Смерть поэта

Пушкин слонялся по ночному городу. Грозно пинал камушки под ногами, сжимал руки в кулаки. Иногда резко останавливался, поглощённый мыслями. Изнурительно тяжёлый маскарадный костюм, мокрый из-за ливня, напоминал о том, что Александру лучше держаться тени и обходить встречных стороной. Когда дождь наконец перестал, поэт заметил на своих ресницах застывший лёд. Снял с рук перчатки, посмотрел на синеющие пальцы. Всё говорило о том, что Пушкину ужасно холодно, вот только холода поэт не чувствовал. Ему потребовалось не больше секунды, чтобы сообразить, что это — последствия вампиризма. А ещё секунда ушла на то, чтобы в голове родилась мысль: Иван, также, как и Александр, был без верхней одежды, промокший до мозгов. И даже жаловался на мороз. Вот только он не являлся вампиром. А Пушкин оставил его там, под деревом, в одиночестве. Мокрого и холодного. Александр поддался переживаниям. Он ускорил шаг, поплутал но извилистым улицам, забрёл в нужный двор. Поспешил туда, где последний раз встречал друга и, конечно же, никого не нашёл. Поэт опустился на голую землю, обхватил ноги руками и уткнулся лицом в колени. Маскарадная маска лежала рядом. Пушкин — бессердечный придурок! Александр хотел взять чернила и написать эту фразу себе на лоб. Чтобы каждый, кому поэт попадался на глаза, знал об этом. Читал кривые буквы и смеялся, крутил пальцем у виска. Это было бы ужасно позорно. Пушкин именно этого и заслуживал. Поэт вспоминал печальные глаза друга, его испуганно прижатые к груди руки. И то, как он просил выслушать... а Александр был ослеплён чувствами, не дал Ивану и шанса объясниться. Поэт зарылся в волосы рукой, грубо потянул пряди. В груди болело, будто сердце Пушкина сжимали голыми руками. Саша, перестань. Прекрати говорить такие злые слова. Прошу тебя... Пушкин с размаха ударил себя по голове, ощущая, как в глазах скапливается влага. Всё, чего он хотел — броситься другу в ноги. Разрыдаться и просить прощения, пока Пущин не посмотрит на него своими пронзительными голубыми глазами, не возьмёт его ладони в свои и не скажет, что всё хорошо. Тяжесть вины и тревоги давили на тело, Александр сильнее сжимался в комочек. Он виноват перед Ваней. И он ужасно хочет, чтобы Ваня его простил. Приласкал. Успокоил. Пушкин знает — у Пущина получится. У него всегда получается успокоить бурю в душе Александра. Вот только где его теперь искать? Пушкин поднял голову. Вокруг — ни души. Только колючие капли дождя наконец сменились мягкими снежинками. Они медленно падали с неба и приземлялись на Александра осторожно, будто боялись потревожить. Поэт гипнотизировал взглядом пустоту. Пушкин горько вздохнул и, неожиданно, раскашлялся. Он поморщился, прижал руку к горлу, желая избавиться от боли. А у него внутри словно завёлся дикий зверёк, который хотел на волю. Он то скрёб череп Александра изнутри, тем самым пробуждая ворох тягостных раздумий, то царапал глотку, напоминая о голоде. Пушкин затих, вновь устремил взгляд вперёд. О жажде крови ничего, кроме навязчивых мыслей и жжения в горле, не напоминало. Но и то, и другое, капало на мозг. Александр поморщился. Неужели придётся с серьёзным лицом спрашивать у Пущина: "Прости, а можно я тебя покусаю?"? Иван и так опасается Александра, а тут такая просьба... И ведь главное: Пущин не откажет. Пересилит, улыбнётся и согласится. Поэт закрыл глаза. Ваня, ну почему ты такой? Пушкин распахнул веки, когда до слуха донеслись обрывки голосов. Он поднял голову, прислушался. Город просыпался. Александру уже давно нужно было проскользнуть в укрытие, а не сидеть на земле в тусклом дворе. Вот только поэт совсем об этом позабыл, погрязнув в мыслях. Пушкин подскочил на ноги, надел маску, огляделся, раскинул мозгами, решая, куда направиться. Крутанулся на месте и двинулся с осторожностью хищника. Александр следовал вдоль стен домов, шагал легко, чтобы снег под ногами не хрустел слишком