Смерть поэта

Пушкин лежал, сжавшись в комочек, а ладони положил под голову, чтобы компенсировать отсутствие подушки. Он открыл глаза и увидел перед носом безрадостную стену серого цвета. Александр прикрыл глаза обратно (хотел вновь погрузиться в сон), но за закрытыми веками его поджидало перекошенное от ярости лицо Жоржа. Пушкин содрогнулся всем телом, опасаясь, что Дантес сейчас снова ударит его о землю, но успокоился, когда понял, что рядом никого нет. Александр осторожно пошевелился — в тот же момент он осознал, насколько сильно болит его голова. Ощущения были такие, будто мозг шатается, ударяется о стенки черепа и покрывается трещинами. Ужасно. Больно. Пушкин замер, ожидая, пока боль слегка утихнет. Когда это произошло, он уловил на своей щиколотке странную тяжесть. Он пошевелил ногой — раздался звон. О! Так поэт в тюрьме, на цепи. Александр принял эту новость спокойно. У него не было сил волноваться — Жорж выбил из него всё до последней капли. Пушкин вздохнул. Прижал ладонь ко лбу и нащупал на коже шершавость. Он поскрёб ногтями... Ох. Всё его лицо покрывала запёкшаяся кровь. Александр зарылся пальцами в волосы, но и тут его ждал отвратительный подарок: его локоны слиплись из-за крови. Он отдёрнул руку, брезгливо ей взмахнул. Не слишком приятно быть измазанным собственной кровью. Ещё хуже — вспоминать, что к этому привело. Интересно, долго Дантес ещё избивал Пушкина, когда он потерял сознание? Всё случилось ровно так, как и предполагал Жуковский. Из-за своей же неуравновешенности Пушкин провалился. Наверняка, много людей стало свидетелями его отвратительной белой кожи и нечеловеческих красных глаз. Александр подумал об этом, а его разум приласкали слова Василия: Не поймите неправильно, Александр, вы очень вспыльчивый и резкий... Иван поддакнул: Они сказали, что ты слишком вспыльчивый и недально... недальнозоркий. Пушкина затошнило, горло снова зацарапало изнутри, а головная боль опустилась к затылку, вонзила иглы ему в шею. Александру хотелось содрать с себя кожу. Что с ним не так? Отец тоже всегда ругал Пушкина за то, что он слишком "вспыльчивый". Учителя в лицее все, как один, ненавидели его за это. А друзья подшучивали над этим столько, сколько Александр себя помнил. Осознание своего положения всё же накрыло Пушкина. Он обхватил себя за плечи, врезаясь в ткань и кожу ногтями. Нужно найти способ удрать из тюрьмы, выдумать оправдание своей посветлевшей коже, найти Пущина, утолить жажду и заняться тем, чтобы угрозы фиолетового человека и Дантеса не воплотились в жизнь. По виску покатилась слеза. Александр не стал её смахивать, потому что был слишком слаб. В его мыслях, как из кошмара, кружили Жорж и фиолетовый человек. Первый избивал его и обещал то же самое сделать с друзьями, а второй насмехался и шутил, что повесит Александр и всех его близких. Пушкин лежал, содрогаясь от слёз. Он представлял, что чувствовал Пущин, когда выскочил из здания и увидел, как Александр дерётся с Жоржем. Представлял, как он испугался и пытался их разнять. Представлял, как он стоял в стороне, осознавая свою невозможность помочь. Пушкин хотел оказаться в том отрезке времени, когда Пущин его поцеловал. Сейчас он заслуживал этого больше, чем тогда. Александр плакал, и вместе с каждой слезой из него утекала одна плохая мысль. Облегчение наступало постепенно, но так и не успело окутать Пушкина окончательно, когда Александр услышал шаги. Много шагов. Они были быстрыми и становились громче. Пушкин постарался вытереть лицо, но только измазал руки в размокшей крови. Раздался звон ключей, заскрипела решётка. Александру этот скрип напомнил скрип падающих люстр. Ещё немного возни и до Пушкина дошёл голос: — Кхм, Пушкин? Александр