Смерть поэта

Пушкин лежал на мягкой перине. Ветер ласково перебирал кудряшки, касался лица, а тёплое одеяло спасало от холода. В комнату он проникал, очевидно, из открытого окна. Александр проснулся, но продолжал лежать с закрытыми глазами. Он свернулся в клубочек, улыбаясь, как дурачок. Кто-то разговорил. Пушкин прислушался к голосам. К тембру, к манере речи, но не обращал внимания на смысл. — ...не пережил бы такой удар. Здоровенной веткой с размаха по черепу. Как мне вообще хватило смелости? — говорил Константин тихо, спокойно. Голос его был хриплый, будто он только что проснулся. Или ещё не ложился. — Ты прав, — выдохнул Иван. Слова его растворились в воздухе. Осталось приятное послевкусие. Пушкин слегка сжал одеяло пальцами, ожидая, пока Пущин продолжит говорить. Но он замолк. — И лежит главное, отсыпается, как после обычной пьянки. Счастливый человек, — вздохнул Данзас. — Ага... человек, — уныло усмехнулся Иван. Пушкин нахмурился, грустный голос друга резанул по ушам. Закрытых век Александра коснулось солнце. Вынырнуло из-за туч. Он зажмурился, но не отвернулся, продолжая слушать голоса друзей. — Вот бы это всё оказалось сном, — пробубнил Константин себе под нос. — Самым страшным сном в моей жизни, — согласился Иван. Те участки кожи, куда попали солнечные лучи, защипало. Невесомо, но ощутимо. Пушкин поморщился. В нос ударил запах чего-то горелого, что-то зашипело... Александр резко подскочил, продолжая сидеть на кровати. Одеяло медленно сползло с тела. Пушкин дотронулся до лица руками и его затошнило. Под пальцами кожа была влажная, скользкая. Он прощупал маленькие пузырьки. Александр не успел в полной мере испугаться, когда его оголённый торс тоже защипало. Он в ужасе вздёрнул руками, сорвался с места. Громко упал с кровати, запутавшись в одеяле. И отполз в дальний угол комнаты — туда, куда не попадали обжигающие лучи солнца. Оказавшись в спасительной тени, он вновь панически потрогал самого себя руками. Кожа была горячей. Пушкин облокотился на ножку стола, который оказался рядом. Задышал глубоко, пытаясь успокоиться. Распахнутыми глазами он глядел на своё тело. Александр замер, уставившись на свои ладони. Его кожа... белая. Голова закружилась. Пушкин резко поднял взгляд, когда услышал звук закрывающихся штор. Он забегал глазами по комнате — её теперь заливал приглушённый солнечный свет. Александр в спальне Пущина. Как он сюда попал? Пушкин задумался. Белый снег, белые деревья, белое небо. Невыносимая боль в животе, ощущение мокроты на руке, зажимающей рану. Перепуганное лицо Данзаса. Оно двоится, как и его слова: «Саша! Не отключайся!». Александр сделал рваный вдох, опустил взгляд на живот. Чисто. Никакой дыры, из которой сочится кровь, он не увидел. Белый цвет, оранжевый, чёрный. Пушкин не видет ничего, кроме цветов. Внутренности полыхают огнём. Горло словно раздирают изнутри. Кровь. Человеческая плоть. Вцепиться бы в кого-нибудь. Выгрызть мышцу до кости. Выпить всю кровь до последней капли. У Александра помутнело в глазах. Он подскочил на ноги, а после сразу шмякнулся на стол. Уронил его, вместе со всеми книгами и писательскими принадлежности. Обезумев, он вновь сорвался с места и влетел головой в шкаф. Рухнул на пол. В ушах зазвенело, в глазах — потемнело. В руках — тело. Глаза выпучены, рот застыл открытым для крика. На шее — уродливая рана. Из неё течёт кровь. Кровь. Она стекает по рукам Пушкина. Капает на снег. Пачкает одежду мёртвого. Александр наблюдает за этим, затаив дыхание. Сладкая дрожь охватывает тело. Он вгрызается в другое плечо. Звук рвущейся плоти. Ощущение лопающихся сосудов под напором его челюстей. И крупные глотки крови. Александр закричал. Вцепился пальцами в волосы. Из глаз покатились слёзы. — Саша! Саша, успокойся! — попросил перепуганный Пущин. — Саша! — звал друга Данзас. Пушкин отполз в дальний угол, уткнувшись лицом в колени. Пахнет. Кровью. Сладкой. Родной. Горячей. Александр бредёт вперёд. Идёт на запах. Дышит тяжело. Видит вдали силуэты, которые о чём-то громко