепило. Пушкин, кажется, впервые за последние дни, сделал вдох полной грудью. Он больше не вампир. И Союз свободы больше не заносит топор над его судьбой. Он сделал всё, что мог. Теперь слово за другими. — Откуда вы знали о нападении? — кто-то властно схватил Пушкина за руку и развернул. Александр чуть не взвыл от боли в спине. Он уставился на собеседника, готовый огрызнуться, но его чуть не вырвало, когда он увидел перед собой императора Александра. Пушкин так и замер с открытым ртом, когда его вдруг с ног снесло тело — тело Пущина. Александр схватил его, рухнув следом, а Фёдор и император помогли смягчить падение. — Ваня?.. Эй, Ваня! Пушкин похлопал Пущина по лицу, уложив его на землю. Глаза Ивана были закрыты, а цвет кожи сливался со снегом. Александр ещё несколько раз позвал его по имени, и когда Иван никак не ответил, согнулся пополам и зарыдал. Пушкин не обратил внимания на то, как ободряюще похлопал его по плечу Анненков; на то, как к ним подскочил Кюхельбекер; и на то как на колени рухнул рядом Данзас. И пока плакал, не думал о том, что император стоит за спиной. Он держал руку на шее Ивана и ощущал пальцами стук. Стучи, сердце. Не останавливайся.