громко. Он прятался за лавочки и за стволы деревьев от прохожих. Сначала Пушкин хмурился: ещё никогда ему не приходилось так унизительно прятаться по углам. Но потом поэт поймал за хвост игривое настроение; представил, что находится на тайном задании, от которого зависит судьба России. Ха! Только выбор одежды был неподходящий: красный вычурный костюм в условиях снежной погоды не располагал к скрытности. Пушкин оказался у двери в квартиру Данзаса. Он громко постучал, надеясь, что друг проснётся. Всё же, Константин не встаёт с постели в столь ранний час, да и спит как убитый. Зато храпит живее всех живых. Только Александр улыбнулся этой мысли, как дверь перед носом открылась. Данзас облокотился на косяк, окидывая пришедшего взглядом. Пушкин посмотрел на его растрёпанные волосы и опухшее лицо. Друг выглядел сонным, но не походил на человека, который только что встал с кровати. — Вы кто? — спросил Данзас без нотки гостеприимности в голосе. — Родных узнавать перестал? — съязвил Пушкин. Но, когда не увидел в глазах друга и тени веселья, цокнул и сдёрнул маску с лица. Взгляд Константина стал чуть осознанее. Он заскользил по лицу друга, разглядывая привычные черты лица, обрамлённые непривычным цветом кожи. Задержался на глазах. Александру быстро надоело ждать, пока друг налюбуется: — Пустишь? Данзас сжал губы в тонкую линию. — Вы, что, совсем в край оху... Пушкин раскашлялся: неудачно сглотнул слюну и потревожил больное горло. Он согнулся пополам, зажал рот ладонями, заглушая звуки. Встряхнул головой, выпрямился, когда отпустило. — Прости-прости! Что ты говорил? — спросил поэт. Константин потёр переносицу пальцами, покачал головой и ответил: — Заходи. Только, — Данзас открыл рот, а после закрыл его пальцами, намекая на то, что нужно хранить молчание, — тише. Александр склонил голову на бок. Это что за правила такие? Будто поэт пришёл на кладбище, а не в гости к другу. Константин отошёл, впуская друга, а Пушкин сделал вкрадчивый шаг внутрь. Вопросы мигом улетучились, когда в нос вдарили нотки крови, пряников, пирога и сырости. Александр замер, напряг всё тело и безошибочно повернул голову в сторону: на большом диване, у стены, заботливо накрытый толстым зелёным одеялом, подложив руку под голову, спал Иван. Зверёк внутри Пушкина завизжал, заметался, ударяясь о рёбра. Александр сделал рваный вдох, неловко сжал пальцами маску, которую вертел в руках. Ему сделалось стыдно, будто Пущин сидел и испепелял друга взглядом, а не лежал с закрытыми глазами. Но... он был такой спокойный, невинный, робкий, интимный. Лицо Вани всегда выражало какую-либо эмоцию, при чём чаще он улыбался. А сейчас оно было переполнено безмятежностью. Пушкин перекатился с носка на пятку. Он захотел коснуться лица Пущина. Провести подушечками пальцев по щеке, сдуть пряди медных волос со лба. И укусить его за губу. — Вот поэтому нужно быть тише, а не потому, что я придурок, — заметил Константин. Он закрыл дверь, на цыпочках подошёл к Александру, приобнял его за плечи. Глянул на Ивана и продолжил: — Ты же знаешь, один шорох — и проснётся... Александр облизнулся, не сводя глаз с губ Пущина. Он может укусить сейчас — и не нужно просить разрешения. Пущин даже не поймёт, что случилось. Пушкину нужна капелька, совсем чуть-чуть... — Саш, — дёрнул друга Данзас за рукав. — Саша! — недовольно буркнул он, насильно отворачивая Пушкина от Ивана. Константин даже пару раз ударил Александра по щеке, приводя в чувства: — С тобой что стряслось? Что-то Пушкин часто слышит этот вопрос последнее время. Александр тряхнул головой, выгнал мысли. — Да так, — он отмахнулся и поспешил скрыться в другой комнате. Пушкин не позволил себе больше смотреть на Пущина. Александр подлетел к окну, распахнул его и вывалился наружу, глотая свежий воздух. Константин аккуратно прикрыл дверь, отделяя их от Ивана. Тут же стал рассказывать, активно жестикулируя: — Он ко мне