Наследники Пепла

Первое утро в башне оказалось четвергом. Гермиона проснулась не от звона, не от чужих голосов и не от привычного гриффиндорского шороха, когда кто-то в соседней кровати пытался тихо найти носки и обязательно ронял что-нибудь металлическое. Сначала пришёл свет: узкая полоска серого хогвартского утра легла на тёмное покрывало, скользнула по краю подушки, по деревянному изголовью, по раскрытой книге на тумбочке и остановилась на цветах. Этта, конечно, уже поставила их в вазу. Гермиона поняла это ещё до того, как окончательно открыла глаза. Букет больше не лежал на кровати как вчерашний невозможный удар, от которого у неё подгибались ноги, а стоял на тумбочке в высокой тёмной вазе, почти чёрной, с тонким золотым ободком у горла. Морозники всё ещё были свежими. На белых лепестках держалась прозрачная влага, тёмно-сливовые каллы лежали глубоко и спокойно, серебристая астранция дрожала от движения воздуха, которого Гермиона не чувствовала кожей, но видела по цветам. Записка Драко была аккуратно прислонена к вазе, будто Этта решила, что такие вещи не должны валяться, как случайная бумага. Комната дышала тихо, каменно и тепло. Не как школьная спальня, где тебя всегда было чуть меньше, чем нужно, а как пространство, которое заранее решило: ты можешь занимать здесь место, можешь дышать полной грудью, можешь оставлять вещи на стуле, книги на столе, следы усталости на лице и не становиться от этого менее собранной. Гермиона лежала неподвижно несколько секунд, не сразу позволяя себе вспомнить всё целиком. Потом вспомнила. Хогвартс. Башня главных старост. Своя комната. Большая кровать, гардеробная, стол у окна, цветы от Драко и записка на тумбочке. Она потянулась к ней раньше, чем успела подумать. Бумага была плотной, кремовой, с острым малфоевским почерком, который даже в двух строчках держал осанку. "Тебе нужно место, Грейнджер. Не только обязанности. Д." Гермиона перечитала записку ещё раз, хотя знала каждую букву. Потом провела пальцем по краю карточки, по последней букве, по пустому месту после его инициала. Спасибо всё ещё казалось слишком маленьким словом. Оно стояло где-то рядом и выглядело бесполезно, как чайная ложка перед разрушенной стеной. За дверью послышался голос Тео. Не громкий, но достаточно выразительный, чтобы даже через дерево передать всю глубину его утреннего неодобрения к миру. — Грейнджер, если ты решила умереть от восторга, сделай это после завтрака. У нас директор в восемь, а я отказываюсь объяснять Макгонагалл, что потерял главную старосту из-за интерьерного потрясения. Гермиона уткнулась лицом в подушку и засмеялась. Смех получился сонный, хриплый, не до конца проснувшийся, но настоящий. В нём были цветы, вчерашний Большой зал, странная лёгкость от большой кровати и то невозможное чувство, что Хогвартс впервые за много лет дал ей не только задачу. — Я жива, — сказала она в сторону двери, и голос вышел мягче, чем она собиралась. За дверью Тео выдержал паузу, будто взвешивал, стоит ли верить человеку, который звучит так, словно уже на полпути к эмоциональной катастрофе. — Прискорбно для расписания, но полезно для школы. — Дай мне десять минут. Она услышала, как он меняет вес с ноги на ногу. Почти увидела его лицо: волосы ещё влажные после душа, взгляд сухой, рот недовольно сжат, в руке, вероятно, список, которым он готов был обороняться от любого проявления хаоса. — Пять. — Тео. — Восемь. Я сегодня великодушен. Когда Гермиона вышла в гостиную через пятнадцать минут, Тео уже сидел за общим столом с директорским списком, расписанием патрулей, двумя пустыми бланками для сообщений от старост и лицом человека, который провёл утро в юридическом споре с самой идеей учебного года. На нём была свежая рубашка, волосы ещё не до конца высохли, но под глазами лежали тени, которые он не успел спрятать ни воротником, ни сарказмом. На столе стояли две чашки чая. Одна — на её стороне. Гермиона заметила это сразу, но не улыбнулась слишком явно. Тео такие вещи воспринимал как угрозу личной независимости, а угрожать ему до завтрака было жестоко даже по её нынешним меркам. — Ты поставил мне чай? — спросила она, беря чашку обеими руками. Тео даже не поднял головы от списка, но его палец на строке задержался на долю секунды. — Нет. Чай материализовался от отчаяния. — Конечно. Она вдохнула запах чёрного чая, бергамота и чего-то травяного, что отдалённо напоминало Комо, и почувствовала, как утро становится чуть менее острым. Тео тем временем сделал вид, что её улыбки не существует, и с таким усердием сверял два расписания, будто от правильного угла наклона пергамента зависела безопасность школы. Гермиона поставила чашку, обошла стол и заглянула в тарелку у его локтя. Пустую. — Ты ел? Он поднял глаза, и в них тут же появилось выражение человека, которого поймали не за проступком, а за недостаточно хорошо скрытым проступком. — Мы ещё не дошли до Большого зала. — Это не ответ. — Это элегантное уклонение. Гермиона взяла с подноса вчерашнюю булочку, которую то ли башня, то ли школьные домовики, то ли чья-то заботливая магия оставила рядом с чайником, и положила перед ним. — Ешь по дороге. Тео посмотрел на булочку так, словно она была документом, подписанным против его воли. — Ты начинаешь использовать еду как административный инструмент. — Учусь у лучших. — У кого? — У Этты. Он чуть поморщился, но булочку взял. Не сразу, конечно. Сначала дал понять всей башне, что делает это исключительно из уважения к логистике, а вовсе не потому, что Гермиона заметила его пустую тарелку раньше, чем он успел спрятать её под листами. И это уже было маленькой победой.

