Контакт

Два месяца спустя

Леон

Я сижу на разваленном крылечке, потягиваю местное пиво, больше похожее на газировку с привкусом хлеба, и делаю вид, что наблюдаю за горизонтом. Вообще было бы полезно понаблюдать, вероятность того, что за нами выехали, все еще не равна нулю. Но нет, мои глаза плотно фиксированы на одном конкретном объекте. Нико, сто десять килограмм накачанного молчания в одних плавках, поливает себя водой из ведра. Без всякого стеснения. Без единого шанса для меня сохранить стабильный сердечный ритм. Вот он берет второе ведро. Чуть нагретая латиноамериканским солнышком вода льется по груди, течет по прессу, цепляется за полоску ткани на бедрах, как будто надеется там задержаться. Я бы задержался. Я бы жить там остался, если честно. Нико трясет башкой, отфыркивается, а я думаю — почему, мать его, этот мужик всё ещё со мной? Ну то есть, объективно. Он мог бы скрываться один. Без тормоза в моем лице. Без бесполезного инопланетного идиота с багажом детских травм и постоянным желанием ебаться. Он профессионал, бывший военный, спец по тому, как прятаться и как искать тех, кто спрятался. Ушёл бы в закат, как ниндзя. Залег бы на дно где-нибудь среди горных козлов и жил припеваючи со своим котом. Но нет. Он здесь, со мной. Покупает еду, находит жилье, заметает следы. Трахает как по расписанию и спит потом рядом, как будто ему это норм. Я раз сто порывался спросить, чего он со мной носится, зачем ему этот геморрой. Но не могу, ссу. Потому что если вдруг он затупил, не думал об этом, а я спрошу — он подумает. А дальше — чемодан, вокзал, и до свидания. А я чего-то не хочу до свидания. Я хочу останься, пожалуйста, я сейчас тебе кофе сварю, отсосу, что угодно сделаю, только не уходи, я без тебя не… Ну понятно. Я сам себя раздражаю. Влюбился, блядь, как подросток. Как в сериальчике на Нетфликс, только без крутого саундтрека. И цель выбрал самую, мать его, подходящую — долбаный стальной сейф, у которого все чувства — за тремя замками. Нико нихрена не говорит, не спрашивает, не смотрит на меня как-то… особенно. Я вообще не уверен, что ему от меня что-то нужно, кроме постели. Чувствую себя иногда платежной единицей, натуральным продуктом, так сказать. Крыша — за секс. И я, блядь, стараюсь. Из кожи вон лезу, чтобы ему было хорошо. Но по-честному — дырка у меня не какая-то уникальная. Рано или поздно ему надоест. Я вздыхаю. Нико вдруг поворачивается, смотрит на меня — сразу делаю морду кирпичом, типа не пялюсь я, смотрю, как Шухер мух гоняет под забором. Он хмыкает, не верит — и меня на орбиту выносит от этого хмыка. Ну и что ты с этим будешь делать, Леон? Правильно. Ни-че-го. Нико берет полотенце и идёт ко мне, вытираясь по пути. — Насмотрелся? — спрашивает. Тут я должен бы сказать нихрена не насмотрелся, ты охуительно красивый, Нико, я бы всю жизнь на тебя пялился, и мне было бы мало, но вместо этого изображаю оскорблённую невинность: — Да, и очень обеспокоен. Ты непристойно много воды расходуешь, Нико. Подумай про экологию. Ты, между прочим, критически повышаешь влажность воздуха. Он останавливается передо мной, его пах, обтянутый плавками, прямо на уровне моего