пришёл весь такой... грустный, глаза на мокром месте! И сам весь мокрый! Дрожит, зуб на зуб не попадает, — кричал он шёпотом, размахивая руками. — Я его там и так, и сяк, "Ваня, успокойся", "Ваня, всё хорошо", а он раз — и в слёзы! — Константин крутанулся на месте, выражая волнение. Пушкин посмотрел на него, внезапно для себе отметил, что не часто видит Данзаса таким взболомошенным. — В общем, ничего дельного мне так и не сказал, я его спать уложил... Сижу теперь весь на иголках, думаю, вдруг с тобой что случилось?!.. На бал чокнутый ушли вдвоём, а пришёл только один — в слезах! Ну что я ещё мог подумать?! — спросил у Александра, будто обвиняя его. — Да там... — начал Пушкин, но запнулся, не зная, что говорить. — И ты пришёл, тоже весь мокрый и грустный! Ну как так-то, Саша?! Вы опять... ну, из-за этого? — воспользовался заминкой друга Данзас и продолжил говорить. А Александр только ещё сильнее утих. Ну вот, Пушкин, гордись. Довёл Ваню до слёз... — Он ещё, — слегка успокоился Константин, — цилиндр в руках вертел. Твой же? — сказал он, поджимая губы и пальцем тыкая на красную шляпу на столе. Пробубнил: — Прямо как с покойника снял... Всё! Рассказывай, что случилось. Александр потупил взгляд. Посмотрел на ковёр под ногами, на тёмно-зелёные стены, на большую кровать, которая занимала половину комнаты. Он сел на неё с громким скрипом. Константин остался стоять. Пушкин рассказывал так подробно, как мог. Он путался в порядке событий, сбивался, но старался не упустить ни одной детали. Когда рассказ дотянулся до разговора с фиолетовым человеком, Александр запнулся, задумавшись: как правильно завуалировать разлад с Иваном? Поэт совсем не хотел говорить Данзасу о причастности Пущина к мятежникам — Константин тогда точно себе места не найдёт. Ответ нашёлся сам собой, когда Пушкин вспомнил речи фиолетового человека о вкусе крови. Александр закашлялся, ненароком бросил взгляд на дверь, за которой спал Иван. Будить Пущина, чтобы просить крови — как-то... странно и неправильно. Страшно. Пушкин хотел бы подождать, пока друг проснётся сам, но боль в горле резала так сильно, что на глазах наворачивались слёзы. Поэт посмотрел на Константина. — Слушай, мне... нужна твоя помощь, — сказал Александр. Данзас замедленно сообразил, что Пушкин задал вопрос. — Конечно. Что надо? — под впечатлением от внезапно оборвавшегося рассказа о маскараде туманно спросил он. Александр набрал в лёгкие побольше воздуха, но слова застряли в горле. Он сжал пальцами манжеты, опустил голову. — Я хочу пить, — едва различимо выдавил поэт. Константин отреагировал сразу же. Взял чашку со стола, скептически её оглядел, вытер рукавом от пыли и налил воды. Протянул другу. Щёки Александра покрылись румянцем. Он нервно улыбнулся и крупными глотками осушил чашку. Раскашлялся. Константин постучал его по спине, забирая кружку, спросил: — Ты болеешь, что-ли? Пушкин вытер рот рукой, мысленно отогнал стыд, как рой назойливых мух. — Нет, я... Спасибо, но я не это имел в виду. Данзас вернул кружку на место, а сам опустился на кровать рядом со ссутулившимся Пушкиным. — Что? — так и не понял Константин. — Крови я хочу, — вздохнув, признался Александр. — Ёкарный... — только и ответил Данзас. Пушкин бросил на него несмелый взгляд. Осторожно принюхался. Еле сдержался, чтобы в сотый раз не облизнуть губы, когда помимо запаха крови, уловил аромат жареной картошки и блинчиков. М-м... Это не так роскошно, как медовые пряники и Страсбургский пирог, но тоже недурно. Константин поёрзал на месте, помотал головой, пошевелил губами и спросил: — Пу-пу-пу... Ну и... как я тебе помогу? Костя, да что ж ты намёков не понимаешь?! Так подумал Пушкин, а потом вспомнил, что сам до разговора с фиолетовым человеком был уверен, что для утоления голода нужно убивать. Да, тогда просьба поэта действительно звучит более, чем дико. — Я... тебя укушу. И немножко крови возьму, — пояснил