* * *

В кабинете директора Макгонагалл пахло пергаментом, камином и только что начавшимся учебным годом: чистыми журналами, свежими списками, аккуратно разложенными перьями и той разновидностью усталости, которая появлялась раньше самих проблем, потому что умный человек видел их на несколько шагов вперёд. Портреты директоров притихли, когда Гермиона и Тео вошли. Гермиона не стала искать взглядом Дамблдора. Всё равно нашла. Он спал в своей раме или делал вид, что спит; серебряные брови лежали спокойно, руки были сложены на груди. Ей вдруг захотелось злиться на него и скучать одновременно, и это было так привычно, что она просто сильнее сжала папку. Макгонагалл сидела за столом уже полностью готовая к дню. На ней была строгая тёмная мантия, волосы собраны, очки ниже на переносице. Перед ней лежали три стопки документов. Гермиона сразу поняла: одна для преподавателей, одна для старост, одна для катастроф, которые директор ещё не хотела так называть. — Доброе утро, мисс Грейнджер. Мистер Нотт. Они ответили почти одновременно, и Тео бросил на Гермиону быстрый взгляд, будто обвинял её в синхронизации. Макгонагалл, разумеется, заметила, но оставила это без комментария, что в её случае почти считалось милосердием. — Садитесь. Я хотела бы услышать, что вы уже успели сделать после вчерашнего вечера. Гермиона села, раскрыла папку и на секунду почувствовала, как внутри включается старая, почти болезненная часть: читать, держать, объяснять, быть готовой. Но теперь рядом был Тео, и он не ждал указаний, а уже вытаскивал из своей папки короткий лист с таблицей. От этой простой вещи — от того, что она не одна держит бумагу, систему, ответственность и чужую панику, — стало немного легче дышать. — Я предупредила старост факультетов ещё до отбоя, — сказала Гермиона. — Неофициально, но чётко. Если кому-то становится плохо в конкретном месте — коридор, лестница, класс, участок стены, вход в башню, что угодно, — они не списывают это на истерику, не стыдят ученика и не ждут, пока станет хуже. Сразу сообщают нам. Имя можно не указывать в первой записке, если ученик боится. Но место, время и ощущение обязательно: холод, давление, боль, паника, запах, голос, вспышка воспоминаний, слабость, злость без причины. Тео положил на стол свой лист и подвинул Макгонагалл. Он сделал это не как ученик, который показывает домашнюю работу, а как человек, уже успевший невзлюбить хаос достаточно сильно, чтобы придумать для него форму. — Я сделал короткую схему сообщения, — добавил он. — Факультет, время, место, симптом, свидетель, повторяемость. Чем меньше места для драматических сочинений, тем выше шанс, что мы поймём, где именно замок решил быть поэтичным и опасным. Макгонагалл взяла лист. Её лицо не изменилось, но Гермиона уже достаточно хорошо знала её, чтобы заметить: директор была довольна. — Хорошо, — сказала Макгонагалл. — Тогда я не буду объяснять вам очевидное. Перейдём к неприятному. Тео опустил глаза к своим записям и почти неслышно выдохнул: — Обожаю педагогический оптимизм. Гермиона толкнула его носком ботинка под столом. Макгонагалл перевернула верхний лист из своей стопки. — Первая неделя будет тяжелее обычной. Школа восстановлена, но восстановленный камень не означает восстановленных привычек. У нас есть первокурсники, которые боятся лестниц, старшие ученики, которые делают вид, что ничего не боятся, родители, которые пишут мне с такой скоростью, будто совы получают процент. У нас есть участки замка, которые уже чистили, но я не хочу делать вид, что камень перестаёт помнить по приказу директора. Она передала им карту с отметками. Гермиона увидела знакомые зоны: те, откуда летом вытягивали следы Круциатуса и тёмного воздействия, те, которые чистили дважды, те, где остаток был слишком глубоко в камне и дереве, чтобы доверять одному поверхностному заклинанию. Карта лежала между ними как медицинский снимок живого существа, которое смогли поставить на ноги, но не смогли убедить забыть боль. — Патрули будут плотнее до воскресенья, — продолжила Макгонагалл. — Не постоянно. Я не намерена получить старост, рухнувших раньше учеников. В переходные часы вы будете на связи с факультетскими старостами. Сообщения о панике, давлении, странном холоде, голосах, боли без видимой причины, вспышках агрессии — фиксировать. Не допрашивать. Не объявлять ученика проблемой. Тео поднял глаза, и его рот сложился в ту самую линию, после которой обычно следовала фраза, способная испортить атмосферу и одновременно сделать её честнее. — То есть вести себя не как половина волшебного общества. Макгонагалл посмотрела на него поверх очков. — Формулировка спорная. Смысл верный. Гермиона едва заметно улыбнулась, но улыбка быстро сошла, когда Макгонагалл перевела взгляд на неё. В голосе директора не было торжественности; только усталая практичность человека, который слишком хорошо понимал, сколько детей можно потерять не в бою, а после, когда все вокруг решат, что теперь уже должно быть легче. — Я не прошу вас быть взрослыми вместо преподавателей. Это наша обязанность. Но ученики не всегда идут к взрослому сразу. Особенно после прошлого года. Мне нужны первые люди, к которым можно подойти и не почувствовать себя слабым, глупым или виноватым. Эта фраза ударила тише, чем громкие речи, но глубже. Гермиона вспомнила маленького мальчика у лодки, белые пальцы на бортике, Тео рядом, который притворился раздражённым, чтобы ребёнку стало легче. Вспомнила новую слизеринку, выдохнувшую после аплодисментов. Вспомнила Рона за столом и то, как легко боль превращается в колючку, если рядом никто не умеет остановить кровь до того, как она попала на чужие руки. — Мы поняли, — сказала она. Тео молчал, но его пальцы уже двигались по полям списка, отмечая то, что потом станет схемой. Макгонагалл откинулась на спинку кресла и на секунду стала не директором, а женщиной, которая слишком долго держала замок руками. — И ещё. Вы оба склонны брать больше, чем должны. Тео выпрямился так быстро, что Гермиона почти услышала, как внутри него раскрывается целая юридическая защита. — Директор... Макгонагалл подняла палец. — Мистер Нотт, не пытайтесь выглядеть невиновным. У вас это получается хуже, чем у мисс Грейнджер. Гермиона не удержалась: — Спасибо. — Это не был комплимент, мисс Грейнджер. — Я всё равно возьму. Макгонагалл посмотрела на них обоих, и в её глазах на короткое мгновение появилось то почти незаметное тепло, за которое Гермиона в школе цеплялась годами, даже когда Макгонагалл ставила ей выговор. — Ешьте. Спите. Пишите отчёты короче. Не спасайте Хогвартс в одиночку. Он слишком большой для двух упрямых голов. Тео аккуратно сложил список. Пальцы у него двигались ровно, но Гермиона заметила, как он сжал край пергамента чуть сильнее. — Директор, с такой формулировкой он звучит почти как вызов. — Тогда я переформулирую: если вы доведёте себя до истощения к понедельнику, я лично сниму с вас часть обязанностей и передам их тем, кто будет выполнять их хуже. Гермиона выпрямилась. — Это жестоко. — Я знаю. Тео, кажется, впервые за утро искренне оценил метод. — Эффективно. — Именно, мистер Нотт. Они вышли из кабинета с новой папкой, удвоенным расписанием и ощущением, что башня была не роскошью, а предупреждением. Она понадобится. Скоро.