никогда бы не подумал, что у него чудесная память на голоса. Но это определённо было так, потому что в говорившем он безошибочно узнал фиолетового человека. — Что? — еле выдавил скрипящим связками Пушкин. Нельзя было сказать, что он рад встрече с фиолетовым человеком, но и плохим событием это назвать было трудно. — Саша... — раздался другой голос... Вместе с ним из головы Пушкина вылетели страхи, волнения, навязчивые мысли — всё это растворилось в воздухе. Пущин налетел на спину Пушкина. Александра тряхнуло, поэтому он застонал от разгоревшейся в голове боли. Иван быстро убрал руки, но не отошёл. Александр сел, еле управляя деревянным телом. Ему не хватило сил даже посмотреть в лицо друга — он уткнулся в его живот, безмолвно объявляя себя открытым для объятий. Пущин несмело положил руки ему на плечи. Он развернулся, требовательно посмотрел на двух сопровождающих. — Мы вас оставим, — занервничал фиолетовый человек, глядя на то, как неудовлетворённый Пушкин руками цепляется за ткань на спине друга, — на пять минут. Посторонние ушли. Иван наклонился, прижал Александра к себе так, что у обоих заскрипели рёбра. — Ну что ты, мой герой? — спросил Пущин, и голос его надломился. Александр вжался в его плечо. Иван раскачивал их из стороны в сторону, будто убаюкивал. Пушкин ощущал, как в груди зарождается спасительное тепло. Пущин пополз пальцами к затылку друга и Александр дёрнулся: — Я грязный. Иван настойчиво уткнул лицо Александра обратно в своё плечо, пальцами стал массировать кожу на голове. — Ты так успокаиваешься. Пушкин разомлел. Друзья пробыли в этом положении недолгие, но очень важные минуты. Тишина в камере сгустилась, время замедлилось. Только звон цепей за стенами слегка отвлекал. Пущин не хотел говорить, но ему нужно было высказаться: — Мы снова по уши в дерьме из-за Дантеса. Александр оторвался от Ивана. Он увидел его лицо, покрытое красными пятнами и солёными слезами. Пушкин поднял руку, аккуратно стёр влагу с щеки Пущина, и сделал хуже — оставил кровавый след. — Саша, что же с твоим лицом... — выдохнул Иван. Александр опустил голову. Ему стало стыдно, что он мучает Ивана страшной физиономией. — Я хочу домой, — неосознанно выдал Пушкин. — Мы поедем. Тебе нужно только поговорить с этим... merde. Merde, как выразился Пущин, похоже, внимательно подслушивал разговор, потому что сразу после этого вновь коридор огласили шаги. — Пущин, — холодно позвал он, — будьте добры, отправьте своих друзей домой. Они привлекают много внимания, которое нам сейчас совсем некстати. Иван выпрямился резко — Александр не ожидал такой прыти. Пущин развернулся, стремительно вышел из камеры, не удостоив фиолетового человека и взглядом. Пушкин смотрел другу в спину до последнего, восхищаясь его гордостью и непоколебимостью. Потом он наконец посмотрел на фиолетового человека и внезапно осознал, что "фиолетового" в нём не осталось. Он прикрыл за собой решётку, подошёл к Александру и посмотрел на него сверху вниз. Мужчина был одет в мундир, его короткие светлые волосы были кропотливо уложены, черты лица были выточенными, аристократичными. Сквозь лисий разрез глаз на Пушкина глядели два глаза, чей цвет Александр сравнил с цветом опадающих осенью листьев. Пушкин попал в капкан того самого состояния, что описывается, как: "знакомое лицо, я точно его знаю, сейчас вспомню, где мы виделись!". Александр не мог вспомнить. — Вас даже не умыли, — холодно сказал мужчина. — Выглядите дурно. Пушкину было непривычно видеть, как шевелится лицо фиолетового человека, поэтому он задержал взгляд на его бровях дольше, чем следовало. — Приношу свои глубочайшие извинения, — отмахнулся он. Мужчина хмыкнул, покачал головой, и черты его