поэт, смягчая свой голос на столько, на сколько это было возможно. — Что?! — выкрикнул Константин, уже представил, как будет купаться в водопаде из собственной крови под рычание Александра. Он пристыженно пригнулся, когда Пушкин на него шикнул (всё же, Ваня до сих пор чутко спит за стенкой). — Да не убью я тебя! Я осторожно, как комарик укусит, — заверил Александр. Он, правда, и сам смутно представлял, как это произойдёт, но надеялся, что, действительно, ничего страшного не произойдет. Данзас отодвинулся от друга, скрестил руки на груди. А Пушкин теперь не мог перестать думать о картошке и блинчиках. Александр утратил аппетит к настоящей еде, когда стал вампиром (что ужасно его расстроило), и возможность снова ощутить вкус любимых блюд, пусть и в ином виде, очень его радовала. — Гм. А тебе моей крови-то хватит? —прищурившись, спросил Данзас. — Да, — неуверенно ответил Пушкин. Он понятия не имел, хватит ли, но если он ответит честно, друг точно ни на что не согласится. — Хорошо, — решил Константин, — я готов, — твёрдо заверил он, задрав подбородок и зажмурившись. Александр склонил голову, разглядывая серьёзный профиль друга. К горлу подступил хохот, который Пушкин героически сдержал. Поэту дважды повторять не надо. Он глубоко вдохнул, концентрируя внимание на Косте. Кончики пальцев приятно закололо от осознания, что языка наконец вот-вот коснётся кровь. Александр требовательно коснулся руки Константина, потянул на себя. Данзас приоткрыл один глаз, в немом вопросе глядя на друга. — Дай, — попросил Пушкин. Константин нехотя расцепил руки, будто сделал шаг за стену построенной крепости. Александр подсел к другу поближе, перехватывая его за предплечье. Пушкин ощущал себя странно: он привык испытывать такой трепет, касаясь Пущина, а не Данзаса. Александр закатал рукав рубашки Константина, обнажая кожу. Повертел его руку, соображая, куда именно кусать. Зацепился взглядом за место на запястье, где отчётливо просматривалось сплетение фиолетовых вен. Александр сглотнул, рассматривая сосуды. Он услышал, как под кожей течёт кровь. Тяжело задышал, крепче сомкнул пальцы. Вдохнул запах... И понял, что не хочет этой крови. Пушкин походил на истеричного ребёнка, вечно недовольного и избалованного (хотя его никто не баловал). Александр смотрел на запястье Константина и терялся. Это не то, чего он хочет. Кровь Данзаса не удовлетворит Пушкина. Зачем он будет пить её, если за дверью спит Пущин с головокружительным запахом, тонкой кожей и, несомненно, сладкой кровью? — Ты обещал аккуратно, — сквозь зубы прошипел Константин. — Не дави так сильно, — попросил он, морщась от того, как Александр ногтями впивается в кожу. Пушкин не услышал. Он застыл, сжал губы. Внутри него боролись две крайности. — Саша, — позвал Данзас. Он дёрнул рукой, и это действие вернуло Пушкину трезвый разум. Александр облизнулся, мысленно себе пригрозил. Продолжит капризничать — будет глотать безвкусную кровь крестьян. Сейчас можно укусить Костю, а потом уже насытиться Ваней... Пушкин открыл рот, являя миру белоснежные клыки. Он вонзил их в кожу под сдавленное ругательство Данзаса. В ушах застучало сердце, мир перед глазами поплыл. Александр прикрыл веки и сделал глоток. Кровь, тёплая и пряная, коснулась языка. Она заполняла рот, лилась по горлу. Тело совсем отказалось слушаться. Пушкин сдавил руку Данзаса, сильнее сомкнул челюсти, пил жадно. Внутренности согревались, мышцы расслаблялись, а внизу живота закручивался тугой узел. Боль в горле отступила, как и любые мысли в голове. Пушкин глотал быстро, едва успевал делать вдохи. Будто боялся, что лакомство вот-вот отнимут. Константин держал Александра за плечо и зачем-то тряс, что-то говорил: слова расплывались. Крови стало так много, что она стекала с губ по подбородку. Данзас ударил друга по затылку. Пушкин недовольно помычал, но пить не перестал. Поэтому Константин ударил ещё раз, да