* * *

Четверг потёк быстро и неровно, как вода по лестницам, которые начинали двигаться в самый неудобный момент. Гермиона успела на завтрак, но съела только половину тоста, потому что к ней подошла первокурсница из Пуффендуя и тихо спросила, правда ли портреты могут заходить в чужие сны. Потом был урок, на котором перо в её пальцах двигалось автоматически, пока взгляд всё время цеплялся за края класса: кто сидит слишком тихо, кто вздрагивает от хлопка учебника, кто улыбается громче, чем нужно. После урока Тео уже ждал её у лестницы с пометками от двух старост Когтеврана и выражением человека, который хотел бы отменить подростковую нервную систему как недостаточно документированную. К обеду они успели дойти до Большого зала, но не успели сесть. На третьем этаже кто-то запустил фейерверк, который оказался не фейерверком, а старым защитным чаром, вспыхнувшим от чужого смеха слишком резким зелёным светом. После этого один второкурсник из Гриффиндора расплакался в пустом классе, потому что зелёные вспышки были не просто зелёными вспышками, а памятью, вошедшей под кожу без разрешения. Гермиона сидела с ним на полу между партами, пока Тео стоял у входа и не пускал любопытных. Мальчик сидел, подтянув колени к груди, и злился на собственные слёзы так отчаянно, что Гермионе захотелось не утешить его красивыми словами, а прикрыть от всех взглядов, пока он сам не вспомнит, как дышать. Его руки дрожали на рукавах мантии. Щёки были мокрые. Глаза — не детские уже, слишком знакомые. — Назови мне три вещи, которые видишь, — сказала она тихо, садясь не напротив, как дознаватель, а рядом, на том же холодном полу. — Не думай, правильно или нет. Просто первое, что видишь. Он сглотнул. Вдох вышел неровным, со злым всхлипом, который он тут же попытался проглотить. — П-парта. Твой ботинок. Окно. — Хорошо. Два звука. Мальчик посмотрел на дверь, будто за ней стояла не школа, а весь позор мира. — Дверь. Там кто-то говорит. Гермиона бросила взгляд на Тео. Он стоял спиной к ним, худой, прямой, с папкой под рукой и лицом человека, который одним только выражением мог заставить четверокурсников передумать существовать в этом коридоре. — Это Нотт, — сказала она. — Он сейчас делает вид, что всех ненавидит, но на самом деле охраняет дверь. Тео, не оборачиваясь, сухо ответил: — Я прекрасно совмещаю оба процесса. Мальчик неожиданно хлюпнул носом и почти улыбнулся. Гермиона продолжила мягче: — Один запах. Он закрыл глаза. Сначала напряжённо, будто ожидал снова увидеть зелёную вспышку, потом чуть спокойнее. — Пыль. И... чернила. — Вот. Ты здесь. В этом классе. На этом полу. Со мной. С Ноттом, который будет очень раздражён, если кто-то решит устроить тебе представление. — Уже раздражён, — сказал Тео у двери, и на этот раз мальчик действительно улыбнулся. Когда его отвели в больничное крыло, Гермиона обнаружила, что обед закончился десять минут назад, чай в её чашке в башне к тому времени наверняка остыл, а Тео не ел вообще. Он понял, что она на него смотрит, ещё до того, как она открыла рот. Плечи у него едва заметно поднялись, будто он собирался защищаться от вопроса, который уже слышал в её молчании. — Не начинай. — Ты ел? — Я морально поддерживал концепцию еды. — Тео. Он выдохнул и посмотрел в сторону окна, где дождь уже начал тонкими линиями резать стекло. — Не ел. Гермиона остановилась посреди коридора, где мимо них шли ученики, пахло мокрой шерстью, чернилами и лестничной пылью, и просто протянула ему половину шоколадной плитки, которую носила в кармане мантии с утра. Тео посмотрел на шоколад с подозрением, но не с тем острым, холодным подозрением, с каким смотрят на угрозу. Скорее с усталым недоверием человека, который обнаружил, что о нём подумали заранее, и теперь не знает, как от этого увернуться. — Ты носишь взятки? — Экстренные меры. — Это разные юридические категории? — Ешь. Он взял плитку, отломил кусок, помолчал и протянул ей обратно половину. — Ты тоже. Гермиона хотела сказать, что не голодна, но Тео посмотрел на неё так, что она увидела в нём себя со стороны: упрямую, бледную, слишком прямую, уже начинающую жить на функции. Она взяла шоколад. — Спасибо. Тео успел пройти три шага, прежде чем всё-таки сказал, слишком быстро и неловко, будто слова сами выпали и теперь он хотел бы запинать их обратно под ближайший ковёр: — Это не забота. Гермиона посмотрела на него. Тео поморщился, сам услышал, насколько глупо это прозвучало, и раздражённо поправил папку под мышкой. — То есть забота, но не... не делай лицо. — Какое лицо? — Вот это. Будто я приручился. Гермиона спрятала улыбку за кусочком шоколада, но не слишком успешно. — Ты сам сказал. — Я сказал "не делай". Они пошли дальше, жуя шоколад на ходу, и Гермиона подумала, что, возможно, именно так и выглядит новая форма близости: не признание и не красивые слова, а половина плитки в коридоре и человек рядом, который не позволяет тебе превратиться в собственное расписание.

