Смерть поэта

Солнце подкрадывалось к горизонту. Небо за окном светлело вместе с интерьером комнаты. Ушей касались звуки улицы: стук копыт, скрип колёс и людские голоса. Пушкин поджал ноги под себя, обнял маленькую декоративную подушку. Он не хотел, чтобы день начинался: в полумраке было уютно, исчезала необходимость прятаться от солнечных лучей. Александр вздохнул, табачный дым защекотал лёгкие. Пушкин решил закончить с курительной трубкой, отложил её, чтобы она остыла. Свежий воздух из распахнутого окна рассеивал клубки пара. Александр поднял голову, вгляделся в силуэт Ивана. Пущин облокотился поясницей на подоконник, упёрся руками. Он опустил голову, поэтому медные вьющиеся волосы прикрыли лицо. Верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, так что без внимательно взгляда поэта не остались и тонкие ключицы вместе с изящной шеей. Пушкин прикрыл веки, откинул голову на спинку дивана. Александр такой предсказуемый. Очень быстро забывает о важном, стоит только рядом появится Ивану. — Ты и сам понимаешь, что Россия требует перемен, — вдруг начал Пущин. Пушкин распахнул глаза, заострил своё внимание на словах. — Это понимаешь ты, это понимаю я... понимает Костя, Василий Андреевич и ещё много людей. Пушкин поднял голову, встретился с уверенным взглядом друга. Пущин скрестил руки на груди и ритмично дёргал пальцами. Александр закинул ногу на ногу. Он понимал, что Иван не начал бы свой рассказ издалека, если бы ему не нужно было рассказать такую правду, которая заставит его эмоции забурлить. — Таких людей больше, чем кажется, — улыбнулся Пущин. — Я знаю множество людей, которые верят в светлое будущее России! — сказал он, а его голос дрогнул, обретая взволнованные нотки. Пущин оттолкнулся от окна. — Поэтому, мы, чтобы достичь счастья, справедливости, свободы, создали... — Иван облизнул губы, прежде чем признался: — Союз Свободы! Он сел рядом с Александром, вытянулся, как струна, а руки развёл в стороны, раскрыв пальцы. Он широко улыбнулся, и Пушкин, кажется, увидел, как в его зрачках блеснула искра. Уголки губ Александра опустились. — Нас — полсотни людей, — продолжил Пущин. — Мы создаём реформы. Отмена крепостного права, ограничение власти царя, принятие Конституции, — Иван уронил руки, мечтательно вздохнул. И его запал иссяк. Он сгорбился, вновь опустил голову. — Но вчера... вчера... — Пущин зажмурился, будто воспоминания о произошедшем причиняли ему физическую боль. — Я узнал нападавшего по голосу. Он декламировал идеи, которые мы развиваем... но не тем способом, которым мы планируем! — вспыхнул Иван и нервно затряс ногой. Пушкин хрустнул шеей, взял со стола чашку, сделал глоток. Александр терпеть не мог остывший чай, но сейчас даже не поморщился, когда языка коснулся остывший, безвкусный напиток. — Они не убивали людей напрямую. Они стреляли в крепления люстр. Если бы... если бы их план был более совершенным, люстры упали бы до того, как люди убежали, и тогда... тогда... — Пущин занервничал, его голос задрожал. Пушкин бережно приобнял его за плечи. Иван дёрнулся, взял себя в руки: — Я перепугался и побежал к одному. Сказал, чтобы они убирались. Справедливости ради, они послушались... — рассуждал он вслух. Рука Александр лениво сползла с плеча друга. Пущин опомнился и посмотрел на Пушкина. — Я ничего не знал о восстании, — выдохнул он. Иван замолчал. Его зрачки забегали по лицу поэта, выискивая в нём отблески удивления, злости, тревоги... Пущин нервно улыбнулся, когда увидел каждую эмоцию. — Ты что, — сглотнул Пушкин, — Александра собрался свергать? Иван ответил не сразу, потому что не был готов к такому вопросу. Вернее, к формулировке. — Нет, — твёрдо ответил он. — Совсем нет. Мы хотим ограничить возможности монарха, а не свергнуть. Пушкин покачал головой. Он дохлебал чай в попытках сдержать ураган чувств. Ему, в общем-то, до