лица внезапно перестали быть такими острыми. — Рассказывайте, что случилось, — довольно дружелюбно сказал он, но это всё равно это звучало как приказ. — Что-что? Ваш дружок меня чуть не убил. — Да. Я вижу. А поподробнее? — Вы так легко об этом говорите, — ответил Александр, ощущая неприятный осадок. — Это вы его подослали? — Я? — брови собеседника взлетели наверх. — Если бы. Но сейчас я с Жоржем в глубочайшей ссоре. Пушкин не удержался, чтобы не закатить глаза, хотя сказанное фиолетовым человеком подтверждалось тем, что он узнал недавно. — Почему? — спросил Александр. — Я бы хотел сначала услышать объяснений с вашей стороны. Пушкин уставился вдаль, разрешая себе подумать пару секунд. Он вспомнил, как члены союза разговаривали, сидя друг напротив друга. Вспомнил, что Пущин стоял слева, держался рядом с Анниковым. Вспомнил, как Оболенский катил бочку на Ивана, и как налетел на Анникова, когда тот назвал имя Дантеса... И выдал с потрохами всё, что касалось француза и его подлиз. Когда Пушкин подошёл к логическому завершению в виде его отключки, он выплюнул: — Как теперь вы будете его оправдывать? Собеседник стоял без движения, только зрачки беспорядочно бегали в разные стороны. С его лица сошла вся краска: поэту показалось, что бледная кожа собеседника стала такой же мертвецкой-белой, как и его собственная. Мужчина опустился на жёсткое подобие кровати, а Александр демонстративно отодвинулся подальше, но этот жест остался без внимания. — Никак, Пушкин. Никак, — сказал мужчина, вглядываясь глазами в пустоту. Пушкин никак не ответил, разглядывая лицо собеседника: да почему оно кажется таким знакомым?! — Он думает, что я его ненавижу? — произнёс фиолетовый человек так, будто это внутренние переживания случайно вылезли наружу. — Да, так и есть, — ответил мужчина сам себе. Александр с любопытством обвёл напряжённый силуэт собеседника взглядом. Своей фарфоровостью и холодом он очень походил на Жоржа. А может, это Жорж походил на него? Впрочем, было одно существенное различие — глаза. А точнее, жизнь, которая кипела в их глубине. Фиолетовый человек горел тягой к жизни. Глаза Дантеса были пустые. — Извините, — обратился Пушкин, склонив голову к плечу. Он вытянул ноги вперёд, руками упёрся назад. — Вас зовут Николай? Мужчина помолчал, строго посмотрел на Александра, отвернулся, ещё помолчал и только потом кивнул. — Ясно, — расплывчато сообщил Пушкин. — Николай, а вы... — Николай Павлович. Александр еле сдержал рвотный позыв. — А вы давно с Дантесом дружите? — Не слишком. — И как вы познакомились? — Случайно. Пушкин мысленно воткнул себе когти в шею — в искусстве залезания в душу он явно плох. Александр пошевелил губами, выбирая следующую фразу, но Николай его оборвал. — Знаете, Пушкин... Пушкин не знал, поэтому весь стал во внимании, ответил на долгий взгляд Николая. Собеседник мазнул глазами по лицу поэта, отвернулся и вздохнул. — Говорите. Я хороший слушатель, — подлез Александр, вспоминая Василия. — Да... — вздохнул Николай. — Жорж приехал в Россию вместе с отцом этой весной. Я познакомился с ними на банкете. И, если не вдаваться в подробности, — Николай щёлкнул пальцами, — очень быстро выяснил, что они такие же, как и я. Я... чуть умом не тронулся от радости. Я всю жизнь прожил с уверенностью, что я один такой на весь белый свет. Поэтому я очень быстро сблизился с Жоржем. Это было восхитительно — наконец-то разделить с кем-то свой недуг. Николай сделал паузу, положил ногу на ногу, расправил плечи, будто отошёл от шока. Он смотрел прямо, не на Александра. Пушкин случайно задумался о том, что Николай называет вампиризм недугом. Он был с ним согласен. — Чем дольше я с ним общался, — продолжил Николай, — тем