* * *

К вечеру четверга башня уже пахла не только свежим деревом и пергаментом, но и усталостью. Гермиона стояла над картой, сняв мантию и закатав рукава рубашки до локтей. На столе перед ней лежали три записки от факультетских старост, два отчёта о странном холоде у лестницы к Астрономической башне и одна жалоба на портрет рыцаря, который громко предсказывал первокурсникам смерть от неправильной осанки. Тео сидел напротив с таким лицом, будто портрет рыцаря был единственным честным участником школьного процесса. Живоглот лежал на диване, занимая пространство с уверенностью существа, которое не получило должного уважения от администрации башни и собиралось исправить это объёмом. — Нам нужна система, — сказала Гермиона, проводя пальцем по карте. Тео сидел чуть согнувшись, локтем прижимая к столу листы, чтобы те не разъезжались от сквозняка. Голос у него был сухой, но уже не острый: к вечеру даже его сарказм начинал ходить медленнее. — Нам нужна другая школа. — Тео. — Хорошо. Система дешевле. Он потянулся к следующей записке, но Гермиона заметила, что его рука на секунду зависла над столом. Не красиво, не трагически, не так, чтобы он сам обратил внимание. Просто мышцы не сразу вспомнили, зачем им двигаться. Она закрыла перед ним книгу. Тео поднял глаза. Не сердито ещё — сначала непонимающе, будто мозг не успел перестроиться с карты на человека перед собой. — Я работал. — Ты перестал читать страницу. — Я размышлял. — Ты моргнул три раза за минуту. — У тебя пугающие критерии наблюдения. Гермиона обошла стол, забрала у него перо и положила ладонь поверх закрытой книги. Тео открыл рот, но не сразу нашёл возражение. Это было плохим знаком. — Мы зовём Этту, — сказала Гермиона. На лице Тео появилось такое выражение, будто она предложила не помощь, а хорошо организованную оккупацию. — Мы? — Да. — Грейнджер, у меня сложные отношения с существами, которые появляются из воздуха и считают, что лучше знают, когда мне есть. — У тебя сложные отношения с едой как явлением. — Еда требует времени. — Вот именно. Гермиона отступила на шаг, смягчила голос и позвала не приказом, а так, как звала дома, когда просила о помощи, а не пользовалась правом наследницы: — Этта? Пожалуйста, если ты можешь... Домовик появилась почти сразу, маленькая, строгая, с полотенцем через руку и таким видом, будто ждала этого момента с той секунды, как Гермиона вошла в башню. — Мисс Гермиона наконец решила не морить себя, мистера Теодора и мистера Живоглота голодом? Живоглот поднял голову и издал подтверждающий звук. Тео медленно повернулся к коту. — Предатель. Гермиона устало улыбнулась, но улыбка получилась тёплой. В башне было уже темно за окнами, камин подсвечивал карту снизу, у Тео на щеке лежала тень от ресниц, и в этой сцене — с котом, домовиком, холодным чаем и стопками пергамента — вдруг было больше дома, чем в любом школьном помещении за все её годы в Хогвартсе. — Живоглот просто честнее нас, — сказала она и посмотрела на Этту. — Я хотела попросить тебя помочь нам с башней. Если ты согласна. Не потому что ты должна, а потому что мы правда не успеваем нормально есть, разбирать вещи, следить за всем, и я... я не хочу снова жить так, будто тело можно оставить на потом. Этта посмотрела на неё очень внимательно. Потом на Тео. Потом на карту, холодный чай, стопку документов, кота на диване и пустой поднос, на котором утром были булочки. — Этта согласна, мисс Гермиона, — сказала она наконец. — Этта уже видит, что без вмешательства здесь скоро будут есть чернила ложкой. Тео откинулся на спинку кресла. — Чернила недооценены. Этта повернулась к нему. — Мистер Теодор ошибается. Чернила плохо сочетаются с истощением. Комо пошло мистеру Теодору на пользу, и Этта не позволит потерять все усилия из-за списков, пустых чашек и плохих решений. Тео застыл. Гермиона медленно повернулась к нему. — Все усилия, — повторила она очень тихо. — Молчи. — Я ничего не сказала. — Ты вся сказала. Этта, не смутившись ни на секунду, продолжила: — Мистер Теодор стал лучше выглядеть. Мистер Теодор должен продолжать лучше выглядеть. Этта будет приносить мистеру Теодору яйца, мясо, рыбу, суп, горячие зерновые булочки, орехи и сырные вещи. Мистер Теодор будет становиться больше, а не снова превращаться в грустную тень с фамилией. Гермиона закрыла лицо рукой, но смех всё равно прорвался. Тео смотрел на Этту с потрясением человека, которого только что превратили в долгосрочный проект восстановления, и, кажется, ещё не решил, оскорблён он или тронут. Скорее всего, и то и другое, что делало выражение его лица особенно ценным. — Меня сейчас обсуждают как недоделанный фасад? — Мистер Теодор сам делает всё, чтобы выглядеть как недоделанный фасад, — сказала Этта. Живоглот спрыгнул с дивана и важно подошёл ближе, будто был полностью согласен с экспертной оценкой. — Прекрасно, — сказал Тео. — Кот поддержал комиссию. — Мистер Живоглот будет получать еду первым, — сообщила Этта. — Мистер Живоглот единственный в башне не притворяется занятым, когда голоден. — Он давно пытался занять руководящую должность, — сказала Гермиона. Тео посмотрел на кота, который уже тёрся о край стола с видом существа, полностью готового к власти. — Он к ней лучше подготовлен, чем мы. Через десять минут на столе стоял ужин: густой суп, горячие булочки с плотной зерновой корочкой, яйца, запечённая рыба, сыр, миска с орехами и маленькие творожные пирожки, от которых Тео сначала попытался отказаться взглядом, а потом всё равно взял один, потому что Этта смотрела на него как миниатюрная судьба. Гермиона села напротив него, впервые за день по-настоящему чувствуя запах еды. — Ешь, — сказала она. Тео медленно взял ложку, всё ещё держась за остатки достоинства, хотя горячий суп явно уже начал ломать его сопротивление. — Меня взяли под управление. — Да. — Согласия не спрашивали. — Ты бы отказался из принципа. — Конечно. — Вот видишь. Он посмотрел на неё поверх ложки, и в его лице внезапно появилась не язвительность, а что-то очень юное, почти растерянное. На секунду перед ней сидел не Нотт с фамилией, манерами и вечной сухостью, а мальчик, который слишком долго привыкал к мысли, что о нём могут позаботиться не потому, что он полезен. — Ты сама-то будешь? — спросил он неловко. Вопрос вышел почти грубо, слишком прямо для человека, который привык заворачивать заботу в яд. Гермиона взяла булочку, разломила её пальцами, почувствовала пар и запах тёплого зерна. — Буду. Тео кивнул, будто это был пункт отчёта, который наконец можно закрыть. Этта довольно посмотрела на них обоих, поставила миску Живоглота у дивана и исчезла, оставив после себя порядок, запах еды и ощущение, что башня только что получила сердце.