лица. Я сглатываю. Моя влажность тоже стремительно повышается, и тут уже никакая экология не поможет. — Экологию, значит, — тянет он, и губы у него чуть дёргаются. — Конечно, — говорю. — Мы, между прочим, боремся с глобальным потеплением. А ты такой горячий, что тут всё плавится нахрен. — И что ты предлагаешь, гринписовец? — спрашивает глухо. — Утилизировать излишки жара, — мурлычу я. — Желательно — безотходно. Его блядские глаза темнеют. Он наклоняется ближе, и я перестаю дышать. — Постоянно молоть языком — это тоже загрязнение среды. Шумовое. Тебя бы оштрафовать. — Или наказать, — подсказываю я едва слышно. Его ноздри раздуваются, и он, наконец, делает то, чего я жду весь день: берёт меня за горло. Не сильно — но достаточно, чтобы я сразу заткнулся. Чтобы у меня внутри всё повело. — Хочешь, чтобы я наказал тебя прямо сейчас? — хрипит. — С языка снял, — шепчу я. — У тебя пять секунд, чтобы дойти до постели. Или я выебу тебя здесь, перед всем этим грёбаным захолустьем. Я вскакиваю, поднимаю руки, типа сдаюсь. Бегу в дом. Он сзади, угрожающей глыбой. Закрывает за нами дверь. Я поворачиваюсь, открываю рот для новой шутки — и не успеваю. Он уже здесь. Хватает меня огромными ручищами, прижимает к себе и — прежде чем я выдохну хоть слово — затыкает своим горячим, охуительным языком, так что у меня подкашиваются колени. — Раздевайся, — бросает он, стягивая с себя плавки. Его член уже стоит, тяжёлый, налитый, охрененно красивый. Меня трясет от ожидания момента, когда я уже наконец смогу взять его в себя. Я срываю футболку, почти выпрыгиваю из спортивных штанов. Нико падает на кровать и тянет меня за руку, сильным, точным движением. Я падаю на него, цепляюсь ладонями за его плечи, чувствую под пальцами твёрдые, горячие мышцы. На секунду замираю, зависаю над ним и смотрю. Просто смотрю. И ни одна шутка в голову не лезет. Но я все же выдавливаю из себя: — Планета в опасности, Нико. Озоновая дыра в моей заднице требует немедленной герметизации. Он прижимает меня ближе — грудь к груди, живот к животу, член к члену — и шепчет в угол моего рта: — Если ты сейчас не заткнёшься, я найду способ сделать это иначе. — Молчу-молчу, — бормочу я и трусь об него всем телом. — Абсолютная тишина. Полная экологическая нейтральность. Он дышит мне в губы — хрипло, тяжело, будто сдерживается, хотя по тому, как его пальцы вцепились в мои бёдра, я понимаю — он давно уже себя не контролирует. Зато он контролирует меня. Ему это нравится. Он любит, когда я подчиняюсь, когда отдаю себя ему полностью. И я позволяю. Я держусь — хоть сгораю нахрен изнутри — чтобы дать ему это. Этот выбор. Эту власть. Пусть он командует, пусть делает, что хочет. Я хочу быть его. — Садись, — рычит он, низко, хрипло, и я уже знаю, что он не оставит мне шанса на медленность. Он хочет меня сейчас, целиком, без остатка. Жадно и глубоко. Я слушаюсь. Опускаюсь на его член, чувствую, как он проходит внутрь — сантиметр за сантиметром, раздвигает меня. Глубже. Толще. Мощнее. Меня выворачивает, во мне всё сводит от этого, но я держусь. Я хочу быть хорошим для него. Хочу, чтобы он видел — я умею слушаться. Я умею принадлежать. — Вот