так сильно, что Александр дёрнулся, разомкнул челюсти, перед глазами заплясали звёзды. Данзас воспользовался этим и вырвал руку из пальцев друга, которые оставили после себя царапины. Александр захлестнула злость. Он потянулся, чтобы вновь схватить Константина, но замер, когда Данзас подскочил и отошёл от друга, зажимая рану на руке. Пушкин тряхнул головой. Раз. Другой. Поднёс пальцы к лицу, собрал остатки крови, облизал, сосредотачиваясь на приятной тяжести внизу живота. Он вздохнул, разглядывая свои руки. Вкусно. Но не так, как могло бы. *** — Кто это вообще придумал? — спросил Данзас, пальцами сжимая трубку с табаком. — Vampire... — добавил он, выплюнув последнее слово с пренебрежением. Александр сидел на диване рядом с Константином. Пушкин сполз, сложил ноги на деревянный тёмный стол, где стояла баночка с табаком, две чашки с чаем; почётное место на краю занимал красный цилиндр Александра, который время от времени напоминал Пушкину о чувстве вины. — Кто-то его сказал, и все подхватили, — критично ответил поэт. Он ловко забрал трубку из рук друга, сделал затяжку. — Знать бы, кто... — Да наверняка это чёрт этот и был, — закатил глаза Александр. Он говорил о фиолетовом человеке. За окном всё ещё было темно: зимой светлело поздно. После того как Пушкин напился кровью Данзаса, он переполнился таким блаженством и спокойствием, что даже почти перестал думать о Пущине. А тот, к слову, продолжал спать за дверью. — Как думаешь, кто он? — спросил Константин сквозь зевок. Александр уже предлагал другу лечь спать (всё же, час был ранний), но тот отказался, потому что не хотел оставлять Пушкина скучать в квартире, забитой спящими друзьями. Александр не стал перечить, хоть и сомневался, что не нашёл бы себе развлечения. — Да кто бы его знал? Осанка статная, взгляд высокомерный. Как и у всех там, кстати, — вздохнув, ответил Пушкин. — Кто-то из верхушки. — Блин. Плохо. Александр затянулся, улыбнулся словам друга. "Блин" говорит. Эх, Костя, а ты ведь и правда пахнешь блинами. С вишней. Пушкин прикрыл глаза, бросил взгляд на перебинтованную руку друга, возродил в памяти вкус крови. Блаженно выдохнул. — Да, — мечтательно сказал он, — если в мой дом нагрянут с обыском, то я на шее вместо галстука буду носить петлю, — продолжил Александр, припоминая содержание своих стихотворений, которые были запрятаны в глубины ящиков. Их точно найдут, если, как и обещал фиолетовый человек, ушедших с маскарада будут проверять "десятикратно сильнее". Пушкин цокнул: — Будто если бы мы не ушли, он бы перестал подозревать нас в бунте... Данзас посмотрел на друга, забрал протянутую трубку. Помолчал, обдумал слова Пушкина. — Это очень серьёзно, — недобро проговорил Константин. — Ты слишком легкомысленно к этому относишься. — А что я должен делать, Кость? — меланхолично спросил Александр. "Вот как, Пушкин? Я спас вас — и так вы меня отблагодарили?" Поэт зажмурился, вспомнил, как Пущин разговаривал с мятежником в чёрном плаще и ружьём в руках. Единственное, что Александр мог сделать — надеяться, что Иван осторожный и предусмотрительный. Что он, подобно Пушкину, не хранит тексты о свержении монархии у себя в столе. И что императорские псы не смогут у него ничего вынюхать. — Ты рано отчаялся, — заверил друга Данзас, вглядываясь в его сморщенное лицо. — Что они могут найти у тебя дома? Стихи? — Константин бросил взгляд в окно. Не дождался ответа: — Тогда надо ехать к тебе, пока темно, и жечь! — Ещё чего! Творчество — не дрова, чтобы его жечь! — сразу же отреагировал Пушкин, скидывая ноги со стола и выпрямляясь. — Я не буду ничего прятать. Они вообще должны быть мне благодарны, что я не выносил свои произведения на публику! Пусть знают, что я думаю о режиме. — Саша! Речь идёт о твоей жизни и смерти, ты это понимаешь? — ответил Данзас, хмуря брови. — Тем более, — прыснул Пушкин. Он обвёл своё лицо пальцем: — Я уже умер, забыл? Константин