Смерть поэта

Пушкин лежал на кровати, положив ногу на ногу. В руках он держал рукописи, в которых кропотливо переписывал старое и добавлял новое. Время от времени он вскакивал, кружился по комнате, мысленно окунаясь в воспоминания о крови Пущина, и ложился обратно. Александр до сих пор ощущал на языке его вкус. Когда солнце зашло за горизонт, Александр распахнул шторы и выглянул в окно, восхищаясь пейзажами. Последние дни стоял мороз, регулярно шёл снег, поэтому наконец на улицах образовались сугробы. Не то, чтобы Пушкин как-то особо горячо любил сугробы, но сейчас они казались ему самой красивой вещью в мире. Там, внизу, мелькали маленькие человечки. Александр слегка приуныл: он хотел быть среди них, но внешний вид по-прежнему этого не позволял. Однако, тень печали развеялась очень быстро, когда Пушкин увидел Пущина, который махал ему рукой. — Саша! — радостно крикнул он. — Ваня, — ответил Александр негромко, для себя. Он подпёр щёку рукой и понял, что не может перестать улыбаться. — Приходи ко мне, на чай! — Сейчас?! — Да! Пушкина дважды просить не надо. Он плотно завернулся в пальто, натянул на лицо воротник и прошмыгнул в квартиру друга, жившего через дом. Там уже расположились Данзас и Жуковский. Константин распластался, уткнувшись в угол между подлокотником и спинкой дивана, а Василий сидел на другом конце, сдержанно улыбаясь и хлебая чай. Между ними оставалось место — Данзас похлопал по свободному пространству, приглашая Пушкина, а Александр милейше проигнорировал этот жест, забравшись на широкий подлокотник кресла, в котором сидел Иван. Пушкин пересказал свой буйный денёк. Он переврал некоторые моменты, чтобы утаить деталь, где Пущин — член Союза Свободы. Александр сказал, что всего лишь вышел развеяться ночью, и столкнулся с Жоржем. Завязалась драка... А Иван об этом узнал среди первых, потому что всё это происходило у него под окнами. — Скажи, что ты шутишь! — попросил Данзас, едва удерживая себя от нецензурной лексики (перед Жуковским как-то неудобно), после того, как Александр сказал о личности фиолетового человека. — Если бы, Костя... — вздохнул Пушкин. — Да это... да это же, блин... — оборвался Данзас, не подобрав слов. — Я бы сказал: ожидаемо, но неожиданно, — слегка хмурясь, заметил Жуковский. — Это вы, Василий Андреевич, каждый день видитесь с императорской семьёй, — ответил Пущин, сцепив руки в замок и устремив взгляд в пол, — а для нас это серьёзный шок. — Николай — даже не второй брат по старшинству, а третий. Престол ему не светит. Хуже было бы, если бы мы имели дело с наследником. Или, представьте, с самим императором? — улыбнулся Жуковский. — Вы не представляете, как странно от него слышать слово "брат" в сторону Александра, — передёрнул плечами Пушкин. Василий хмыкнул: — Представляю. Александр сдержался, чтобы не закатить глаза. Ах, ну да, кто-кто, а Жуковский крутится в возвышенном свете не хуже, чем сами Романовы. Спустя ещё одну чашку чая и полчаса бурного удивления Данзаса, Жуковский наконец высказал предисловие, которое звучало как что-то в духе "вот, для чего я вас всех сегодня собрал" и заговорил, обратив на себя общее внимание: — Я обещал вам, что больше разузнаю о вампирах. Давно уже надо было этим заняться, но, каюсь, не хватало времени, — сказал Василий, внимательно глядя на Александра. — На самом деле, я нашёл только одну интересную деталь... — Жуковский выдержал паузу, как настоящий рассказчик небылиц. — 1816 год. В Европе выходит повесть с говорящим названием: "Вампир". Сюжет заключается в следующем... Существует некий бледный и красивый аристократ, который обладает искусством соблазна. Главный герой отправляется в путешествие вместе с ним — чтобы вы понимали, он, конечно, не знает, что его спутник является вампиром — там влюбляется в девушку, которая вскоре погибает, потому что некто высосал из неё всю кровь. Путешествие продолжается, но спутник главного героя умирает от рук разбойников, поэтому герой возвращается в родной город. Там он встречает живого и здорового вампира, поэтому у него случается нервный срыв, его заключают в лечебницу. И