Контакт

Леон

Нико уходит. Не сказав ни слова, не возразив. Только скупое, ничего не значащее «береги себя». Не оборачивается, даже не смотрит на меня. Садится в машину и — съебывает, как будто и не было ничего. Мне так хочется крикнуть ему, позвать, вернуть. Броситься за ним, вцепиться ему в ногу и не дать сделать ни шагу. Зачем? Зачем ты делал всё это, если тебе всё равно? Я был прав. Мама была права. Вспоминаю наш вчерашний разговор. — Леон, — тихо говорит она. — Пойдём со мной. Хватит играть в партизан. Я смогу тебя защитить. И я не хочу больше терять тебя. Я улыбаюсь как дурачок, неловко потираю затылок. — Прости, мам. Я… ну, как бы с Нико. Она смотрит внимательно — своими теплыми карими глазами. Кивает. — Я понимаю, — говорит. — Нико… он, конечно, профи. И… красивый мужчина. Я краснею. Странно обсуждать своего мужика с мамой, которую к тому же не знал все двадцать лет своей жизни. — Он тебя не продаст. Пока ты ему интересен. Но он не влюблённый мальчишка, Леон. Мама поджимает губы, как будто ей тяжело это говорить. — Он наёмник, военный, — она мягко подбирает слова, но мне почему-то кажется, что хочет выразиться по-другому. — Я не думаю, что он… ищет чего-то серьезного с тобой. Больно, блядь. Так больно, что я не могу возразить. Не могу оправдать, защитить, закрыть его собой. Мама обнимает меня, и я утыкаюсь лбом в ее грудь. Это так невыносимо нежно, так невозможно тепло, что я чуть не реву, как пацан. — Милый, — говорит она тихо, гладя меня по спине. — Я не имею ничего против Нико. Я только боюсь снова потерять тебя. Я всю ночь валяюсь в кресле без сна. Думаю о том, что однажды он проснётся, глянет на меня и подумает: «Сколько можно таскать за собой этого грёбаного мутанта». И уйдет. Может, лучше уйти самому. Пока не поздно. Пока еще не больно. Проще вырвать себя с корнем, чем ждать, когда он вырвет меня из своей жизни. Не знаю, на что я рассчитывал. Что он посмотрит на меня. Просто повернёт голову и — бах. В этих его глазах всё будет написано. Что-то. Хоть что-то. Что ему не плевать. Что я не просто чемодан, который пора оставить на обочине. Что он скажет: «Ты охуел, Леон? Я никуда не уйду. Мы прорвёмся вместе». Что он подойдет, схватит меня за шиворот, и его чертов бесстыдный рот врежется в мой, чтобы я заткнулся и больше никогда не говорил такой херни. Но он не подошёл. Не сказал. Не посмотрел. И, кажется, даже не подумал. Мама выходит, услышав шум отъезжающей машины, и сразу все понимает. Подходит молча — как будто я дикий зверёныш, которого можно спугнуть. Обнимает. Осторожно, но крепко. Одной рукой прижимает к себе, другой медленно проводит по моей голове, перебирает волосы — как в детстве, которого у нас не было. И я больше не могу держаться. Горло сдавливает, грудь ломит, и слёзы сами текут — горячие, яростные, беспомощные. Я вжимаюсь в её плечо, а они льются и льются, впитываются в тонкую белую ткань ее блузки. Мы возвращаемся в дом, и, пока я собираю вещи, она звонит кому-то, чтобы нас забрали. Минут через сорок подъезжает машина. Я слышу тяжелые шаги на улице, в дом входят мужики в камуфляже и с автоматами. И вот тут, блядь, до меня наконец доходит, что что-то идёт не так. — Мам… — начинаю, но она не реагирует. Даже не смотрит. Поворачивается к ним. Будто щёлкает что-то. Она как-то разом меняется — спина выпрямляется по струнке, доброе лицо становится жёстким и властным. — Второй уехал, — говорит она сухо, так что у меня холодок бежит по спине. — Можете паковать. Паковать? Да что нахер происходит? Она кивает в мою сторону. — Он безопасен, — продолжает. — Последняя близость была сутки назад. Что? Почему ты это говоришь? Мужики обступают меня. — Эй! — кричу. — Что вы делаете?! Один хватает за плечо, второй заламывает мои руки назад, лихо накручивает веревку вокруг запястий. Я рвусь, пинаюсь, вырываюсь — но их больше, и они совершенно точно сильнее. Роняют на пол, и связывают ноги тоже. — МАМА! — ору, в полном, нечеловеческом отчаянии. — МАМА! Что ты делаешь?! Это какая-то ошибка! Но она даже не смотрит. Отходит в сторону, складывает руки на груди. Лицо — непроницаемое. Как будто меня нет. Как будто я не её сын, а просто… образец, объект. Ценный ресурс. Меня выволакивают на улицу. Тянут к сараю, швыряют внутрь как мешок. Я падаю на холодную землю, в нос ударяет запах гнили и сырости. Захлопывается дверь, скрипит засов. Один из мужиков говорит снаружи: — Вертушка будет ближе к вечеру. Не открывать, даже если начнёт орать. И я, конечно, начинаю орать.