спорят. И замирает. А дальше безумие отступает. Пушкин смотрит на свои руки, измазанные в крови. На кровавый след, который тянется по снегу. Поднимает взгляд. Там — Пущин, Данзас и Жуковский. Он не видит их. Он чувствует. Александр перестал кричать. Зарыдал, сжавшись в комочек. — Саша, послушай... Это мы, всё хорошо. Ты в безопасности, — говорил Иван, заикаясь и проглатывая слова. Пушкин поднял взгляд. Пущин лежит под ним. Лицо его безмятежное. Слишком безмятежное для человека, на которого с Пушкина капает кровь. Александр дрожит и... Воспоминания отступили, когда Пушкина схватили двумя руками. Пушкин сделал глубокий вдох, готовый дать отпор. Но вместе с воздухом в лёгкие проник запах. Пахло любимыми пряниками Александра. Он даже словно почувствовал их вкус: насыщенный, медовый и очень-очень приторный. Другим ароматом, что учуял поэт, было гусиное мясо, смешанное с трюфелем. Так пахнет Страсбургский пирог, который он обожает всем сердцем. Эти два аромата дополняли нотки парфюма: лаванды и сандала. А ещё, конечно же, запах крови. Для других людей такая мешанина ароматов показалась бы несочетаемой и даже тошнотворной. Но не для Пушкина. Ведь так пах Ваня. Пущин крепко обнял Пушкина, прижимая к стене. Александр уткнулся ему в плечо. Приятные мурашки побежали по телу, закружилась голова. Александр обмяк, стал безвольной куклой в тисках друга. Он не думал ни о чём, кроме своего дыхания и тепла, что излучал Иван. Остатки слез продолжали катиться по щекам, мышцы непроизвольно подрагивали, а из груди вырывались всхлипы. Но паника медленно покидала тело, сменялась блаженством. Пушкин прикрыл глаза. Услышал шорох, и почувствовал движение совсем рядом. Это Данзас опустился на колени и обвил друзей руками. Все замерли, словно боялись, что одно движение может разрушить момент единения. Не было слышно ничего, кроме дыхания. Тепло окутало Александра. Оно шло изнутри — им делились друзья. А ещё оно согревало душу изнутри. Спокойно. И не страшно. Только голова кружится. Они просидели так немало времени. Пушкин уложил голову на плечо Пущина, медленно возвращаясь ко сну. В дверь кто-то постучал. Сперва никто не отреагировал, кроме Александра, который непроизвольно вздрогнул. Когда стук повторился, Константин вздохнул и медленно разомкнул объятия, поднимаясь на ноги. Пушкин расстроенно поджал губы. Стало холоднее. Александр только порадовался, что Иван не сдвинулся с места, как он тоже расслабил руки, отпуская Пушкина. Пущин нежно провёл ладонями по голому телу Александра, остановил их на руках. Отодвинулся. Александр сглотнул, ощущая, как закололо кончики пальцев. Иван заглянул Пушкину в глаза. Александр замер. Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. С каждой секундой затяжного молчания Александр всё глубже тонул в океане глаз друга. Иван слегка прикрыл веки, склонил голову на бок. Лицо Пушкина заполыхало огнём. Он неконтролируемо бросил взгляд другу на губы, но сразу вернул его на место. Пущин вопросительно выгнул бровь. Александр смутился, тут же опустил глаза, неловко облизнул губы. А Иван продолжал смотреть. Пушкину захотелось отвернуться, отойти от друга, лишь бы избавиться от его проницательного взгляда. Но одновременно с этим хотелось придвинуться ближе, чтобы Иван продолжал смотреть, обнажая все мысли и смятения Александра. Стать перед ним уязвимым и открытым. Пушкин, конечно, не знал, что Пущин всего лишь пытался разглядеть за красным цветом глаз друга привычный голубой оттенок. Иван отвёл взгляд только тогда, когда услышал шаги. В комнату зашёл Жуковский в сопровождении Данзаса. Пущин отпустил Пушкина, ловко поднимаясь на ноги. Александр чуть не застонал вслух, стоило тёплым рукам отстраниться от тела. Иван помог подняться другу, крепко поддерживая. Василий бросил сочувствующий взгляд на поэта, задержавшись на лице. Брови его взметнулись вверх. Точно... Александр поднял руку, чтобы проверить состояние кожи на лице, но его одёрнул Иван. — Не трогай. Зараза попадёт, — приказал он. Пушкин послушно