так, — бурчит он, вцепившись в мою талию. — Хороший мальчик. Его голос делает с моими нервами что-то необратимое. Как будто всё, чем я был до него — это черновик. А сейчас он пишет меня заново. От руки. Прямо по живой плоти. — Двигайся, — хрипит. Я слушаюсь. Поднимаюсь и опускаюсь — сначала медленно, плавно, с наслаждением чувствуя, как его член проходит сквозь меня снова и снова, туго, тяжело, заполняя до самого сердца. Но Нико сразу врубает обратную связь: резкий толчок снизу, почти как удар, такой грубый, такой правильный, что я чуть не кончаю сразу. — Не тормози, — приказывает он. — Я сказал — двигайся, значит, блядь, двигайся. И я двигаюсь. Жадно, голодно, сжимая его собой. — Глубже, — бурчит. — Быстрее. Ты можешь, Лео, ты у меня шлюшка послушная. Меня накрывает, как волной. Я не знаю, откуда он берёт эти слова, но они вгоняют меня в азарт, в жар, в дрожь. — Да, — выдыхаю. — Твоя шлюшка. Только твоя. — Тогда работай, — рычит он и хлопает меня по заднице так, что у меня перехватывает дыхание. Я начинаю прыгать на нём, вцепившись в его плечи, уткнувшись в его лоб губами. Его стон срывается прямо мне в горло, он толкается снизу, резко, жестко — как я люблю, как я мечтаю, чтобы он делал каждый долбаный день. — Ты охуенно хорош, — бормочу тихо. — Я с ума схожу, когда ты во мне. Я хочу тебя всё время, Нико. Я думаю — да пусть. Пусть будет всегда вот так. Пока он приказывает, пока он держит меня, пока я чувствую это: его силу, его желание, его правду. Пока он трахает меня так, словно забирает навсегда. Этого достаточно. Он двигается со злостью, как будто я ему что-то должен, не оставляя мне ни капли контроля. Каждое движение — как удар, как приказ, и я принимаю их все. Глубоко. Громко. С болью, от которой стон вырывается сам. Я ему это позволяю. Это моё. Моё — дать ему всё, что он хочет. Пусть он рвёт, ломает, заполняет до конца. — Я хочу, чтобы ты кончил для меня, Леон. Будь хорошим мальчиком. Он резко толкает меня вниз, так глубоко, что я задыхаюсь, и в следующий момент — меня накрывает жаром, как будто внутри кто-то взорвал солнце. Я срываюсь в крик, сперва тихий, сдержанный — а потом почти стон. Сперма брызжет на его живот, на наши переплетённые тела, на грудь, а он всё ещё во мне, горячий, твёрдый, не дающий уйти ни на секунду. — Вот так, — бормочет. — Ты такой красивый, когда кончаешь. Я всё ещё дрожу, всё ещё весь в этом. И едва успеваю отдышаться, как чувствую — он близко. — Леон… — выдыхает. — Блядь, не сжимайся так — я… Нико вжимается в меня всем телом, и я чувствую, как он кончает — горячо, глубоко, пульсируя внутри, держась за мои бёдра так, что наверняка останутся следы. О, пожалуйста, пусть останутся… На его лице дикое, почти звериное напряжение, и я смотрю на него сверху вниз, пьяный от ощущения того, что это я довёл его до такого. Он замирает. Мир замирает вместе с ним. Потом он притягивает меня к себе, обнимает за спину, гладит ладонью мои лопатки. Мы слипаемся в одно большое, потное, удовлетворённое, счастливое существо. Я укладываюсь лбом к его ключице и дышу — ровно, глубоко. Плевать, что мы сменили пять домов за эти два месяца. Ты — мой дом, думаю я.