больше осознавал, что, помимо вампиризма, у меня с ним нет ничего общего. Он ветреный, переменчивый. У него, мне кажется, даже нет своего мнения — он впитывает слова Луи, как губка, а сам думать не умеет, — сказал Николай и запрокинул голову. — Помните трупы, о которых кричали с каждого угла? Это был Жорж. Он убивал людей, чтобы утолить жажду. Сперва он делал это редко, поэтому я успевал подчищать следы, но потом совсем отбился от рук. Николай вновь прервался, погружаясь в воспоминания. — Я накричал на него. Конечно, как иначе: он убивает моих людей! Граждан моего государства, — внезапно завёлся Николай. — Мы крупно повздорили, но уже на следующий день он... — мужчина вздохнул, — прибежал ко мне с вашим трупом. Нужно было срочно выдумывать, что делать. Потому, что, если бы мой брат узнал о том, что Жорж участвовал в дуэли... — Николай оборвался. — Я очень испугался, что Жоржа у меня заберут. Сейчас вспоминаю и не понимаю, что мной двигало, — произнёс Николай и посмотрел на Александра. Пушкин никак не реагировал. — Вы ожили благодаря моему укусу. Наверное, в силу темперамента, тут же подорвались, убежали... ну а дальше и сами помните. Я следил за тем, как ваши товарищи стояли на ушах, когда вас нашли, и из-за этого... Мне... Я... Я сорвался на Жорже и Луи. Прямо помню, как орал на Луи, чтобы он лучше следил за сыном, чтобы он не убивал моих людей и не стрелялся с поэтами... Луи головы готов отрывать за Жоржа — это и так понятно. Вот теперь он, похоже, хочет её оторвать и мне, и вам. Николай выдохнул и постучал пальцами по коленке. — Мы с вами, получается, в одной лодке. Комната погрузилась в молчание. Оба обдумывали то, что сейчас было сказано вслух и осталось в здешнем воздухе. Николай посмотрел на Александра и мягко улыбнулся, когда увидел, как тот сидит, распахнув глаза. — Николай Павлович, — сглотнул Пушкин, — ваш брат — император Александр? Николай прыснул и гордо ответил: — Ах. Ну да. Так вот почему Николай кажется Александру знакомым! Потому что он — родной брат самодержавца России... Пушкин осторожно вытер вспотевшие руки об одежду. Не то чтобы он робел перед императорской династией, или как-то её уважал, просто... просто перед ним сидит родной брат императора и изливает свою душу. Дьявол!!! Александру стало, ох, как не по себе. Он старался не меняться в лице, но выходило с трудом. — Что ж. Я, наверное, должен вас поблагодарить... за спасение. — Да, наверное, должны. — Спасибо. Повисло неловкое молчание. Она тисками сдавила и так больную голову поэта, поэтому он разбавил её первым, что пришло в голову: — Так Дантес и... Луи, они... любовники? — Хм. Их отношения всегда были плохо похожи на отношения отца и сына, да и при дворе все об этом говорили... Сейчас так думаю и понимаю, что — да. Определённо. — А раньше думали, что нет? — Раньше не мог осознать, что люди одного пола могут испытывать друг к другу влечение. — И что заставило передумать? Пушкин пожалел о своём вопросе в следующую же секунду, когда Романов многозначительно на него посмотрел. — Вы и ваш друг. Александр выдохнул. В смысле, это не означало, что ему понравилось то, что он услышал. Это означало, что он зря испугался, что в него влюблен брат императора. Неловкость ещё сильнее расплылась в воздухе, а неловкость — совсем не то, что хочется испытывать рядом с личностью такого ранга. Пушкин поёжился. — Вы, — окликнул Николай, — не передумали насчёт излечения? По-прежнему хотите? Александр всполошился: — Конечно! Ещё спрашиваете... — Ну, Жорж не хочет вновь становиться человеком. Пушкин не ответил. Николай передёрнул плечами, будто скинул с них груз дум о Жорже. Николай рассказал ему свою идею о лекарстве. Александр даже не