так, наш герой, заключённый в месте для душевнобольных, узнаёт, что его бывший спутник — вампир — хочет жениться на его сестре. Герой сбегает, но успевает только на окончание свадьбы, где находит свою сестру мёртвой — из неё высосали всю кровь. Главный герой нападает на вампира, пронзает его сердце серебряным ножом, и вампир умирает, как бы так выразиться... окончательно. Главный герой после тоже умирает, из-за ран, но это не столь важно. На этом повесть заканчивается. Пушкин, Пущин и Данзас сидели в одинаковых позах — наклонившись вперёд. Впитывали в себя рассказ... — Как интересно. Даже жаль, что я теперь не смогу прочитать эту повесть, не зная, что будет в конце... — восхитился Александр. — Я опустил многие детали. Так что, можете попробовать, — ответил Василий. — И всё написанное — правда? — спросил Иван, склонив голову на бок. — За это я не могу ручаться. Я не знаю биографии автора, как и не знаю, что говорят о вампирах в Европе, но... Один факт точно совпадает — что, кстати, случайностью назвать я бы не осмелился — девушки, погибающие из-за того, что из них высасывают кровь. — Так, получается, нам эта повесть ничего полезного не рассказывает? Мы уже всё это знаем, — очень резко, но, явно, без грубого подтекста спросил Константин. — Как же? Вы не заметили одну важную деталь? — выгнул бровь Жуковский, глядя на Данзаса. Константин в ответ улыбнулся, почесал нос, посмотрел на друзей, сидящих на кресле, и ответил: — Нет? Александр накрутил кудряшку на палец, понимая, что тоже не заметил никакой "важной детали", слишком увлечённый острыми поворотами сюжета. — Серебряный нож, которым главный герой убил вампира, — спас ситуацию Иван. — А! Точно! На языке крутилось, — опомнился Константин. — И правда... — заторможено заметил Пушкин, и начал рассуждать вслух: — Вампира уже якобы убили разбойники, но тот оказался живее всех живых. А вот ранение от серебряного ножа он выдержать не смог. Значит, вампиры не бессмертны — их можно убить, только определённым оружием? — Верно, — улыбнулся Жуковский. Все замолчали, обдумывая новую информацию. Данзас стучал пальцами по дивану, с интересом разглядывая своих друзей; Жуковский прикрыл глаза, тёр подбородок; Пущин кусал нижнюю губу, покачивал ногой; Пушкин бездумно путался пальцами в волосах. — Получается, — несмело заговорил Александр, — мы можем убить Дантеса? Никто не ответил сразу — тишина затянулась. — Где ты серебряный нож возьмёшь, умник? — закатил глаза Константин. — Кажется, для таких целей можно и раскошелиться, — ответил Александр. — А Николаю вы как свой поступок будете объяснять? Даже если они в ссоре, не думаю, что Николай воспримет смерть Жоржа спокойно, — покачал головой Василий. — Он поймёт. Да, будет злиться. Но недолго. Он и сам понимает, что от Дантеса одни проблемы. — Ты опять хочешь подраться с Дантесом? Зачем? Тебе мало проблем?! — горячо спросил Иван, глядя на Александра так строго, что Пушкину захотелось поджать хвост и спрятаться под кровать. — Гм, ну... Да... Эм-м... Плохая идея, — ответил Пушкин, отводя глаза в сторону. Пущин покачал головой, будто отряхнулся от нахлынувшей злости и уже спокойнее сказал: — Серебряный ножик — полезное знание. Но что нам с ним делать? Гораздо важнее было бы узнать, есть ли способ излечиться от вампиризма. — Вы правы, — кивнул Жуковский. — Я всего лишь рассказал то, что знаю. А насчёт излечения... В этой повести я ничего не нашёл. Нужно продолжать изучать. Вновь все замолчали. Пушкин почесал затылок. Была ещё одна вещь, о которой он не рассказал, потому что Романов строжайше запретил, но... Александр взвесил все "за" и "против". — Есть ещё кое-что, правда, это очень секретно, — сказал Пушкин, собираясь с мыслями. — Николай и Луи, я и Дантес — разные... виды вампиров. Николай и Луи такие с рождения. А я и Дантес стали такими после... смерти. — Даже так? — вздёрнул бровями Жуковский. — Вам известно, как Жорж Дантес стал вампиром? — Он ехал в Россию, но по дороге заболел. Остался в гостинице. Там же встретился с Луи. Они закрутили роман. А потом Дантес всё-таки умер из-за болезни. Луи