***

Нико

После секса мы валяемся на кровати, и я думаю, что могу свыкнуться с этой привычкой — не вставать первым, не искать шмотки на ощупь в темноте, не убегать. Просто лежать рядом. Если бы был смысл в счастье — оно, наверное, выглядело бы как-то так. — Ну всё, — бормочет Леон, уткнувшись лбом мне в плечо. — Планета спасена. Озоновый слой законопачен. Миссия выполнена. Он голый, развалился на полкровати. Грудь у него поднимается и опускается медленно, а рот не закрывается совсем. Я слушаю вполуха, половину не ловлю — не потому что не слышу, просто не всегда важно, что именно он говорит. Главное — что он живой и рядом. — Твой кот снова подглядывал, — жалуется он. Шухер сидит на тумбочке. Косит глазом. Смотрел весь процесс, как зритель в кинотеатре. Он любит на нас пялиться — кот-извращенец, я давно смирился. Иногда засыпает, видимо, не слишком впечатлён. — Он не подглядывает, он осуждает, — говорю. Леон хихикает, подтягивается ближе и закидывает ногу мне на бедро. Горячий, тёплый, довольный. В такие моменты он всегда немного расплывается. Растворяется в этом своем послесексовом счастье. Мне это нравится. Наверное, даже слишком. Шухер спрыгивает на пол. Кот странно себя ведет в последние дни — как раз с того момента, как мы в этот домик перебрались. Не нравится ему тут. Нервничает, орёт, жрет мало. Этот кот у меня уже лет пять, повидал всякое дерьмо — его даже стрельба не тревожит. Так что я к нему прислушиваюсь. Сейчас вообще что-то необычное — поворачивается мордой к двери и начинает шипеть. Шерсть дыбом, глазища огромные, хвост молотит по воздуху. Что-то учуял. Я делаю знак Леону заткнуться и тихо выбираюсь из кровати. Натягиваю шорты прямо на голую жопу, беру пистолет. И правильно, блядь. Через пару секунд — стук в дверь. Леон сразу на измену, в глазах — паника. — Кто это? — шепчет. Хороший вопрос. Ну, может, конечно соседи. Или случайный прохожий решил зайти поздороваться. Но скорее всего — ублюдки с пушками, которые хотят инопланетный зад Леона не меньше, чем я. — Камуфляж, — шепчу ему в ответ. Он кивает, и прямо на глазах сереет. Сливается с простынёй и подушкой. Не дышит почти. Уходит в текстуры. Ни за что не привыкну — зрелище крышесносное. Жаль, что работает только после траха. Я открываю, ствол прячу за дверью, чтобы сразу не пугать, если кто-то из местных. Передо мной стоит женщина. Лет сорок пять, ухоженная, в белой блузе и джинсах. Выглядит дорого, пахнет тоже. Видит меня — большого полуголого мужика — и на лице появляется замешательство. — Простите… — лепечет. — Я ищу Леона. Я сразу наставляю на неё пушку. Леона она ищет, сука. Как нашла? Где я проебался? — Кто ты такая? — спрашиваю, а сам осматриваю. Сумка маленькая, но туда и пистолет влезет, и шприц, и граната, если постараться. Баба вскидывает руки, трясется вся. — П-подождите… Не стреляйте. Я не враг. Я… я его мать… Чё, блядь? Я даже не успеваю ответить, как позади меня шевелится простыня. Леон — снова нормального цвета, встает, прикрывая член подушкой. — Мама?.. — голос надламывается, как будто сейчас заплачет. Я не опускаю оружие. — Ты говорил, что не знаешь свою мать, — бросаю через плечо. — Я… не знаю, — он делает шаг вперёд. Глаза огромные, лицо потерянное, а в голосе… в голосе ебучая надежда. — Значит, подтвердить ее личность не можешь? — спрашиваю. Глаза с неё не свожу. Она дергается к сумке — я тут же рявкаю: — Руки! На виду, сука! Замирает, ладони вверх, едва дышит от страха. — Пожалуйста, — голос дрожит, — там документы. Просто посмотрите… Вы сами, пожалуйста… Только посмотрите, я вас умоляю. Прищуриваюсь на неё. В глазах уже слёзы блестят, губы трясутся, рук не опускает. Вырываю у нее сумку, смотрю. Оружия нет. Паспорт, права, пропуска какие-то. Хелен Арчер. — Леон, имя матери? — Доктор Арчер, — лепечет он, его взгляд мечется между мной и бабой. Вот же блядство. — Документы можно подделать, — говорю. Она отчаянно мотает головой. — Леон родился в Пойнт-Мугу, — говорит она торопливо, — на базе. Я тогда работала в био-исследовательском корпусе ВМС. У него… у него родинка на левом бедре. Ну да, блядь, есть такая. Вот только он сейчас, сука, голый перед ней стоит, могла и разглядеть. Она пытается смотреть на меня, потому что именно я тычу в нее пушкой, но глаза все время соскальзывают на Леона. — Тебя забрали у меня в два года, — шепчет. — Я почти ничего не знаю… Из глаз потекло. Я, блядь, ни на секунду этому спектаклю не верю, но Леон уставился на меня, как долбаный щенок. — Нико. Опусти пистолет, пожалуйста, — жалобно просит. Он верит. Не просто верит — он жадно цепляется за эту веру. За эту, блядь, «маму». За возможность, что кто-то из его прошлого — настоящий, живой, добрый. Что не всё в его жизни — ебучие опыты и закрытые базы. — Пусть сначала скажет, как нашла нас, — бросаю я, не убирая пушку. Она выдыхает. — Мы засекли… нестандартный сигнал отсюда. Неделю назад. — Что это значит? — Такой же сигнал излучал… твой отец, Леон. Я узнала его. Блядь. Я напрягаюсь еще сильнее. Если парень фонит в эфир, хер знает, как его прятать. — Кто с тобой? — рычу я. Не могла же эта сука одна прийти. — Я одна! Одна! — причитает она. — Никто больше не знает, только я. Оборачивается уже смелее к Леону, руки тянет. — Мой мальчик. Я… я знала, что ты жив.