опустил руки. Пущин мягко провёл Пушкина под локоть к кровати. Александр бросил боязливый взгляд на лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы. Поднял одеяло с пола, завернулся в него, и только потом уютно залез на кровать. Жуковский сделал два молчаливых шага, осматривая хаос в комнате. Данзас спохватился и поспешил поднять опрокинутый стол. А после стал собирать бумаги, книги... всё, что лежало на полу. Пущин подошёл к нему, желая помочь, но Константин что-то ему недовольно буркнул и кивнул на Пушкина. Иван помедлил, а после поднялся и сел на кровать рядом с Александром. Пушкин позволил себе не скрывать радости. Поёрзал, придвигаясь к другу ближе, и вновь разместил свою голову у него на плече. Василий встал в деловую позу, уперев руки в бока. Скептично осмотрел Александра. — Ну? Как вы? — спросил он, выгнув бровь. Пушкин осознал, что до сих пор ничего не говорил, только тогда, когда вместо слов из его рта вырвался хриплый кашель. Но он всё же ответил: — Не знаю. Жуковский вздохнул, постучав пальцами по своей одежде. Не тот ответ, который он ожидал. — Василий Андреевич, что там? — прозвучал голос Пущина над ухом Пушкина. — Новости не лучшие, — расплывчато ответил Жуковский, не сводя внимательных глаз с поэта. Александр прикрыл веки и плотнее завернулся в одеяло. Ему претило такое внимание. — Не томите, — настойчиво попросил Данзас, закончив наводить порядок. Он отошёл куда-то, послышались всплески воды. Затем он приблизился к Пушкину. — Ай, — вздрогнул Александр, поднимая голову. Перед собой он увидел обеспокоенное лицо Константина, который хотел промочить ожоги на лице Пушкина мокрой тряпкой, — ну зачем это? — недовольно скривился Александр. Иван легонько ударил друга по плечу, бросил грозный взгляд. Пушкин умолк, как бы разрешая Данзасу продолжить своё дело. Но перед этим он прикрыл глаза и устроил голову на плече Пущина. — Суета, — оповестил Жуковский, неспешно усаживаясь на кресло, стоявшее рядом с кроватью. — Нам несказанно повезло, что утренний дождь размыл снег и смешал кровь с грязью. — На нас не выйдут по горячим следам? — спросил Пущин, а после сразу перевёл взгляд на Пушкина, когда тот зашипел. Это Данзас коснулся особо пострадавшего участка кожи на лице. Иван вздохнул и поднял свою руку, зарывшись в кудри Александра. Принялся ласково массировать кожу головы. Пушкин резко сглотнул, сдерживая непрошенный радостный вопль. Мурашки побежали по коже. — Если свидетелей не было — не выйдут, — ответил Василий. — А как считаете, они были? — запереживал Иван. Жуковский ответил честно: — Могли. Слова товарищей стали размываться и отдаляться. Даже неприятные касания влажной тряпкой отошли на второй план. Осталось только тёплое плечо под щекой и тонкие пальцы в волосах. Пушкин расслабился. — И что тогда будем делать? — не унимался Пущин. — Ну что-что... Поедем все в Сибирь, — горько усмехнулся Данзас.

***

Александр не сразу понял, что проснулся. Ещё позже осознал, что перед этим уснул. Это ему такие сны снятся? Он с надеждой глянул на свои руки. Ох. Нет. Не снятся. В этот раз пробуждение прошло спокойнее. Он осторожно сел, придерживая одеяло. Осмотрел комнату. Прислушался. Принюхался. Пусто. Все ушли. Александр медленно поднялся. Вкрадчивыми шагами направился к зеркалу. Закрыл глаза и встал перед ним. Выпрямился, скинул одеяло с плеч. Набрался храбрости и резко распахнул веки. — Diable... — вырвалось у него из губ. Пушкину показалось, что его душа переместилась в чужое тело. Он судорожно вздохнул, оглядывая белоснежную кожу. Как же так? Александр поднял глаза на лицо. Точно. Оно ведь сго... Почему его глаза красные? Пушкин распахнул веки, приблизился к зеркалу вплотную. Вгляделся в радужку. Вне сомнений: алая, как цвет крови. Раз так, то... Александр открыл рот. Взглянул на... клыки. Ох... Ну нет. Нет... Пушкин отшатнулся, с досадой схватившись за голову. Он выглядит, как... Как... Александра сразила идея. Он резко повернул голову в сторону. Метнулся к столу, схватил бумагу, перо. Поэма. О