***

Пару часов спустя

Веревки ужасно трут. Руки затекли так, что я почти не чувствую пальцев. От нечего делать перекатываюсь туда-сюда. Размеры сарая позволяют сделать три с половиной переката — четвёртый упирается в полуразвалившийся стеллаж. С одной стены за моими акробатическими этюдами наблюдает жирный паук по имени Гомес. У него сегодня, видимо, совсем нет дел, поэтому он не прочь понаблюдать за связанным идиотом, катающимся по земле. — Гомес, ты случайно не радиоактивный? — спрашиваю я. — Может, укусишь меня, и я стану человеком-пауком? Гомес презрительно молчит, ему претят подобные предложения. Я качусь в другую сторону и утыкаюсь во влажную дощатую стенку. Через щелку видно, что день уже в самом разгаре. Скоро прилетит эта гребаная вертушка, и мамочка увезет меня в очередную лабораторию. — Гомес, у тебя есть мама? — вежливо интересуюсь, меняя направление раскатки. — Ну ты знаешь, такая, которая сначала печёт тебе мух на ужин, а потом сдает на опыты каким-то уродам с пушками. Он не отвечает. Строго говоря, он вообще не двигается уже минут двадцать, и я начинаю подозревать, что Гомес мёртв. Это не делает моё положение лучше. Я совершаю полтора разворота и остаюсь лежать на спине, смотря в потолок. Связанные руки под туловищем неприятно покалывает. Думаю, Нико бы понравилось связывать меня. Не так, конечно, по-дилетантски скучно, как эти криворукие идиоты. Он бы сделал красиво, навертел какое-нибудь затейливое макраме, поставил бы на колени, задницей вверх, так, чтобы я даже дёрнуться не мог. Чтобы весь был перед ним — распахнутый, беззащитный, послушный. Он бы склонился к уху, тихо, с бархатной мерзкой нежностью прорычал: — Ты мне больше всего нравишься вот таким. Покорный. Готовый. Горячий внутри. Потом бы шлёпнул по жопе — больно, смачно, чтобы у меня аж уши заложило, а в паху все взорвалось. И добавил бы это свое грязное: — Моя шлюшка. Он бы провел ладонью между моих раздвинутых булок и засунул в меня пару пальцев для начала. И не стал бы торопиться. Нико никогда не спешит, когда решает меня помучить. Он бы тянул время, дразнил, трахал меня пальцами, пока я не начал бы стонать в голос и терять контроль. Потому что ему это нравится. Нравится, когда я умоляю. Когда выгибаюсь, подаюсь назад, как сука в течке. Когда я теряю стыд и скулю: — Пожалуйста. Войди. Возьми. Сделай мне больно, если хочешь, только не останавливайся. И лишь тогда — резко, грубо — он бы вогнал себя в меня. До конца. Всей длиной, с ударом бёдер, с рыком, от которого у меня бы померкло в глазах. Ухватил бы за горло, как он любит. Сдавил бы, контролируя всё — воздух, боль, удовольствие, меня целиком. Мне не нужен воздух, Нико. Мне нужно, чтобы ты держал. Чтобы ты знал, что я твой. А потом бы