***

Леон, наконец, оделся, и теперь они сидят с ней на кровати. На той самой кровати, где я трахал его полчаса назад — а теперь, блядь, семейная встреча. Она уже держит его за руку. Тепло, тактильный контакт — чёрт, как же он это любит, как быстро к этому тянется. Он слишком открытый, слишком доверчивый. Да ебаный в рот, он даже ко мне прилип — к ублюдку, который его связал и увез против воли. Я стою у двери, пушку не убираю далеко. Слушаю, что она говорит, жду, где проколется. Но всё, сука, ровно — как по бумажке. Она рассказывает, как ебалась с инопланетянином, я слушаю вполуха, а сам думаю об этом долбаном сигнале. Если эта ее контора постоянно мониторит эфир, почему не засекли раньше. Он включился только сейчас? А можно его как-то отключить нахрен обратно? Я смотрю на парня — он весь светится, тянется к ней. А у меня какая-то хрень внутри. Как будто меня от него прямо сейчас отодвигают. Как будто я его прямо сейчас проебываю. Не в бою, не в драке, а в этих ебучих женских пальцах на его руке.

***

Я курю на крыльце. Шухер рядом — ему эта баба тоже не нравится, не хочет сидеть с ней в комнате. Дверь сзади скрипит, Леон тихо подходит и садится рядом. Смотрит не на меня — вперед. — Пожалуйста, — говорит наконец после паузы, — пусть она останется. Хоть на пару дней. Я просто… я хочу побыть с ней. Я не сразу отвечаю. Докуриваю, давлю окурок в ступеньку. — Мы уезжаем, — говорю глухо. — Если она нашла нас — найдёт кто угодно. А может, и она не одна пришла. Просто впереди всех. Он вздрагивает. Смотрит на меня испуганными глазами. — Ты правда думаешь, что она… что она с ними? — Я думаю, что ты слишком быстро поверил, — говорю резко. — Даже если она мать — это нихуя не значит. Бывает, что свои хуже чужих. Он молчит. Потом тихо: — Тебе я тоже поверил… Я сжимаю челюсти. Это, блядь, удар ниже пояса. Он поворачивается ко мне. — Тогда… хотя бы мне доверься. Если ей не можешь. Мне. Пожалуйста. Я молчу несколько секунд. Потом киваю. Ладно, сука, ладно. Один блядский день — я совсем, видимо, ебнулся с ним. Парень лезет ко мне, обнимает крепко, с каким-то детским восторгом. — Спасибо, — шепчет. — Спасибо. А я думаю, что эта идея — самая херовая из всех, что у меня были за последнее время. И что, возможно, я только что подписал себе смертный приговор.

***

Утро следующего дня Новоявленная мамаша Леона занимает нашу кровать, пацан скрючивается в кресле, а других лежанок в этом домишке не остается. Но я в целом и не собираюсь сегодня спать. Меня гложет внутри что-то, чего я сам не могу объяснить. Кажется, что стоит закрыть глаза, и наступит какой-то пиздец, поэтому я глаза не закрываю. Утром, пока семейка еще дрыхнет, выхожу во двор покидать ножи, хоть чем-то отвлечься. Шухер идет со мной, устраивается на лавке. Минут через тридцать дверь скрипит. Леон подходит тихо, останавливается чуть в стороне, молчит. Плохие новости, я уже понял. Иду вытаскивать нож, специально торможу, как будто можно, блядь, оттянуть это. Все равно приходится вернуться. — Я… я хотел сказать… я, наверное, пойду с ней дальше. Так будет лучше. Для кого? Я стою к нему боком, смотрю вперед, на ствол дерева, до которого сейчас сжимается весь мой хренов мир. Ничего не говорю, просто дышу ровно, кидаю нож. Входит идеально, сука. — Спасибо тебе, Нико, — говорит он тихо. — За всё. За то, что спас. Что не бросил. Что был рядом. Я слышу между строк: теперь ты мне не нужен. Киваю. Всё честно. Всё по правилам этой ебаной игры. Никто не обещал, что будет по-другому. — Она сможет тебя защитить? — спрашиваю. Голос звучит глухо, как будто не мой. — Думаю, да, — отвечает пацан. — У нее есть… связи. Я киваю ещё раз. Вопросов нет. Иду, выдергиваю нож. Леон стоит неподвижно, я стараюсь не смотреть на него. Поворачиваюсь, иду в дом за сумкой — когда выхожу, он все еще там. — Береги себя, — бросаю. Цокаю Шухеру — бежит к машине, умная скотина. И уезжаю побыстрее, пока какой-нибудь ерунды не сделал.