пытался выглядеть не огорчённым. Романов сдержанно заверил его, что всё будет нормально, что другого пути нет, и протянул ему маленькую деревянную коробочку. Внутри была баночка с жидкостью. После этого Пушкин наконец умылся, и вскоре его выпустили на свободу без лишних вопросов (а как же, в сопровождении Его Высочества). Романов чуть ли не под руку отвёл поэта в экипаж и попросил не забрасывать дело с Союзом Свободы. Александр согласился без особого желания, и они договорились о следующей встрече. Уже через час Пушкин сидел в своей квартире и хлебал чай. Он сжимал кружку так сильно, что его пальцы побелели. Криво улыбался, сражаясь с жаждой при виде Пущина, который стоял напротив. — Как Кюхлю приняли в союз? Он не слишком вспыльчивый? — выдавил Александр. Ему правда было интересно: он был удивлён, что однофамилец его лицейского товарища, которого Пушкин видел на собрании союза... не был однофамильцем, а им и был. — Его никто не принимал, — улыбнулся Иван. — Он был среди создателей. — Понятно. А второй? — Кто — второй? — Ты сказал, что пока я был в отключке, со мной было два человека. Пущин перекатился с носка на пятку, прежде чем ответил: — А! Второй — Фёдор Анненков. Он... хороший. Пушкин постучал ногтями по кружке. Его не устраивало такое описание. Будь он в ином положении дел, загубил бы Пущина расспросами. Но в голове продолжало свербить только: "Кровь. Кровь. Кровькровькровь..." Александр вздохнул. Выпил чая. Стало немного спокойнее. Пушкин осмотрел свою комнату, придумывая, на что отвлечься... Мысль появилась сама. Поэт опустил голову. — Вань, ты прости... — сказал он. — За то, что я следил... — Брось. Я читал письмо, он не оставил тебе выбора. — Читал письмо? — Эм-м... Оно выпало из твоего кармана, — неловко улыбнулся Иван и положил бумажку на стол перед Александром. Она была испачкана пятнами крови. Повисла пауза — оба засмотрелись на кровавые разводы на бумаге. Пушкин взял письмо, смял в кулаке и бросил за кровать. — Так, значит, Дантес хочет отомстить Николаю? — заполнил тишину Иван. — Вроде. Он сказал, что Дантес впитывает мнение отца. Наверное, мести хочет Луи. — Ну и семейка... — Да... Вновь подкрадывалась тишина, несущая за собой навязчивые мысли о крови, поэтому Пушкин быстренько спросил: — А что теперь будет с твоим союзом? Там же... раскол? — С нашим союзом, — поправил Пущин. — У нас нет главного. А вообще... — Иван прервался, прожигая друга взглядом. — Ты же спрашиваешь, потому что тебе интересно, а не потому, что этого потребовал Николай?.. Пушкин чуть не подпрыгнул от несправедливости обвинения. — Что?! Нет, конечно! Я не собираюсь ему подлизывать... — Тише, тише, — сказал Пущин таким успокаивающим голосом, что голосовые связки Пушкина перестали работать. — Я понял. Я верю, — он вздохнул, сел на стул рядом с Александром. Александр выпил чаю. — Думаю, будет только хуже. Дантес продолжит крутить Оболенским. Оболенский — другими членами союза. Они просто выбросят всех несогласных (таких, как меня) и продолжат восстания. Александр недобро усмехнулся. — А ты что будешь делать? Иван покачал головой: — Зависит от обстоятельств... но, конечно же, сделаю всё, чтобы защитить людей. Александр скептично выгнул бровь, глотнул чая: — Это не проблема. У нас же теперь... поддержка в виде брата императора. — Не нагнетай. Пушкин хотел промолчать, но слова потекли сами: — Ты не видел, в каком гневе он был, когда уже произошло нападение на маскараде. Боюсь, наше содействие не помешает ему посадить нас на цепь в будущем. Пущин положил ладонь на руки Пушкина, которыми он цеплялся за чашку. — Такая цена у справедливости. Александр отвлёкся на созерцание их рук, поэтому не услышал, что сказал Иван. Он