вытащил, прошёлся по моей спине поцелуями и сказал: — Хороший мальчик. Мой. И остался бы. И не ушёл. Я смаргиваю дурацкую слезинку. — Гомес, только не говори никому, что я такой непробиваемый идиот. Всё сделал не так, везде облажался. Гомес молчит. Надёжный парень. А вот Шухер — другое дело. Он смотрит осуждающе. Ну конечно. Господин моральный компас. Что? Шухер? Кот торчит в углу сарая, у самой щели в досках. Видимо, именно через неё он и просочился внутрь, как маленький пушистый спецназовец. Как, чёрт возьми, ты сюда попал? И главное — если ты здесь, меховой ублюдок, это значит… Дверь распахивается, и внутрь падает тело. Большое, сто десять килограммов первосортного секса в мятом прикиде, так что мне очень везет, что я успеваю откатиться. Не зря тренировался под чутким руководством Гомеса. Дверь закрывается, и я судорожно разворачиваюсь, едва не вывихнув плечо, чтобы увидеть его. Нико. Связанный. С разбитой мордой. Чертовски злой. Мой Нико! Он пришёл он пришёл он пришёл… У меня дыхание перехватывает. Всё внутри сжимается до состояния комка и тут же начинает таять — быстро, как лёд под горелкой. — Ты… ты чего так долго? — выдыхаю, и тут же хочется врезать себе по зубам. Гениально, просто охуенно, Леон. Нико смотрит на меня так, будто хочет выдрать мне язык, скрутить в узел и засунуть обратно. Если бы у него были свободны руки, я бы, пожалуй, уже получал люлей. И, клянусь всеми богами, я бы не пикнул. Я нервно, глупо хихикаю. А потом хихиканье переходит в нечто странное, неуправляемое — жалкий скомканный всхлип, и дальше уже всё катится под откос. — Нико… Прости. Прости, слышишь? Я — конченный дебил. Самый законченный. Я должен был выбрать тебя. Я хотел выбрать тебя. Но… я думал, что ты… что я тебе нахуй не сдался. Ты ушёл, и я… я чуть не сдох там, блядь. Слова лезут из меня, как вода из пробитого крана. Горло дерёт, голос срывается. Меня по-настоящему колбасит. — Ты был прав, во всём. Абсолютно во всём. А я, как обычно, всё просрал. Я такой идиот. Ты мне нужен, Нико. Ты даже не представляешь как. У меня без тебя мозги кипят, понял? Не уходи. Пожалуйста. Я… я не переживу второй раз. Нико молчит. Только смотрит — так тяжело, что я вжимаюсь в пол, как будто взглядом можно пришибить. — Заткнись, — наконец бросает он хрипло. И я затыкаюсь. Сразу. Потому что, если Нико сказал «заткнись», то значит — не всё потеряно. Он резко подаётся вперёд — всего полметра между нами, а я от неожиданности чуть не шарахаюсь назад, как испуганный хорёк. Он замирает передо мной. А потом склоняется. Касается лбом моего лба. И я будто проваливаюсь в тепло. Я аж стону от облегчения — выдыхаю, будто не дышал все это время. Где-то в груди что-то крошится, трещит, осыпается. Он здесь. Он со мной.