* * *

К пятнице Драко был раздражён. Не ярко, не театрально, не так, чтобы кто-то мог подойти и спросить, что случилось. Он был раздражён по-малфоевски: слишком ровная осанка, слишком спокойный голос, слишком точные движения, пальцы чуть дольше обычного задерживались на корешке книги, взгляд становился холоднее, если кто-то произносил слово "старосты" без необходимости. Блейз заметил это ещё за завтраком. К пятнице, то есть через два учебных дня после первого сентября, потому что первое сентября выпало на среду. Блейз счёл это личным подарком судьбы. Он сидел рядом с Драко за слизеринским столом, лениво намазывал масло на тост и наблюдал, как Драко в третий раз смотрит к Гриффиндору. Гермиона там успела сесть, открыть письмо, что-то сказать Джинни, подняться и уйти вместе с Ноттом до того, как Драко допил чай. После этого смотреть на Малфоя стало почти неприлично приятно. — Сегодня пятница, — сказал Блейз. Драко не сразу повернул голову. Сначала аккуратно поставил кубок, будто кубок тоже был частью дисциплины, которую он не собирался терять ради чужих комментариев. — Я умею читать календарь. — Просто уточняю. Ты выглядишь так, будто Грейнджер уехала на континент на три месяца, а не провела два дня в башне старост. Драко медленно перевёл на него взгляд. — Забини. — Нет, я восхищён. Ты построил женщине идеальное рабочее пространство и теперь страдаешь, что она им пользуется. Это редкая форма самосаботажа с хорошим вкусом. — Я не страдаю. — Конечно. Ты просто ешь тост с выражением мужчины, которому тост лично сообщил, что у Грейнджер патруль. Пэнси, сидевшая чуть дальше по слизеринскому столу, подняла глаза от тарелки и посмотрела на Драко с тем осторожным, почти болезненным вниманием, которое в последние дни прятала всё хуже. Но она ничего не сказала. Научилась. Драко отложил нож. — У неё много обязанностей. — И у тебя от этого прекрасное настроение. — У меня нормальное настроение. Блейз отпил чай, оглядел его с головы до плеч и фыркнул. — У озера по утрам примерно такое же. Холодное, зелёное и с перспективой утопить. Драко решил не отвечать. Это было почти ошибкой, потому что молчание только вдохновило Блейза. — Кстати, ты заметил, что к тебе снова начали липнуть? Драко скользнул взглядом по залу и тут же пожалел об этом. Две слизеринки на другом конце их стола слишком быстро отвели глаза. Девушка из Когтеврана, с которой он вчера обменялся тремя фразами о книге по древним рунам, вдруг снова смотрела в его сторону так, будто древние руны находились у него на лице. У гриффиндорского стола одна старшекурсница, которую он помнил только по чужим дуэлям и плохой осанке, смотрела на него с выражением "идеологически презираю, но объективно вижу". — Нет, — сказал Драко. — Какое удобное зрение. — Меня это не интересует. — Их это, кажется, не остановило. Драко взял кубок, но пить не стал. — Значит, у них проблемы с оценкой риска. Блейз улыбнулся краем губ. Он говорил легко, но не зло; скорее с тем удовольствием, с каким человек наблюдает редкое природное явление: Малфой раздражён, женщины вокруг заметили, что он снова стал живым, а Грейнджер недоступна из-за расписания. — О, риск как раз часть очарования. После войны ты стал, как бы это сказать... менее похож на привидение с фамильным кольцом и более похож на человека, который пережил ад, загорел, набрал плечи и снова вспомнил, что он Малфой. Драко посмотрел на него без выражения. — Забини, если ты сейчас сделаешь мне комплимент, я перестану делиться огневиски. Блейз мгновенно посерьёзнел. — Беру слова обратно. Выглядишь ужасно. Почти болезненно. Женщины, очевидно, просто тревожатся за твоё здоровье. — Лучше. — Я дорожу нашей дружбой и нелегальными поставками. Драко снова посмотрел туда, где Гермиона уже исчезла из Большого зала. Блейз заметил. Конечно, заметил. — Два дня, — сказал он с наслаждением. — Ты продержался два дня. — До чего? — До состояния "верните мне мою гриффиндорку, иначе я начну убивать расписание". Драко медленно встал. — У меня урок. — Да. Конечно. Образование. Последнее прибежище раздражённого Малфоя.