переспросил, но Пущин отмахнулся. — Давай перестанем обсуждать политику. Это не то, о чём я хочу с тобой говорить. — Почему нет? Политика нас окружает. Тяжело молчать. — Вот именно... Наши с тобой разговоры всегда помогали мне отвлечься от этого. Пушкин зажмурился. Это звучало приятно. — О чём тогда поговорим? — спросил Александр, подстёгивая Ивана найти тему для диалога, иначе Пушкин точно сойдёт с ума. Иван сцепил свои пальцы в замок и положил на них подбородок. Он посмотрел прямо, и Александр заметил, как сдвинулись к переносице его брови. Эх, какая красивая форма... — Знаешь, я много думал о том, как ты... Нет, не так начал. Сердце Пушкина покатилось в пятки. — Мы так и не обсудили ту дуэль. Не то, чтобы это приятная тема для разговора, просто... Знаешь, я очень злился, когда узнал, что ты пошёл стреляться с Дантесом. Я злился и после, потому что... — Иван посмотрел на Александра виноватыми глазами. — В общем, ты знаешь. Так вот... Я только недавно осознал, насколько это много для меня значит. Насколько это важно. Пушкин наклонился, заглядывая в голубые глаза Пущина. Иван склонил голову к плечу, мягко погулял зрачкам по лицу Александра. — Ты был готов отдать свою жизнь за меня и, что ж, отдал. Это же... Я до сих пор думаю, что тебе не стоило этого делать, но... Это так приятно осознавать, — признался Пущин. — Вань, я... — Александр нежно улыбнулся. — Если бы я мог, я бы ещё сотню раз отдал свою жизнь за тебя. Иван потерялся, убрал руки под стол, проводил их взглядом. Александр попил чая, когда картинка перед глазами поплыла. Пущин очень вкусно пах. — А что насчёт... того, как ты меня... — начал Александр. — Пожалуйста, не спрашивай, — попросил Иван. — Иначе я опять отвечу не совсем то, что хотел. — Опять? Пущин замедленно поднял свои глаза на Пушкина. Его взгляд переменился, стал зашуганным. Иван обнял себя руками и откинулся на спинку. — Саш, а ты... крови не хочешь? Александр так был не готов к этому вопросу, что тут же забыл о предыдущей теме разговора. Он застыл, распахнул глаза и разнервничался: — Ну, на самом деле, — он сглотнул, вглядываясь в несчастные остатки чая, — хочу. Иван покивал, неловко почесал затылок, рассмотрел интерьер своей комнаты, прежде чем спросил: — А моя тебя устроит?.. — К... Конечно, — вырвалось у Александра. — Безусловно! Ну, в смысле, я думаю, мне любая кровь подойдёт. Ну, то есть, не любая, но и твоя, и Кости... — Пушкин запоздало закрыл рот, прерывая поток мыслей вслух. — Костя говорил мне, что ты пил его кровь. — Ага. — А почему... его, а не мою? Улыбка с лица Александра сползла не потому, что он расстроился или ещё что-то, а потому что он просто утратил власть над своими мышцами. — Я имею в виду, — оправдывался Иван, — что... Эм-м... Ты так на меня смотрел, я ждал, пока ты попросишь, а ты так и не... — Пущин захлопнул рот, прерывая множество бессвязных фраз так же, как и Пушкин секунды назад. — Будешь? — отрезал он, протягивая свою руку ладонью вверх. Это был хороший способ свернуть неловкий разговор — все вопросы и построение логических цепочек Александра отодвинулись на задний план, когда его глаза упали на голубые вены Пущина. Поэт тряхнул головой, не понимая, когда успел схватить друга за запястье. Он перехватил его поудобнее, слегка погладил пальцами, извиняясь за грубое обращение. Иван подпрыгнул на месте, скрывая глаза за ладонью. — Это — больно, — предупредил Александр, пока ещё был при разуме. Он дальше отвёл кисть, чтобы кожа на запястье натянулась, лучше просвечивая сосуды. Пушкин изучал сплетение голубых вен. Голубые. У Данзаса были фиолетовые. Голубые казались намного слаще. — Кусай так, чтобы было не больно, — улыбнулся Пущин. Пушкин настолько