девушке и вампире. Пушкин жевал губы и нервно тряс ногой. Рука двигалась быстро, почерк смазывался, но Александр всё равно едва поспевал за мыслями. Давно его не одолевало такое вдохновение. И правда, давно ли в его жизни случались потрясения такого масштаба? Пушкин писал, не жалея листов. Главное, чтобы Пущину тоже не было жалко... День за окном подходил к концу, темнело стремительно. Александр сгорбился, носом едва не утыкаясь в лист бумаги. Слуха коснулись чьи-то шаги, непонятный скрип. Пушкин сначала не обратил внимания, а после вздрогнул, когда хлопнула входная дверь. Он выпрямился, глянул в сторону гостиной, куда и зашёл гость. Сам Александр сидел в спальне Ивана. Пушкин вдохнул и уловил знакомые нотки. Пряники, пирог, духи и кровь... Ой-ей! Александр по-прежнему был наполовину раздет. Глядя на кальсоны — единственный элемент одежды, что вообще на нём сейчас был, Пушкин резко смутился. Одно дело, что он щеголял в таком виде перед друзьями, другое — что кто-то его раздел... Наглая надежда, что это был Пущин, лизнула разум, но Александр тут же её отогнал, когда сам Иван, запнувшись, зашёл в спальню. — Да что ж такое! — выругался Пущин, неловко ловя баланс. Он завертел головой, выискивая Пушкина. — Ваня? — вкрадчивым голосом окликнул Александр. Иван вздрогнул, поворачивая голову в сторону друга. Цокнув, быстрыми шагами он подошёл к окну, распахнул до сих пор закрытые шторы. В комнату тот час хлынул тусклый лунный свет. — Вот так хотя бы что-то видно. Ты как в такой темноте ещё и что-то пишешь? — удивился Пущин, когда подошёл к Пушкину и принялся зажигать канделябр. Александр осмотрел комнату, как в бреду. — Разве здесь темно? У тебя с глазами всё хорошо? — искренне усмехнулся Пушкин. Он видел как мебель в комнате, так и самого друга, более, чем хорошо. Иван бросил на Александра взгляд. Задержал его на глазах друга чуть дольше, чем следовало бы. Отвернулся и ничего не ответил. Пушкин почесал щёку, наблюдая за огоньком на свечке. Хм. С глазами здесь "не всё хорошо" явно не у Пущина. Иван закончил своё дело и скрестил руки на груди, серьёзно глядя на Александра сверху вниз. Пушкин подпёр голову рукой и устремил взгляд в ответ. Они находились в таком положении совсем недолго: Александр принялся корчить рожицу, выпучивая глаза и гневно хмуря брови. Пущин расхохотался: — Дурак, — и укутал его в объятия. Пушкин уткнулся носом другу в живот. Обвил свои руки вокруг талии друга. Он поджал пальцы на ступнях, а ухмылка сама налезла на губы. Последние дни Иван зачастил с объятиями. Александр усмехнулся этой мысли. И это было его ошибкой — в голову вдарил его запах. Ох, чёрт. Александр сжал Пущина сильнее, задышал чаще, но изо всех сил старался скрыть это. Голова моментально стала тяжёлой, тело обмякло. Иван вздрогнул. Щекотно! Он улыбнулся, готовый подшутить над другом, но остановил себя, когда увидел, как Александр вжимается в его живот. Кто знает, что на уме у вампира? Пущин напрягся, положил руки на плечи Александру. Чуть помолчал, а потом признался: — Не знаю, что бы без тебя делал, — выдал он, глядя на беспорядок, который Пушкин успел натворить за время отсутствия хозяина. — Всего несколько часов, а мой дом уже усыпан стихами. Ну как же так? — с насмешкой сказал Иван. — Это не стихи. Проза, — поправил Александр. — М-м-м... — только и ответил Иван, увлечённый чтением какой-то странички, которую зажимал меж пальцев. Это ленивое растягивание согласного неслабо огрело Пушкина по голове. Он застеснялся и тут же отлип от друга: таким развязным ему показался голос Пущина. Александр заметил в руках друга лист и поспешил его отобрать. — Не читай! — предупредил он, скомкав бумагу в кулаке. Пушкин подскочил, заставив Пущина отшатнуться. Тем самым перегородил путь к столу. — Почему? — грустным голосом спросил Иван. Александр понятия не имел, нарочно ли Иван состроил такие щенячьи глазки, но повлияло это на него весьма сокрушительно. Он на миг запутался в словах и мыслях, замешкался, чуть не разрешил прочитать Пущину