* * *

Астория Гринграсс подошла к нему после древних рун, когда коридор уже почти опустел. Драко увидел её заранее: тонкая фигура у окна, светлые волосы, аккуратная мантия, руки сцеплены перед собой чуть сильнее, чем требовалось. Она не была смешной. Не была наглой. Не была одной из тех, кто проверяет, можно ли теперь подойти к Малфою как к восстановленной драгоценности. Астория выглядела воспитанно, немного бледно и слишком молодо для того количества надежды, которое пыталась держать под контролем. — Драко, — сказала она. Он остановился. Блейз рядом тоже остановился, но на полшага дальше, уже внутренне заняв лучшее место в зрительном зале. — Астория. Она выпрямилась, явно собирая храбрость из тех запасов, которые в чистокровных семьях обычно называли приличием. Голос у неё был ровный, но пальцы всё ещё слишком крепко держали край рукава. — Ты собираешься в Хогсмид в субботу? Драко понял сразу. И Блейз понял сразу. Воздух в коридоре стал неприятно внимательным. — Пока не планировал, — ответил Драко ровно. Астория чуть кивнула, но не ушла. Щёки у неё едва заметно порозовели. — Если захочешь... можно было бы пройтись вместе. После обеда. Просто... если у тебя будет время. Драко не стал смотреть на Блейза. Это было бы ошибкой. Он ответил Астории так вежливо, как мог, и так окончательно, как было нужно: — У меня много дел в субботу. Надежда на её лице не разбилась громко. Просто потухла на полтона. Астория быстро собрала себя, как девочку учили собирать себя ещё до того, как разрешили хотеть. — Конечно. Я понимаю. Она сказала это почти хорошо. Почти без дрожи. Драко на секунду почувствовал неприятное уважение к тому, как аккуратно она убрала себя с линии удара, хотя он даже не ударил. — Спасибо за приглашение, — сказал он. Это было всё, что он мог дать, не делая из её смелости унижение. Астория кивнула и ушла по коридору, держа спину прямо. Блейз молчал целых семь секунд. Для него это было почти подвигом. — У неё даже не было шансов, — сказал он наконец. Драко пошёл дальше. — Нет. — Ты даже не сделал вид, что рассматриваешь вариант. — Зачем? — Из общественной вежливости. Из любви к драматургии. Ради моего развлечения, наконец. — Твоё развлечение не входит в мои обязанности. Блейз усмехнулся. — Пока нет. Но, учитывая, как школа любит списки Макгонагалл, всё возможно.

* * *

Вечером Слизеринская гостиная лежала под озером, зелёная и тёмная, с бликами воды на каменных стенах. После ужина там было шумно, но не слишком: кто-то спорил у камина, кто-то играл в карты, кто-то делал вид, что пишет эссе, хотя перо давно не двигалось. Драко и Блейз сидели в двух креслах у бокового стола. Между ними стояла бутылка огневиски, которую Блейз достал с видом человека, не задающего лишних вопросов к источникам цивилизации. Драко пил медленно. Блейз — с удовольствием. Оба делали вид, что это не способ пережить пятницу, а просто часть аристократической культуры. Блики озера двигались по лицу Драко, делали его то холоднее, то моложе. В такие моменты Блейз иногда вспоминал шестой курс и то, каким тонким, злым и почти прозрачным был Малфой под давлением чужого ужаса. Теперь он сидел в кресле иначе: плечи стали шире, лицо — спокойнее, взгляд — опаснее. Комо, еда, сон, солнце, Грейнджер, невозможная послевоенная роскошь быть живым — всё это не стерло войну, но вернуло телу Драко форму. И школа это заметила. Блейз тоже. — Выбор, надо признать, ещё и шикарный, — сказал он, возвращаясь к любимой теме вечера и лениво покачивая бокал. — Гринграсс, две старшие слизеринки, одна когтевранка с фетишем на древние руны, та гриффиндорка, которая смотрит так, будто хочет одновременно спорить с тобой о морали и потрогать твои скулы... Драко даже не повернулся сразу. Только провёл большим пальцем по краю бокала. — Забини. — Я просто фиксирую оживление рынка. Тогда Драко всё-таки поднял глаза, и в его лице появилось то сухое, высокомерное спокойствие, которое обычно означало: сейчас он скажет что-то настолько неприлично честное, что Блейз запомнит это надолго. — Ты же помнишь Грейнджер в купальнике. Блейз замолчал. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. — Допустим, некоторые сцены послевоенного восстановления нанесли мне неизгладимые зрительные впечатления. — Тогда ты понимаешь, почему здесь рядом нет ничего достойного моего внимания. На секунду между ними повисла тишина. Не неловкая. Смешная. Почти тёплая. Блейз посмотрел на него так, будто только что получил фразу, которую собирался хранить до конца года и доставать в самые неудобные моменты. — Сказать это с таким лицом в общей гостиной — смелая стратегия. — Я сказал это тебе. — Малфой, у тебя лицо мужчины, который готов внести это в школьный устав. Драко усмехнулся краем губ и сделал глоток. Блейз налил себе ещё немного, потом, подумав, подлил и ему. Драко не возразил, что тоже многое говорило о состоянии его терпения. — Ты её почти не видел, — сказал Блейз уже тише, когда ближайший шум за столом карт заглушил их разговор. Драко посмотрел в зелёный огонь камина. — Я видел. — Не так. Ответа не последовало. Блейз тоже умел молчать, когда хотел. Просто хотел редко. — Ты сам сделал ей место, — сказал он наконец. — Теперь это место работает. Неприятный побочный эффект хороших решений. Драко провёл большим пальцем по краю бокала. В памяти всплыла её комната: не полностью, кусками. Высота стола, которую он проверял дважды. Свет у зеркала, чтобы не бил в глаза. Гардеробная, потому что Грейнджер больше не была девочкой, способной жить из сундука. Морозники на покрывале. Карточка, написанная слишком коротко для того, что он хотел сказать. — Она должна была там дышать, — сказал он тихо. Блейз услышал. Не улыбнулся. — Дышит? Драко вспомнил её взгляд через Большой зал, изумруд у горла, спокойную прямую спину рядом с Ноттом и первокурсниками. — Да. Блейз кивнул, потом всё-таки не удержался, потому что оставаться серьёзным дольше трёх минут было против его природы. — Тогда перестань выглядеть так, будто башня украла у тебя жену. Драко повернул голову. Блейз поднял руки вместе с бокалом. — Слово грубое. Смысл точный. — У тебя сегодня слишком много слов. — Потому что у тебя сегодня слишком много лица. Драко снова усмехнулся, но взгляд всё равно ушёл к выходу из гостиной, будто у стены мог появиться ответ, письмо, шаги, что угодно. Блейз заметил и это. Конечно, заметил.