лампочки, что именно этот Союз Свободы собрался делать с императором Александром. В груди жгло не из-за этого. — То есть ты, с какими-то людьми, готовишь государственный переворот, а я... А мне ни слова не сказал? Иван сжал ткань своих штанов пальцами. Он заторможено кивнул и тихо ответил: — Прости. Пушкин приземлил чашку на стол с грохотом. Он зарылся пальцами в кудряшки, больно потянул. Взгляд устремил в пол: лишь бы не смотреть на Пущина. Александр будто вновь очутился во дворце, объятом пожаром. Телу стало не хватать воздуха так, будто помещение заполнил дым огня. И он не насыщал лёгкие кислородом, а, напротив, душил. Пушкин и Пущин не так давно отмечали круглую дату — десять лет со дня знакомства. Все эти годы они провели неразлучно. Делили будни, новости, сплетни и переживания пополам. Иван для Александра, как и Александр для Ивана, был человеком, который никогда не осудит, всегда выслушает и поддержит. Пушкин не утаивал от Пущина ни единую детальку своей жизни (кроме, конечно, своей любви, но это — другое). А Иван вообще был человеком до мозга костей честный и открытый. Его мысли и действия были лишены хитросплетений. По крайней мере, для Александра. Так Пушкин думал. И ошибся. Конечно, это не смертельно. И, возможно, справедливо, ведь сам Александр столько времени умалчивал о чувствах, но... разве это одно и то же? — Саша, — позвал Иван. Он осторожно коснулся тыльной стороны кисти друга кончиками пальцев. — Прости, что не сказал раньше. Я хотел, но так и не смог решиться. Пушкин безучастно проследил за тем, как Пущин вкрадчиво сплёл их пальцы. Сердце дрогнуло, но Александр не обратил на это внимания. Интересно, сколько лет на каторге ждёт всех членов союза за планы "ограничить власть царя"? А если бы не маскарад, когда Александр узнал бы об увлечении Ивана? Тогда, когда его бы скрутили жандармы? Насколько старательно Пущин скрывался от Пушкина, если Александр, при всей своей внимательности и чуткости, не заметил за другом ничего подозрительного? А может, Пушкин просто ослеплён чувствами? Вопросы роились в голове, но оставались не озвученными и без ответа. — Саш, — ещё раз обратился Иван. — Не молчи. Пущин наклонил голову, заглядывая Пушкину в глаза. Он сжал его ладонь, требуя внимания, как маленький ребёнок. — Почему ты мне не сказал? — задал Александр, по его мнению, самый уместный вопрос. Пущин замешкался, ответил не сразу: — Потому что ты захотел бы присоединиться. А тебе... не стоит этого делать, — сказал он смазано, будто не хотел, чтобы Пушкин его слышал. Но Александр слышал. Его чуткий слух ловил каждый слог, без внимания не остались и рваные вздохи Ивана. Пушкин пропускал это сквозь себя и расстраивался только сильнее. Это не честно. У Вани над ним слишком много власти. Мягкий голос, виноватые глазки — этого хватает, чтобы тяжкая горечь обиды расплескалась по телу, наполняя Александра чувством вины. — Я предлагал пригласить тебя. Ссылался на то, что твой поэтичный дар нам будет очень к стати. Но я так и не сумел их переубедить, когда они сказали, что ты... — Что я?.. — Что ты слишком вспыльчивый и недаль... — Иван прервался на полуслове, не хотел договаривать. Но обречённо выдохнул: — недальнозоркий. — Я?! — воскликнул Александр. — Нет, конечно, я всё понимаю, но ты же!.. Ты мог... — запричитал Пушкин, но слова разбежались, когда он всё-таки повернулся и увидел лицо Пущина. Иван смотрел исподлобья, натягивал улыбку. Его глаза блестели, а ресницы трепетали. Он, уже привычно, кусал верхнюю губу. — Прости, — повторил Пущин. — Я неправильно поступил. Я признаю ошибку. Я не буду больше от тебя ничего скрывать, — протараторил он и наклонился к Александру ещё ближе. Пушкин был уверен, что если Пущин продолжит смотреть на него с такой надеждой в глазах, он простит ему вообще всё. И ошибки прошлого, и настоящего, и будущего. Если