его укусил и Дантес ожил, — сухо ответил Пушкин. — И как он понял, что нужно кусать?.. — хмыкнул Пущин. — Некрофил, наверное, — с пренебрежением ответил Александр. — Кто? Вопрос Ивана остался без ответа. — Абсурд, — после небольшой паузы, сдался Василий. — Не понимаю. Мёртвый человек превращается в кровопийцу после укуса другого кровопийцы. Где логика? — Мистика, — вздохнул Константин. — Может, впрыскивают какое-то вещество в кровь, которое провоцирует работу сердца, — сказал Иван. — И теперь достаточно убрать это вещество из моей крови... чтобы я опять стал трупом. — Саш, — нахмурился Пущин, глядя на друга сверху вниз. Он коснулся его руки. — На твоём теле больше нет смертельных ран. Это было то же самое, что сказал Пушкину Романов. Но Пущину он верил намного больше... и охотнее. Александр улыбнулся, сжимая руку Ивана. Прекрасную идиллию прервал настойчивый стук в дверь — такой, будто её хотят сорвать с петель. Перепугались все, но больше всех Пущин, потому что примерно так же громко к нему некоторое время назад долбился Данзас, чтобы сообщить о том, что Пушкин пропал. Иван подорвался, поднял указательный палец вверх, призывая к спокойствию. Он двинулся к двери (всё же, его квартира), а Александр шустро спрыгнул с кресла и спрятался за ним. — А вдруг нас подслушивали через окно?! — шёпотом закричал Константин, указывая на приоткрытое окно. — Константин Карлович, мы на третьем этаже... — Кто там? — спросил Иван тогда, когда стук в дверь прекратился на небольшой промежуток времени. — Мы это! Мы!!! Александр не узнал го́лоса. Он с опаской выглянул из своего укрытия, с вопросом посмотрел на Ивана. Тот выдохнул, слабо улыбнулся и махнул рукой. Значит, пронесло. В квартиру завалился Вильгельм Кюхельбекер и Фёдор Анненков. Вильгельм размахивал руками: — Он спятил! Обезумел! Они вообще головой не думают! Они... На него шикнул Фёдор, приложив палец к своим губам. Он, очевидно, намного быстрее своего напарника увидел, что в квартире Ивана находился не только Иван. Александр нырнул обратно за кресло, не до конца уверенный, можно ли раскрывать свою внешность. И Фёдор, и Вильгельм были рядом с ним, пока он валялся без сознания, значит, видели?.. И всё же. — Приношу извинения, — сказал Фёдор. Его голос сильно контрастировал с голосом Вильгельма. Кюхельбекер звучал звонко, тогда как Анненков будто стоял с ведром на голове. Грубое сравнение... Да и ладно. — Мы не ожидали, что у тебя, кхм, будет много гостей. — Это... не страшно, — улыбнулся Иван, но было слышно, что он не слишком рад столкновению его знакомых из разных сторон жизни. — Знакомьтесь, Фёдор, Вильгельм. Василий Андреевич, Константин и... эм-м... А где... — Пушкин выпрыгнул из-за кресла, как ни в чём не бывало, сдержанно улыбнулся. — И Саша. То, что произошло дальше, было предсказуемо. — Медведь!!! — выкрикнул Кюхельбекер, налетая на Данзаса. Два высоченных мужчины закружились на месте так, что Пушкин заволновался: как бы пол не проломили? И пропустил момент, когда и его втянули в круг объятий. Жуковский наблюдал за этим, сдержанно улыбаясь. Пущин обнял себя руками, улыбаясь уже широко — наблюдая за неуклюжестью Пушкина. А вот Анненков ощущал себя неуютно — он был здесь чужим. — Ох, не сочти за грубость... — начал Фёдор совсем тихо, чтобы услышал только Иван. — Что с ним? Это же Пушкин? Пущин ответил слишком расплывчато, не отрывая взгляда от друга: — Долгая история... Вскоре Данзас, Пушкин и Кюхельбекер закончили с любезностями. Вильгельм посмотрел на Фёдора и посерьёзнел по щелчку пальца. Они обменялись взглядами. — Я могу сказать всем?.. — уточнил Анненков, с вопросом глядя на Пущина. Иван кивнул. — Теракт на балу, знаете? Общее настроение упало мгновенно. Фёдору никто не ответил, но он понял и так. — Да. Послезавтра случится такой же, — сказал он спокойно, будто говорил о погоде. Но по его позе — собранной, вытянутой — можно было понять, что он встревожен. — Скажите, что вы шутите... — попросил Данзас уже второй раз за вечер. — И зачем?! — Чтобы поселить хаос и панику в обществе, — ответил Анненков, хотя вопрос был