* * *

В башне тем временем снова пахло едой. Этта появилась без вызова не с ужином, а с точностью человека, который уже изучил их расписание лучше, чем они сами. На столе лежали отчёты, карта, письмо от старосты Пуффендуя, две заметки из больничного крыла и перо Тео, которое он держал в руке уже минуту, не опуская на пергамент. Рядом с ним стояла нетронутая чашка чая. Перед Гермионой лежала булочка, от которой она отломила только край и забыла о ней на середине фразы. Этта посмотрела сначала на чашку. Потом на булочку. Потом на Тео. Потом на Гермиону. Это было хуже любого директорского выговора. — Этта видит, что мисс Гермиона и мистер Теодор снова пытаются стать документами. Тео моргнул и наконец понял, что перо всё ещё в его руке. — Мы работали. — Документы тоже лежат на столе и ничего не едят, — ответила Этта. — Мистер Теодор не должен брать с них пример. Гермиона молча забрала у Тео перо. Он повернулся к ней слишком медленно, усталость сделала его возмущение мягче и поэтому заметнее. Он уже не был сухим Ноттом, который может держать любую комнату холодом; сейчас перед ней сидел выжатый подросток с аристократической осанкой, слишком тонкими запястьями и упрямством, которое нуждалось не в споре, а в том, чтобы кто-то выключил перед ним день. На этот раз Гермиона не стала устраивать битву вокруг супа. Просто подвинула к нему тарелку с тёплой едой, которую Этта уже поставила рядом: густой суп, нарезанное мясо, сыр, свежие булочки, орехи и маленький пирог с золотистой корочкой. Для Живоглота была отдельная миска, и он, единственный разумный обитатель башни, немедленно приступил к ужину. — Ешь, — сказала Гермиона. Тео посмотрел на тарелку, потом на неё. В этот момент он, кажется, уже понимал, что сопротивление не имеет будущего, но достоинство требовало хотя бы формального протокола. — Я живу под режимом. — Под заботой. — Ужасное слово. Его невозможно обжаловать. Гермиона села рядом, не напротив, как на заседании, а сбоку, почти плечом к плечу. Сама взяла булочку, разломила её и только тогда поняла, насколько голодна. Этта смотрела на них с выражением строгого удовлетворения. — Мисс Гермиона будет есть не меньше мистера Теодора, — сказала она. Гермиона уже открыла рот, но Этта подняла маленькую ладонь. — Мисс Гермиона сама позвала Этту помогать. Тео даже с ложкой в руке нашёл силы поднять бровь. — Опасная ошибка. — Молчи и ешь, — сказала Гермиона. — Вы обе используете одинаковые методы давления. — Значит, они эффективны. Он фыркнул, но суп ел. И булочку тоже. И кусок мяса, который Этта положила ему на тарелку с такой ловкостью, что он не успел возразить. Этта исчезла, когда убедилась, что оба действительно едят, а не просто держат ложки для вида. В башне стало тише. Камин потрескивал ровно, карта слабо мерцала на стене, Живоглот снова занял диван, вымывшись с оскорбительной неторопливостью существа, которое никогда не позволяло работе мешать пищеварению. Тео откинулся на спинку кресла и на несколько секунд закрыл глаза. Не спал. Просто перестал держать лицо. Гермиона посмотрела на него и вдруг очень ясно увидела, как быстро он выучился быть нужным. Слишком быстро. Как будто стоило дать ему список, карту и разрушенную школу, и он тут же собрал себя в инструмент: тонкий, острый, полезный, удобный для чужой катастрофы. Это было слишком знакомо, чтобы позволить ему продолжать. Она потянулась к расписанию и медленно сняла с карты два листа. — Что ты делаешь? — спросил он, не открывая глаз. — Забираю у тебя завтрашний утренний обход второго этажа. Глаза открылись сразу. — Нет. — Да. — Грейнджер. — Ты за два дня закрыл четыре дополнительных участка, потому что старосты факультетов не успевали. Завтра утром ты спишь на час дольше. — Это нерационально. — Это и есть рационально. Из выжатого Нотта получается плохой главный староста. Он посмотрел на неё долго, с раздражением, которое начало сдавать уже на середине. — Ты тоже не железная. — Знаю. — Сомневаюсь. — Завтра ранний патруль возьмут Джинни и Блейз. Тео прищурился. — Уизли и Забини? — Да. — Разумеется. — Тео. — Я ничего не сказал. — Ты сказал лицом. — Моё лицо имеет право на независимую политическую позицию. Гермиона сложила листы в новую стопку и помолчала. Ей не хотелось превращать это в шутку полностью, потому что решение было не только о расписании. Она видела Джинни и Блейза в коридорах, за завтраком, у карет, после патрулей; видела, как они старались не задерживать взгляд слишком долго, потому что школа смотрела, факультеты смотрели, война ещё стояла между людьми как тяжёлая мебель посреди комнаты. Но они работали над одним делом. Они были свои. И если в этом новом Хогвартсе можно было дать двум людям законный повод идти рядом в шесть утра, Гермиона собиралась это сделать. — Они оба свободны, — сказала она наконец. — И они оба хорошо видят то, что другие пропускают. Джинни знает гриффиндорцев. Блейз знает, где люди врут лицом. Это полезно. Тео смотрел на неё слишком внимательно. — Ты сейчас говоришь как главный староста или как человек, который решил выдать им кусок утра? — И то, и другое. Он помолчал. Потом кивнул, почти незаметно. — Ладно. — Что? — Я сказал "ладно". Не заставляй меня повторять, момент потеряет достоинство. Гермиона улыбнулась. — Значит, ты спишь. — На час. — На два. — Грейнджер. — На полтора. — Ты торгуешься как Нотт. — Учусь у худших. Он взял булочку из корзины, разломил её и половину положил ей на край тарелки. — Тогда ты тоже ешь. Она посмотрела на булочку, потом на него. В каминном свете его лицо казалось моложе, мягче, чем днём; всё ещё Тео, всё ещё с острым подбородком, сухим взглядом и готовностью спорить с гобеленом, если тот неправильно висит, но под этим уже проступало что-то тёплое. Не большое признание. Не резкая перемена. Просто человек, который оставляет тебе половину булочки и делает вид, что это не нежность. — Это забота? — спросила она. Тео нахмурился, но на этот раз не стал совсем прятаться. — Это... чтобы ты не стала такой же невыносимой, как я. — Поздно. — Да, я тоже об этом подумал. Она взяла булочку. И не испортила момент словами.