сжал губы, отвернулся от друга. Александр зарылся пальцами в свои кудряшки, сокрушительно вздохнул. — Это всё равно в какой-то момент бы произошло. Я не смог бы скрывать свою позицию всю жизнь, — утихнув, добавил Пушкин. Данзас затянулся, передал трубку другу, тот сделал то же самое. — Ладно, ты о себе не думаешь. Ну а Ваня?.. Слушай, почему вы вообще убежали с маскарада, если сказано было не расходиться? — внезапно осенило Константина. Пушкин дёрнул бровью. Он так и не сказал Данзасу, что Пущин как-то связан с мятежниками, что из-за этого им пришлось удрать, и что из-за этого они и поссорились. Александру удалось отвести внимание от этой темы, рассказывая о фиолетовом человеке. — Мы в любом случае были бы под подозрением. Мы были новыми гостями, а я и так уже чудом избежал Сибири... — ответил полуправдой Пушкин. Аргумент был весомый, но всё равно со слегка расшатанной логикой, и Данзас это заметил: — И поэтому вы навели на себя ещё больше подозрений, когда убежали? Александр поднёс трубку к губам, выдумывая ответ. Но не успел ответить, когда дверь в комнату открылась. Пушкин и Данзас повернули головы. Пущин остановился на входе в комнату, рукой продолжая касаться двери. На нём были голубые штаны, напоминавшие о прожитом маскараде, и белая рубашка, служившая единственной преградой между внимательным взором Александра и голым телом Ивана. Пушкин поднял взгляд. Его глаза встретились с глазами Пущина — в тот же момент оба отвели их в сторону. Пушкин пальцами сжал манжеты, разглядывая узоры ковра под ногами. Пущин сцепил руки в замок, виновато опустил голову. Данзас почесал затылок, ощущая, как между его друзьями натянулась струна напряжения. — Ваня, — нарушил он образовавшуюся тишину, — блин, разбудили? — Нет, я давно уже проснулся. Но спорили вы и правда громко, — тихо хмыкнул Пущин. Пушкин задумчиво вдохнул табак. Сглотнул, когда осознал, что Иван обозначил своё пробуждение именно сейчас не просто так: он слышал разговор друзей, и пришёл на помощь ровно в тот момент, когда Александр судорожно придумывал, как скрыть от Константина причастие Пущина к мятежу. — Прости, — сказал Данзас. Пушкин почувствовал, как от позвоночника по коже рассыпались мурашки — значит, Ваня на него смотрит. Александр закинул ногу на ногу, откинулся на спинку дивана, придал лицу невозмутимый вид и глянул на Ивана. Тот смотрел в окно. Хм. Атмосфера в комнате стала тяжёлой, воздух — плотным. Константин прочистил горло. Он определённо здесь лишний. — Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал Данзас и, громко ударив ладонями по коленям, поднялся на ноги. — Куда? — опешил Пущин. — Да вот, — Константин взял со стола забытую чашку с чаем, мигом осушил остатки, — погляжу на сгоревший дворец. Может, встречу этого твоего, — он ободряюще ударил Пушкина по плечу, — фиолетового человека. Данзас заметался по комнате. Эх, ну могли бы хотя бы ради него притвориться, что ничего не происходит! Ну нет, Костя, теперь ты будешь бродить по улице, волнуясь за отношения друзей. Данзас прошмыгнул к дверному проёму, где по-прежнему стоял Пущин, потрепал его по голове и пулей вылетел из собственного дома. Дверь за ним закрылась, погружая помещение в нагнетающую тишину. Александр отчётливо слышал дыхание Ивана. Слышал, как сердце отбивает тревожный ритм в его собственных ушах. Пущин стоял, сложил руки за спиной и опирался на дверной проём. Пушкин отвёл взгляд, показательно громко вздохнул. Вновь глянул на Ивана, поймал его взор на себе. Пущин посмотрел недолго, провёл языком по губам и опустил глаза. У Александра задрожали пальцы. Зачем Ваня постоянно облизывает губы?! Иван обошёл стол и нерешительно опустился на диван туда же, где сидел Константин. Пушкин вдохнул табак, успокаивая нервы. — Прости меня, — наконец выдохнул Пущин. Александр дрогнул. Слова, сказанные другом, были пропитаны искренностью, и шли из глубин — из