риторическим. — Снова теракт? Послезавтра?.. — спросил Пущин, поджав губы. — Да... — Ты забыл добавить, — зловеще сказал Кюхельбекер, — в Юсуповском дворце. Константин и Александр выругались в один голос. Василий закрыл глаза, покачал головой. Иван опёрся о стену, чтобы не упасть. — Что за протесты? Прямой путь в могилу, — отчитал Василий. — По нашим данным, — обтекаемо сказал Фёдор, — нападение совершит та же группа людей. Под руководством того же человека. — Ага... Д-а-н-т-е-с-а, — язвительно вставил Александр, растягивая гласные. — Вы знаете?.. А... Константин внезапно подорвался и всё же закрыл окно, обрывая реплику Фёдора. — Послезавтра? Что конкретно они собираются делать? — решительно спросил Жуковский, поднимаясь на ноги. — Этого нам неизвестно. Но, логично предположить, что всё то же самое. — Опять люстры?! — всплеснул Пушкин. — Да в Юсуповском дворце один обруч стоит дороже всей Москвы! Это же... — Тише, не кричи так, — подбежал к другу Пущин, схватил его за плечи. — Нужно остановить теракт любыми способами, — отрезал Жуковский. — Последствия будут катастрофическими. — Вот поэтому мы сюда и пришли! — ответил Кюхельбекер.

***

Фёдор и Вильгельм ушли почти сразу, как выдали эту сокрушительную новость. Константин и Василий — чуть позже, только тогда, когда всем пришлось признать, что остаток вечера заведомо испорчен. А вот Александр хотел остаться на ночь, но Иван, потупив взгляд, пожелал остаться один. Пушкин сопротивлялся, но в конце концов послушался. Александр всю ночь провёл на иголках. Бездумно метался из угла в угол, брался за стихи и бросал их на первой же строчке. Он боялся. Пушкин на дух не переносил власть в России — это чистая правда, которую знал каждый его знакомый. Что уж там, в обществе только и говорили... ...слыхали, Александр Сергеевич на портрете Лувеля написал: «Урок царям»! Безумец!.. ...а помните, как Пушкин шутил: «нашёлся добрый человек, да и тот медведь!», когда царя чуть не погубил медведь?! Вольнодумец!.. Да чего только стояли "обломки самовластия", после которого Жуковский, Пущин и Данзас в один голос его отмазывали перед Бенкендорфом?.. Иван был прав — если бы он рассказал Александру о Союзе Свободы раньше, никакие силы бы не удержали Пушкина от присоединения к этому обществу. Но писать дерзкие стихи, резкие фразы, адресованные императору; строить планы реформ, готовить почву для плавных перемен — это совсем не то же самое, что организовывать теракты, которые нужны, только чтобы напугать народ. Если восстание произойдёт в Юсуповском дворце, император Александр впадёт в такую ярость... под арест пойдут все — начиная от Оболенского, заканчивая любым дворянином, который случайно обронил некорректное слово. Всех, кто состоит в тайных союзах, будут судить одинаково. Глаза жандармов будут заглядывать в ящики с нижним бельём, и тогда, прости господи, ненавистный Пушкину Бенкендорф точно насажает себе на новый кабинет. Одним необдуманным поступком восставшие испортят жизнь вообще всем. Луи точно это понимал. Понимал ли Дантес, понимали ли те, чьими руками собираются убивать? Нет. Конечно, нет. Поэтому Александр не сомневался, не вешал на себя ярлык "государственной псины", когда ранним утром бежал к кабинету Романова бок о бок с Жуковским. На его плечах лежала ответственность за судьбы сотен тысяч людей. Кабинет Николая освещали только луна, которая продолжала царствовать на утреннем небе, да высокий канделябр с зажжёнными свечами. — В чём дело? — спросил Романов, рассматривая вошедших снизу вверх. Он возвышался, сцепив руки за спиной и слегка приподняв подбородок. От него текла аура — аура власти, строгости, собранности. — Извините за резкость, Ваше Высочество, — глубоко поклонился Жуковский. Пушкин последовал его примеру, сжав зубы. Когда Александр сцепился своими глазами с глазами Николая, по спине невольно пробежался холодок. Во мраке огненные глаза Романова казались чересчур яркими, светящимися. — Я, как вы и просили, узнал планы Жоржа и Луи, — начал Пушкин заготовленную речь, запретив себе робеть перед Романовым. — Они планируют сорвать