продолжит отчаянно сжимать его руку — плюнет даже на неизвестных нахалов, которые обвиняют его во вспыльчивости и дальнозоркости. Но что-то внутри Пушкина мешало. Оно копошилось и воротило носом, не давало ему улыбнуться и отпустить. Александр знал, что это за чувство, но не привык испытывать его к Ивану. Это — обида, которая завелась в поэте не так давно. Позорные мысли, которых Пушкин избегал с того самого момента, как Пущин не ответил на чувства взаимностью... — Не прощу. Александр отвернулся, подбородок подпёр рукой. Иван не шевелился, молчал, перестал моргать и дышать. Его пальцы на руке Пушкина дрогнули. — Саш, что с тобой? — спросил Пущин. — Ты правда так расстроился? Иван положил вторую ладонь Александру на плечо. Пушкину показалось, что он просто хочет забраться ему под кожу, залезть в душу и убить окончательно. — Не молчи, пожалуйста, — попросил Иван. — Я же не могу проникнуть тебе в голову и прочитать мысли. Скажи, что мне сделать? — Ничего. Александр сделал глубокий вдох, собрал свои силы в единую кучу и резко поднялся с дивана. Руки Ивана соскользнули с плеч и оставили после себя пустоту. Пущин подскочил следом. — Саша, ну к чему ты это? Давай спокойно всё обсудим, придём к какому-то результату, а не будем молчать и избегать друг друга. Мы же не дети. — Опять ты считаешь мои переживания несерьёзными? — спросил Пушкин, отворачиваясь. — Опять ты находишь в моих словах то, что я в них не закладывал, — ответил Пущин. Александр молчал. Внутри него боролись две крайности: одна вопила и требовала прекратить издеваться над Ваней, вторая — торжествовала и говорила, что так и надо. — Саш... — Перестань сашкать! — резво ответил Пушкин, развернувшись. Александра пробирало до мурашек каждый раз, когда друг называл его имя. Поэт выдал, недолго думая: — Я подумаю. Иван распахнул веки. Он опустил глаза, обнял себя руками. Пошевелил губами: — Так ты из-за этого злишься? — Что? — не услышал Пушкин. Иван посмотрел на друга исподлобья. У Александра закололо затылок, и мурашки пробежали по позвоночнику. Пушкин должен благодарить Пущина только за то, что тот, обладая такими небесными глазами, вообще смотрит на него. Александр подумал об этом, а потом, совершенно случайно, неконтролируемо, уронил взгляд на губы друга. Укусить. За губу. Иван положил свои ладони на щёки Александра. Пушкин дрогнул: у Вани были холодные пальцы. Впрочем, это было единственное, о чём он успел подумать, потому что в следующую секунду Пущин его поцеловал. Странно было называть это поцелуем — Иван мимолётно дотронулся своими губами губ Александра, и в следующее же мгновение отстранился, будто обжёгся. Сердце Пушкина запоздало ускорило темп, кровь прильнула к щекам. Он схватил Пущина за плечи, удерживая на месте. Друзья смотрели друг другу в глаза. Что это значит? Я не знаю. Александр потянулся за ещё одним поцелуем — жарким, влажным и глубоким. Картинка перед глазами поплыла, уши заполнила густая тишина. Пушкин чувствовал только холодные пальцы на щеках. Иван выпорхнул из объятий друга. Он оказался в стороне, зашугано глядя на Александра. О, ну конечно. Пушкин не стал настаивать. Он опустил руки, замер, как тряпичная куколка, которой не дали никаких указаний. — Я сам веду себя, как ребёнок, — задыхаясь, пробубнил Иван. — О Боже, прости, пожалуйста. Пущин закрыл лицо руками и отвернулся к стене. Пушкин вгляделся в его спину. За что ты извиняешься, Ваня? Александр склонил голову на бок, провёл пальцами по губам, убеждаясь, что не спит. А потом в груди разгорелся пожар. Пушкин бросился в соседнюю комнату, свалился на стул, с громким шорохом отыскал листы и принялся писать. Муза не терпит промедлений! Иван тихонечко подошёл сзади, хотя в этом не было необходимости: Александр ничего уже не слышал, кроме сплетений слов и рифм в голове. Что ж. Наверное, извинения приняты.