***

После того, как главная драма решена, а слюни из моего счастливого рта перестают капать прямо на Нико, до меня наконец-то доходит: мы оба всё ещё связаны. Заперты в ебучем сарае с дохлым пауком. Снаружи — вооружённые ублюдки. А во главе этого балагана — моя новоиспечённая мамочка из ада. Ну чудесно, просто потрясающе. Оскар этому дню. Аплодисменты. Цветы на сцену. Я уже открываю рот, чтобы вкинуть что-нибудь ехидное по этому поводу, но Нико меня опережает. Ну конечно. Он, как всегда, на два шага впереди. — Надеюсь, в твоём арсенале инопланетных приблуд есть что-то, что может нас вытащить отсюда, — спокойно говорит он, как будто мы не по уши в дерьме, а просто на пикнике забыли штопор. — Есть слизь, — мрачно бурчу я. — Едкая. Может разъесть верёвки. Или хотя бы сделает их… ну… отвратительно скользкими. — Отлично. Валяй. — Я не могу. — Ах да. Он замолкает на минуту. Видно, как в его голове щёлкают тактические шестерёнки. Вдох. Выдох. Гениальный план созревает в этой красивой черепушке, я это чувствую кожей. И, возможно, членом. — Придется тебе немного поработать ртом, — выдает он наконец. Я моргаю. В смысле… вообще-то, не вопрос, но сейчас?.. Нико закатывает глаза от моей тупости, если б мог, до затылка бы дотянулся. — Хер мой достань, — говорит. — Выебу тебя. Я хлопаю ресницами. И тут до меня доходит. — О-о-о… — вытягиваю я. — А! Ты это серьёзно! Я ползу к его ширинке, словно похотливая гусеница. — Слизеньмен спешит на помощь! — радостно шепчу. Доползаю и устраиваюсь поудобнее — ну, насколько это вообще возможно, когда ты связан как новогодняя индейка. Обозреваю фронт работ. Толстый ремень, вытертые джинсы, плотно натянутые на грешно аппетитной жопе. Я цокаю языком. — Ну ты и упаковался, мужик, — бормочу себе под нос. Он сопит там наверху. — Уверен, твой блядский язык справится, Леон. Я мгновенно теку от этих слов. — Не рыпайся, — предупреждаю, прикидывая, с какой стороны подобраться. — Или я тебя ненароком кастрирую, и у нас останется только эмоциональная близость. Он хмыкает, явно совершенно не впечатлён моими угрозами. Я цепляю ремень зубами и вытаскиваю его из шлёвки. Сильно тяну в сторону, чтобы дырочка соскочила со стержня пряжки. Боже, это даже звучит развратно. Я завожусь еще сильнее. Ремень побеждён. Один-ноль в пользу слизеньмена. Следующий этап — ширинка. — Какие на тебе трусики, детка? — игриво спрашиваю, подхватывая губами язычок молнии. Никаких романтичных кружев — трусики оказываются чёрными боксерами. Под ними уже какая-то активность — Нико настроен серьезно. — Начинаю погружение, — докладываю с воодушевлением. И ныряю лицом прямо под резинку. Зарываюсь в тепло его кожи, в слабый, терпкий запах возбуждения — меня аж в жар бросает. Член Нико уже наполовину проснулся — ну, капитан, вы и соня — я обхватываю его ствол губами и тащу вверх, на свободу. — Здравствуй, кэп, — говорю, когда этот изумительный прибор расправляет крылья. Он дёргается, будто приветствует меня лично. Язык сам по себе высовывается, касается нежной кожи головки. Леон, ты не человек. Ты похотливая инопланетная шлюшка. Но Нико не сдерживает стон, его хрен дергается вверх, и я думаю, что меня это устраивает. Он отстраняется и неохотно хрипит: — Остановись. Я выпускаю член изо рта, слюна тянется за ним следом тонкой блестящей ниточкой. Теперь очередь Нико раздевать меня. Ооо, да, детка! — Повернись, — командует он. Я послушно ложусь на живот, щекой втыкаюсь в холодную землю, задираю жопу. Сердце стучит как бешеное в предвкушении. Он тяжело ворочается, подползает ближе. Его нос вдавливается в поясницу, зубы цепляют край спортивок. Хватается, тянет вниз. Штаны сдаются почти без боя — ну конечно, у меня ж не джинсовая броня, как у него, а мягкая хлопковая беззащитность. Задница вылезает наружу, как солнышко из-за туч. Я уже почти открываю рот, чтобы пошутить про «боевые позиции» и «вход свободный», как вдруг… Нико утыкается лицом прямо между моих булок, и его — сука, горячий, твердый, изумительно наглый — язык касается самого сокровенного. Я замираю, как будто меня током ёбнуло. Мозг делает две отчаянные попытки понять, что вообще происходит, а потом подаёт в отставку. — Нико… — шепчу, задыхаясь между удовольствием и охуеванием. — Ты что, блядь, на курсы римминга уезжал? С отличием окончил? Он молчит, увлечённый вылизыванием моего зада. Сует свой охуительный язык внутрь, растягивая и смазывая меня для своего члена. Я едва сдерживаюсь, чтобы не застонать в голос — не хватало еще привлечь внимание ублюдков снаружи. Вот это картинка будет, если они решат вдруг проверить, как мы тут скучно время проводим. Наконец, он решает, что достаточно, и отстраняется. Я дергаюсь, как будто меня лишили кислорода, и выдыхаю всхлип, полный отчаяния и злобы, потому что, блядь, КАК ТЫ СМЕЛ ОСТАНОВИТЬСЯ?! Ладно, ладно, у нас тут более важная миссия.