завтрашний бал во дворце Юсуповых. Ледяное лицо Николая дрогнуло — дёрнулись брови, чуть дольше закрытыми продержались веки. — Конкретнее? — К сожалению, я не знаю всего, — строя виноватую гримасу, ответил Александр, — но, легко предположить, всё так же — люстры, пожар... — Я понял, — прервал Романов. Он сжал руки в кулаки, развернулся к гостям спиной, отошёл к окну. Замер в таком положении. Александр с вопросом посмотрел на Василия, тот лишь кивнул: "ждём". — Что же я скажу императору? — вдруг взволнованно выдохнул Николай. — Как предотвращу бал, не посеяв панику? — Ваше Высочество, позвольте, — заискивающе произнёс Жуковский, — паники уже никак не избежать. Но можно избежать кровопролития... — Не учите меня, — бросил Романов, резко разворачиваясь. Жуковский мгновенно замолк, поджав губы. Пушкину стало не по себе: ещё никогда он не видел, чтобы Василий нервничал... — Завтра соберётся весь высший свет России, приглашены мои братья, приглашён я! Представляете, что начнётся, если бал внезапно будет отменён? Нет, нужно остановить их иным способом... Усилить охрану, проверять каждого тщательнее... Николай засуетился, зашагал по комнате взад-вперёд. Александр и Василий замерли. В этот раз Жуковский даже не отвечал на вопросительные взгляды Пушкина — слишком боялся навлечь на себя ярость Романова. — Это всё Луи виноват... Всё спланировал, гнусный преступник... Если поймаю его, получится остановить всех, — бубнил Николай, всё глубже погружаясь в панику. Александр навострил уши. — Определённо, надо сказать брату, но как не выдать Жоржа?.. — Вы что, до сих пор за него держитесь? Александр понял, что сказал это вслух, только когда Николай уже на него смотрел. Секунда, две... Пушкин слишком увлёкся подслушиванием, поэтому и не уследил за языком... А взгляд Романова переменился — стал злым, ядовитым. Прямо как... Как тогда, на маскараде... — Ваше Высочество, позвольте... — поспешил спасти ситуацию Василий. — Молчите. Пушкин, — зло обратился Николай. — Почему ваши глаза всё ещё красные? Моё средство не сработало, или, что более вероятно, вы даже не пытались? Александр сглотнул. Проморгался. Когда Николай давал ему баночку с жидкостью, он говорил, что с этим затягивать нельзя. Причину, он, правда, не сказал, а Пушкин не счёл важным спрашивать. Скорее всего, Романову просто не терпится — если Пушкин сможет вылечиться, у него получится тоже. Зато, если что-то пойдёт не по плану, страдать будет Александр, а не Николай. Удобно. Но Пушкин промедлил всего день. Он хотел сказать Пущину, но ему не хватило смелости. Не хватило сил поставить жизнь Ивана под угрозу. И Александр не был уверен, что вообще когда-нибудь сможет. — Я собирался. Но потом — известие о теракте, и как-то не до своих проблем стало... — отчасти честно сознался Пушкин. Лишь отчасти. Романов широкими шагами преодолел расстояние до Пушкина. Слегка наклонился, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Тогда будьте добры, — процедил Николай, — займитесь своими проблемами. А уже после — суйте свой нос в чужие проблемы. Выпученные глаза, сжатые губы, нахмуренные брови — лицо Романова находилось перед носом Пушкина. Эта бездушная маска, растягивающаяся в злостное лицо... Слова, уже слегка задёрнутые туманом прошедших дней, но крепко державшиеся в сознании... — Слушайте мои условия: если ещё раз я встречу вас, а моё лекарство, любезно предоставленное вам, будет продолжать лежать без дела... Я заберу его обратно. А всех, кто причастен к Союзу Свободы, вне зависимости от роли в нём, я... — Я понял, — отрезал Александр громче, чем планировал. Он и так знал, что Николай скажет, и дослушивать не желал. — Простите, Николай Павлович. Я с огромным удовольствием выполню ваши условия, — сказал он, язвенно улыбаясь. Пушкин резко развернулся, сжимая руки в кулаки. Гнев славил голову, ненависть сдавила грудь... Нет, Дантес и Романов совсем не разные. Они похожи, как две капли воды. Одинаково высокомерные, тупоголовые, отталкивающие... Оба угрожают Пушкину, обещают прикончить его близких... И оба вымещают свой гнев друг на друга на поэте. Merde.