***

Следующие часы любые действия в квартире совершались с осторожностью, чтобы громким звуком случайно не потревожить увлечённого поэта. Входная дверь тоже закрылась тихо, но Пушкин услышал приглушённый хлопок отчётливо. Слова в голове замерли и осыпались, оставили после себя пустоту. Александр повернулся и увидел Константина, который смотрел на него, приподняв брови. Пушкин улыбнулся и глянул на стол, за которым сидел. На нём красовалась небольшая, но внушительная стопка исписанной бумаги. Поэт бросил небрежный взгляд на свои руки, измазанные чернилами, отложил перо и взял верхнюю страницу пальцами. Он нахмурился, разбирая почерк, и прочитал скорее по памяти: "Люблю я Вас, так пылко, страстно, На это же не отвечаете мне Вы. Я брошен близкими, чужими, Вот, наконец, оставили меня и Вы..." Мелодичность строк оборвалась. Дальше виднелись многочисленные варианты продолжений, но каждое было перечёркнуто. Рядом красовались маленькие наброски лиц героев в профиль. Ниже Александр разобрал: "...В его словах любви ни грамма — Её храню в душе израненной своей." Пушкин закатил глаза, во рту появился привкус горечи — настолько избитым казался оборот про "израненную душу". Александр вздохнул: ему ещё ни раз предстоит это всё переписать и поправить. Раздался заинтересованный голос Данзаса: — Закончил? Пушкин запоздало вспомнил, что в комнате вместе с ним находится друг. Минуточку! Или два друга? Александр обвёл взглядом комнату, залитую неярким солнечным светом — тот пробивался через плотные шторы. — А Ваня ушёл? — всё же решил уточнить Александр, когда никого, кроме Константина, не увидел. — Только что, — ответил Данзас, кивнул на дверь. Пушкин кивнул, не до конца понимая: рад он этому, или расстроен. Александр подпёр щёку рукой и пальцами постучал по деревянной спинке стула. В груди зародился трепет. Он пополз к желудку, опустился в ноги, заколол мышцы. В голове Пушкина появилась какая-то мысль, при чём до безумия приятная, только Александр её не мог найти. Поэт задумался, намотал кудряшку на палец. Подскочил, ударился о стол. Изо рта крик вырвался раньше, чем Пушкин подумал: — Ваня меня поцеловал! Перед глазами замелькали искры. Пушкин закружился на месте, прикрыл глаза. Лицо будто вновь щекотнуло дыхание Ивана, его холодные пальцы дотронулись до горящих щёк, а запах заполнил ноздри. Как назло, самый приятный момент — поцелуй, Александр почти не запомнил, и даже не смог воскресить из памяти. Поэт и не заметил, в какой момент начал вопить и прыгать на месте, закинув руку Данзасу на плечо. Мебель в комнате тряслась из-за радости двух взрослых мужчин, а крики, вероятно, слышали прохожие на улице. Мировой праздник! Пушкин уже хотел стоять на голове, попутно разрушая всю мебель в квартире, но Данзас достал бутылку добротного вина. Александр отпил прямо из горла, усилием воли обретая контроль над телом. Пушкин будто поднялся на небеса, был поцелован богом, спустился на землю, и теперь его переполняла духовная энергия. Она разрывала Александра изнутри, поэтому он никак не мог