***

Лежать на боку со связанными за спиной руками — не то чтобы очень удобно. Особенно со спущенными штанами. Особенно когда тебя только что вылизал человек, к которому ты, мягко говоря, не равнодушен. И теперь, значит, твоя очередь — и тебе срочно нужно как-то залезть ему на член. И конечно, чёртов кот снова наблюдает, оценивает, осуждает. — Не дергайся, — шепчу, разворачиваясь. — Сейчас будет акробатический этюд «попка ищет смысл жизни». Нико чуть хрипло хмыкает. Стоит у него теперь во всю мощь, торчит из ширинки, как пушка из-под тента. Он даже не пытается шевелиться, только смотрит, как я извиваюсь на холодной земле, пытаясь натянуться на него со связанными руками. Легко сказать, блядь. Попробуй сам. Я выгибаюсь, отползаю назад, как возбужденная улитка и вот — чувствую головку у входа. Дрожь пробегает по позвоночнику. Нико двигает бёдрами и медленно входит. Я шиплю сквозь зубы, двигаюсь навстречу, принимаю. Обстановочка, конечно, не особо романтичная. Руки сведены за спиной, упереться невозможно, баланс — как у циркового канатоходца, только вместо каната у меня — Нико. Я вдруг думаю, что как бы я тут ни хихикал, это может быть наш последний раз. И мне очень, очень хочется, чтобы он запомнился. Поэтому я старательно пыхчу, качаюсь, подстраиваюсь, и наконец мы ловим общий ритм. — Чёрт, Леон, — выдыхает он. — Ты охеренно тесный так. — Молчи, — шепчу я, подаваясь глубже. — Я в моменте, блядь. — Как выберемся, я тебя свяжу нахер. Очком кверху. Буду ебать, пока не взвоешь. Я шиплю, дрожу, подаюсь назад — он входит глубже, я чувствую, как дрожит у него пресс. — Говоришь, как будто это угроза, — выдыхаю. — А у меня уже стоит от самой мысли. Он сдавленно смеётся. — Шлюшка ты, Леон. Моя шлюшка. — Заткнись, — рычу сквозь зубы. — Я и так сейчас кончу, мать твою. — Давай, — шепчет он, неловко толкаясь. — Покажи, как тебе нравится быть на моём члене. Я знаю, что нравится, ты же дрожишь как целочка. Мне от тебя, блядь, крышу рвёт, Леон. Не отпущу. Я выдыхаю резко, судорожно — даже не от слов, от голоса, которым он их сказал. Этот голос пронзает меня насквозь, все мое существо. Я слышу в нем то, что так хотел и совсем не ждал услышать от него. Нико… ты что, правда…? Я тебе нужен? В ту же секунду я кончаю от особенно точного толчка. Жар пробегает по позвоночнику, расползается по телу, пульсирует между лопатками. Густая влага начинает проступать сквозь кожу, как пот. Она появляется на руках, ногах. Смачивает верёвки, впитывается в ткань штанов. А потом — и на плечах, животе, вдоль спины. — Что за… — удивленно выдыхает Нико. Мои запястья скользят в сырой петле — верёвка уже почти расползлась. Я стряхиваю ее с рук, стягиваю с ног и встаю на трясущихся ногах, весь в слизи, словно вылез из кокона. Нико подо мной, тоже весь перепачканный, глаза — широко распахнуты, член продолжает твердо стоять. — Освободи меня, — требует. Я бросаюсь перемазывать слизью его веревки — и как только они падают, Нико сразу же хватает меня за шею. — Я не закончил, — говорит. Я даже не успеваю выдохнуть, как он уже легко разворачивает меня, укладывает лицом в землю. Его руки — свободные, сильные, скользкие от моей слизи — хватают меня за бёдра. Вжимают, поднимают, ставят как надо. Я еле стою на локтях, в ушах стучит, мир качается. Он сразу вставляет в мою разработанную дырку. От неожиданности я прикусываю губу до крови. — Мокрый, скользкий, тёплый, — рычит мне в самое ухо. — Так хорошо принимаешь меня. Я приму все, что ты мне дашь, Нико. Все, что захочешь. Только давай. Он трахает меня быстро, грубо, наказывает за то, что чуть не потерял. Толкается в меня всем телом, я слышу, как чавкает слизь, как хрипит он сам, как быстро дышу я. — Ты даже не знаешь, — шепчет. — Что делаешь со мной, Леон. Хочу тебя всегда таким. Любым. Я чуть не скулю от счастья, меня всего размазывает, раздолбывает внутри. Его рука на затылке, вжимает лицом в землю. Он полностью во мне. Я чувствую, как у него дёргается живот, как сбивается дыхание, как он приближается. — Нико… — хриплю. Он двигается ещё несколько раз, медленно и амплитудно. Потом резко сдавливает мои бёдра, содрогается всем телом — и кончает. Глубоко, с хриплым стоном и долгим, тянущимся выдохом, выжигая все внутри. Он наваливается сверху, прерывисто дышит мне в шею, а я просто лежу, согнутый, перемазанный, абсолютно счастливый. — Вот теперь, — шепчет, — можно идти убивать.