все свои записи, встряхнул головой и всё же выдавил: — Это черновик... Иван хмыкнул, но не стал перечить. Он безумно любил читать произведения Александра, но также знал, что Пушкин не любит показывать кому-то сырой текст. Даже если это Иван. Особенно, если это Иван. Александр сгрёб страницы поэмы в кучу, а Пущин резко развернулся на пятках и зашагал в гостиную. Вернулся с одеждой в руках. — Твоя, — невозмутимо сказал он, протягивая стопку. — А-а... Зачем забирал? — спросил Пушкин. Иван подозрительно глянул на Александра, проверяя, шутит тот, или нет. — Всё в крови было, — честно ответил он, когда понял, что Пушкин серьёзно. Александр поморщился. Иван отошёл в дальний угол и уселся на кресло, поджимая ноги к груди. Пушкин метнулся к кровати и быстро оделся. — Костя и Василий Андреевич должны прийти скоро, — зевнув, сказал Пущин. Александр, недолго думая, плюхнулся на диван рядом с Иваном. Улёгся на живот, подпёр голову руками. Безмятежно стал покачивать ногами. Небольшая спальня Ивана была особенно уютной в полумраке. Александр обвёл её взглядом. Вслушался в завывания ветра на улице. Вдохнул запах... Он был совсем не таким резким, чем когда Пушкин обнимал Пущина, но всё ещё улавливался очень хорошо. Александр задумался, глядя на Ивана. Ощущения после каждого вдоха были сравнимы с маленьким глотком вина. Самого вкусного вина в жизни Пушкина. Мысли слегка путались, тело становилось капельку легче. Одолевала приятная слабость. Александр перевёл взгляд на шею Пущина. Хм.... Какая она... изящная. Изысканная. Под одеждой не было видно, но Пушкин мысленно обвёл глазами ключицы. Прикусил щёку и чуть склонил голову. Ему показалось, что он слышит, как течёт кровь по сосудам в теле Пущина. И там, в области шеи, она особенно горячая и насыщенная. У Пушкина спёрло дыхание. Он поднял взгляд и наткнулся на глаза Пущина. Укусить бы... Нет. Прикусить. Оставить едва заметную ранку. Слизать капельки крови. Медленно, не спеша. Не обезумев, не торопясь. Поцеловать, сглаживая боль. Ласково провести кончиками пальцев. Не для своего удовольствия. Для его... Иван как-то странно заморгал и отвернулся. — Ты чего? — спросил Александр. Пущин ответил не сразу: — Непривычно. — Что? — Глаза. Пушкин намотал на палец прядь волос и игриво улыбнулся. — Голубые нравились больше? — Не в этом дело. — А в чём тогда? — Во взгляде. Пушкин не успел подобрать ответ, когда в дверь постучали. Пущин тут же подорвался. Александр вздохнул и принял позу поприличнее, компактно устроившись на краю дивана. В комнату зашли Данзас и Жуковский. Оба замерли, внимательно оглядывая Пушкина. Александр поёжился. Нет, он их прекрасно понимал, и сам был в ужасе от своего внешнего вида... Но это не отменяло того факта, что Пушкину было неприятно. Лишний раз напоминало, что он уже не человек. Константин улыбнулся и закричал: — Сашка! Поживёшь ты ещё! Порадуешь нас! Знал я! Знал, что всё обойдётся! — он ринулся к перепуганному Александру и радостно схватил его за плечи. — Костя... А я говорил! — засмеялся Пушкин в ответ. Пущин и Жуковский обменялись улыбками. Василий заговорил: — Ну, Александр Сергеевич? Как ощущения? — Также, как обычно, — беззаботно ответил Пушкин. — Я вами поражаюсь, — удивлённо покачал головой Жуковский. Александр неловко зачесал волосы назад. Удивляться действительно было чему. — Да... Я ведь теперь, — Пушкин сглотнул, печально улыбнувшись, — вампир? Вопрос растворился в воздухе, оставив после себя неприятное послевкусие. Иван уступил излюбленное кресло Василию, а сам сел к друзьям на диван. Александр впился пальцами в колени. — Ну и... что теперь? — спросил он. Василий размял шею. — Честно, у меня совсем не было идей, что делать дальше. Как и у Ивана с Константином, — ответил Пушкину Жуковский. — Но решение, похоже, нашлось само собой. Василий достал конверт. Спокойно распахнул его и показательно положил на стол две бумажки с витиеватыми буквами. — Пригласительные. На маскарад. — ...кому? — сглотнул Иван. — Александру Пушкину и Ивану Пущину.