души. — Эй, это я должен прощения просить, — заверил Пушкин. Он поднял руку, желая накрыть тревожно сжатые пальцы Пущина в успокаивающем жесте, но остановился. — Нет, — отрезал Иван. — Единственный, кто виноват в сложившейся ситуации — я. — Ваня... — нежно попросил Александр. — Не нужно, — прервал Пущин. Указательным пальцем он коснулся губ друга, побуждая к молчанию. Пушкин смолк мгновенно, хлопая ресницами. Иван отдёрнул руку, словно обжёгся. — Только пообещай, что хотя бы постараешься взять свои эмоции под контроль в этот раз, — попросил он, опуская грустный взгляд на ноги. Александр невольно расплылся в улыбке, очарованный тихим голосом и виноватыми глазами Ивана. Пущин жевал губы, его ресницы трепетали. Пушкин представил, как в голове друга путаются мысли; прислушался и уловил ускоренный стук сердца. Иван посмотрел на Александра. — Ты... вообще услышал, что я сказал? — спросил Пущин. Его голос дрогнул. Пушкин дёрнул губами, пытаясь вспомнить, о чём говорил друг. Тщетно. Он не слушал. Александр пытался придумать оправдание, но ему так не хотелось говорить... Несколько секунд они просидели, молча смотря друг на друга, а потом Иван поддался порыву и крепко сжал Пушкина в объятиях. Александр слегка опешил, после того, как взвинченное сознание решило, что Ваня тянется целоваться. Пушкин мгновенно выгнал эту мысль из разума, обещая себе подумать об этом потом. Он поудобнее пристроил свой подбородок на плече друга, руки сцепил за его спиной. Выводя круги ладонями на позвоночнике друга, Александр задумался. Ваня никогда раньше так часто не обнимал друга. Нет, конечно, бывало, они однажды даже заснули, переплетясь ногами и руками, но... такое точно не происходило несколько дней подряд. — Ваня. А почему ты так часто меня обнимаешь? Пушкин нахмурился, понимая, что, вообще-то, не собирался задавать этот вопрос вслух. Он ощутил, как дёрнулся кадык друга. — М-м... А я разве часто тебя обнимаю? Я не заметил, — серьёзно ответил Иван. — Ты против? — Нет-нет, — быстрее, чем следовало, ответил Александр. — Но ты никогда меня так часто не обнимал. А сейчас начал. Пущин молчал. Пушкин прикрыл глаза, наслаждаясь мгновением. Минута, две, три... Руки затекли, спина заныла. — Это ты так задумался? — улыбнулся Александр. — Да, — заторможено согласился Иван. — И что надумал? Пущин поёрзал на месте и расслабил руки, побуждая расцепить объятия. Но Пушкин не позволил. Он сжал Ивана крепче, со странным волнением ожидая ответа. — Просто хочется, — сказал Иван. Александр ему не поверил, ведь... — Ты же меня боишься. В этот момент Пущин перестал быть мягким — он схватил друга за плечи и насильно отодвинул от себя, вглядываясь в лицо. — Что? Я тебя... что? — нахмурился он. — В смысле? — не меньше удивился Александр. — Ты же... А почему ты тогда... — Пушкин мотнул головой, собирая слова в кучу. — Почему ты так нервничаешь рядом со мной? Пущин открыл рот. Закрыл. Щёки его покраснели, взгляд забегал по комнате. Пушкин внимательно наблюдал за тем, как испуганное выражение лица друга перерастает в смущённое. Это было весьма... занимательное занятие. — Давай я потом тебе отвечу, хорошо? — попросил Иван, глядя на Александра исподлобья. — Хорошо, — улыбнулся Пушкин, вглядываясь в родинку на носу Пущина. Разум отказывался работать, когда напротив сидел краснощёкий Ваня с бегающим взглядом и дрожащим голосом. В животе Александра плясали бабочки. Иван поднял со стола курительную трубку. И когда Александр успел её туда положить? Пущин вдохнул табак и раскашлялся. Пушкин, как истинный друг, рассмеялся: — Ты как так-то? Перестарался? — спросил он, забирая трубку обратно. — Да вы просто пыль какую-то курите, а не табак, — сквозь слёзы ответил Пущин. Он рукой развеял дым, поднялся с дивана и подошёл к окну, открыл его шире. Высунулся наружу также, как несколько часов назад это сделал Александр. Пушкин нахмурился. Так что там с мятежниками?