не ожидал подобного тона от друга, что даже смог оторвать глаза от руки и посмотреть на Ивана, который с интересом глядел в ответ. — Извините, monsieur, я так не умею. — Если мне будет слишком больно, я обижусь, и больше никогда не дам тебе своей крови. — Точно? Обещаешь? Пущин признал поражение, когда отвернулся и не ответил. Пушкин провёл по бледной коже друга кончиком носа, вдыхая родной запах. Смесь пряников с пирогом ещё никогда не была такой яркой. Александр медлил, оттягивал самый главный момент. Он увидел, как Иван вдавливает свои ногти в ладонь и бережно погладил его пальцы. — Ты же сам себе делаешь больно, — сказал он. — Расслабься, — добавил, растягивая гласные. — Я сейчас точно передумаю, — ответил Иван, но на деле не противился и, кажется, послушался, расслабил руку. Поэт открыл рот, провёл клыками по коже, наблюдая, как волоски на руке друга встают дыбом. Он посмотрел на Пущина, который отвернулся в противоположную сторону. Пушкин хотел потянуться к нему рукой, дотронуться до подбородка, развернуть, чтобы посмотреть на его лицо. Но сдержался. — Хватит. Щекотно. Пушкин ничего не ответил. Сделал вдох и оставил короткий поцелуй на коже. В следующий миг он наконец сомкнул челюсти на руке. Александр ощутил упругость между зубами, а потом быстро вынул клыки и примкнул губами к глубоким ранам, высасывая кровь. Это было так же прекрасно, как в его мечтах. Кровь Вани, сладкая, даже излишне приторная, потекла по языку, погладила горло, теплом растеклась по органам ниже. Конечности Пушкина стали непроизвольно дёргаться, а голова кружиться — из-за того, что он совсем не дышал, увлечённый глотками. Время растворилось. Александр оторвался от кожи на секунду, когда крови во рту стало слишком много. Проглотил её, прежде чем снова прильнуть к руке. И он искренне надеялся, что у него получается сдерживать стоны удовольствия. — Саша, хватит, — сказал Пущин, настойчиво зарылся пальцами в волосы Пушкина. Он потянул, ни на что не рассчитывал, но Александр послушно отстранился, пьяным взглядом продолжая следить за красными дорожками. — Ничего себе. Это тебя с крови так несёт? — удивился Иван, убирая с лица друга назойливые пряди, всеми силами отвлекая себя от ужасной боли в руке. — Со всего тебя, — ответил Александр, хотя в ту же секунду забыл, на что отвечал. Рука Ивана ощутимо дрогнула, поэтому Пушкин поднял на него глаза. Безрезультатно: всё вокруг двоилось, расплывалась в пятна. Тело горело, улыбка сама лезла на губы. Он услышал: "Меня тоже", но не понял, что это значит. По пальцам, которые держали руку Ивана, потекли раскалённые капли крови. Александр опомнился и резко примкнул к своим пальцам, слизывая ценный ресурс. Вскоре он перешёл на кожу Пущина, увлечённо проводя языком по красной жидкости. В сознание отчётливо вонзился несдержанный вздох Ивана — Александр посчитал это хорошим знаком, поэтому стал сцеловывать кровь с руки друга. Пущин грубо стиснул волосы Пушкина. — Я надеюсь, ты у Кости не так же кровь пил? — сказал он, и Александру его голос показался слишком непривычным, какими-то хриплым и низким, что-ли. — Конечно же, нет. Он бы мне рассказал, — сам себе ответил Иван, продолжая хоть как-то справляться с нахлынувшими эмоциями. — Саша, я тебе не мороженое. Мозг Пушкина реагировал только на "Саша", поэтому Александр отлип от друга, заторможено заметил: — Косте пришлось бить меня. — Он вкуснее меня? — поддразнил Пущин. Пушкин упал на грудь Пущина, блаженно улыбаясь: на языке оставался привкус крови. — Обещаю, я не буду кусать никого, кроме тебя. И в следующий раз — в шею. — О... — выдавил Иван. — Хорошо, — нервно ответил он, представляя, как Александр облизывает и целует его шею. — Хорошо...