успокоиться. Ваня! его! поцеловал! В конце концов, уже в полдень друзья были неприлично сильно пьяны. Они танцевали, пели песни, играли в карты; а Пушкин даже написал эпиграмму на фиолетового человека. Пусть и свербило где-то на задворках сознания словосочетание "Союз Свободы", щупальца тянула обида, а тараканы в голове напряжённо молчали, не забывая о том, что Иван отказался продолжать целоваться, Александр наконец был просто по-человечески счастлив. Пушкин ушёл поздним вечером. Он без конца хихикал, когда сидел в экипаже, и лыбился, когда брёл по улице, натягивая шляпу на лицо. Александр гулял. Никогда прежде он не замечал, насколько красива улица при свете луны в ночное время. Снежок под ногами блестел, отражая свет белых точек на небе. Морозный воздух проникал в Пушкина, отрезвлял разум. Поэт касался рукой шершавой поверхности стен домов и радовался даже этому: будто это не бесчувственные каменные здания, а живые сущности, в которых бурлит жизнь. Восторг очень скоро рассеялся, стояло подуть ветерку. После него осталось лишь приятное чувство удовлетворения. Когда Александр шёл мимо дома Ивана, он задрал голову, посмотрел на окна. Свет горел. Пушкин остановился, сунул руки в карманы и улыбнулся. Его друг там, совсем близко, сидит, читает какую-нибудь книжку. Александр представил Ивана, который ютится под тёплым пледом на кресле и пьёт сладкий чай. Мозг родил желание прямо сейчас подняться к нему, но поэт быстро его отогнал. Окончательное счастье упало из тела вместе с сердцем, убежавшим в пятки, когда Пушкин открыл дверь в свою квартиру. — Diable... — прошептал он, когда по спине пробежались липкие мурашки. Здесь явно кто-то был. В квартире Александра была всего одна небольшая комнатушка. Пушкин прошёл внутрь, с тоской в груди осмотрелся. Тонкая подушка на кровати лежала не на той стороне, где должна. Дверца шкафа рядом была открыта, а книги внутри стояли совсем не так, как размещал их Александр. Шторы были распахнуты, хотя Пушкин прятался за ними от солнца. На столе листы с поэмой были перепутаны. Александр осмотрел хаос в ящиках и решил, что лучше оставит так, чем будет пытаться навести там порядок. Может, поэту мерещиться, но он даже чувствовал чужеродный, незнакомый запах. Это было неприятно. В его доме — его крепости, покопались. Ещё и так небрежно, без должного уважения. Что ж. Наверное, он должен быть благодарен, что его не поджидали жандармы. Пушкин наконец переоделся в привычную домашнюю одежду. Он плюхнулся на кровать, улёгся на спину, раскинул руки в сторону. Императорская гвардия его не встретила сейчас — ничто не мешало ей прийти завтра утром. В таком случае Александр не ждёт счастливая участь: допросы, арест... Пушкин перевернулся на бок, завернулся в одеяло. Мыслями попытался завладеть фиолетовый человек, маскарад, вампиризм, но тщетно. Поэту было всё равно. Плевать на всё, кроме одной вещи. Ваня его поцеловал. Пушкин вновь коснулся пальцами губ. Свернулся калачиком, улыбнулся и заснул. Конечно, он не заметил, как за окном мелькнул чей-то силуэт.