* * *

Блейз вышел из Слизеринской гостиной ближе к полуночи с видом человека, который всего лишь шёл за книгой, но на самом деле был готов к тому, что судьба поджидает его в коридоре. Судьба действительно поджидала. В лице Гермионы Грейнджер. Она стояла у поворота, ведущего к библиотечному коридору, в тёмной мантии, с собранными волосами, усталыми глазами и выражением, которое Блейз уже видел у людей, решивших нарушить правила так аккуратно, что сами правила потом будут благодарны за стиль. Он остановился. На лице у него медленно появилось удовольствие. — Грейнджер. В это время суток приличные главные старосты либо пишут отчёты, либо делают вид, что спят. — А неприличные? — Судя по твоему лицу, планируют межфакультетскую операцию. Гермиона скрестила руки на груди, но уголок губ дрогнул. Усталость сидела в плечах, под глазами, в тяжести волос, но под ней уже горело другое: не рабочая злость, не тревога, не ответственность. Намерение. — Мне нужен пароль от гостиной Слизерина. Блейз молчал ровно столько, чтобы удовольствие успело стать видимым. — К библиотечному запретному шкафу, тайному винному запасу Нотта или всё-таки к Малфою? — К гостиной Слизерина, Забини. И мне нужно, чтобы ты провёл меня. Блейз медленно улыбнулся. В коридоре было прохладно, факелы потрескивали где-то дальше, а он уже выглядел так, будто ему только что подарили лучшее развлечение учебной недели. — Куда именно? У нас много дверей, Грейнджер. Было бы неловко, если бы ты отомстила не тому человеку. — Вот поэтому мне и нужен ты. — Какая трогательная вера в мою навигацию по спальням Слизерина. — Блейз. Он прислонился плечом к стене, но голос понизил. В нём всё ещё была насмешка, но под ней уже работала точная логистика. — Уточню из академической осторожности: Малфой знает? — Нет. Блейз почти просиял. — Какое прекрасное слово. — Завтра. В шесть утра. Ты ждёшь меня у входа в гостиную, проводишь к его спальне и уходишь на патруль с Джинни. — А, — сказал Блейз, и теперь в его улыбке стало ещё больше смысла. — Так это ты поставила нас с Уизли на ранний патруль. — Вы оба хорошо работаете утром. — Грейнджер. — И вам нужно больше времени вместе. Блейз на секунду замолчал. Всего на секунду, но Гермиона заметила. У него дрогнуло что-то в лице — не смущение, нет, Забини был слишком хорошо воспитан для открытого смущения, — скорее внезапная тёплая благодарность, которую он тут же спрятал за привычной усмешкой. — Ты опасная женщина. — Я главный староста. — Вот именно. Это и пугает. Ты сейчас организовала преступление, свидание и отдых Нотта одним расписанием. — Это называется эффективное распределение ресурсов. — Нет, Грейнджер, это называется власть. Мне нравится. Гермиона чуть наклонила голову. — Ты будешь в шесть? — Я буду в пять пятьдесят пять. Вдруг ты решишь, что пунктуальность — единственное, что отделяет месть от хаоса. — Умный выбор. — Я дорожу жизнью. Особенно потому, что Малфой, вероятно, захочет её забрать, когда узнает о моём участии. — Скажешь, что действовал в интересах межфакультетского мира. — Скажу, что ты угрожала мне расписанием. — Тоже сработает. Блейз наклонился ближе и тихо произнёс пароль. Гермиона запомнила с первого раза, но Блейз, конечно, заметил, как она беззвучно повторила его губами. — У него, кстати, очень много дел в субботу, — сказал он, когда она уже почти отступила. — Правда? — Так он сказал Астории Гринграсс. Гермиона медленно подняла бровь. Блейз явно был счастлив, что дожил до этого выражения на её лице. — Она пригласила его в Хогсмид. Очень воспитанно. Очень аккуратно. Почти жалко. — И? — И у Малфоя очень много дел. Гермиона отвела взгляд в сторону окна, где ночь прижималась к стеклу, а отражение показывало её усталую, растрёпанную, опасно спокойную. — Теперь будут. Блейз тихо рассмеялся. — Грейнджер, иногда я понимаю, почему он выглядит так, будто все остальные варианты — просто шум. Она посмотрела на него. — Что он сказал? — Я не уверен, что должен пересказывать. — Блейз. — Он напомнил мне тебя в купальнике и сообщил, что здесь рядом нет ничего достойного его внимания. Гермиона застыла. На лице стало жарко так быстро, что она почти разозлилась на собственную кожу. Блейз наслаждался каждой секундой. — Передай ему, — сказала она наконец, слишком спокойно, чтобы это было безопасно, — что за такие формулировки тоже можно мстить. — Я бы передал, но тогда утро потеряет элемент внезапности. — Умный выбор. — Я дорожу искусством. Он отступил на шаг, потом всё-таки добавил уже мягче: — Он правда бесится, что тебя нет рядом. Гермиона опустила глаза. Внутри что-то дрогнуло: усталость, нежность, желание, раздражение от этих двух дней, в которых она видела Драко через зал, в коридорах, на расстоянии чужих дел и директорских списков. Он сделал ей место, а школа тут же наполнила это место обязанностями. И теперь между ними стояла не война, не страх, не тайна, а расписание, что почему-то раздражало почти сильнее. — Я знаю, — сказала она. — Тогда суббота будет полезна для всех участников образовательного процесса. — Доброй ночи, Забини. — Доброй ночи, Грейнджер. И, ради моей будущей безопасности, постарайся, чтобы он утром был слишком занят, чтобы сразу меня убить. Гермиона впервые за весь день улыбнулась так, что Блейз довольно кивнул, будто подтвердил правильность собственного вмешательства в историю.

* * *

Когда Гермиона вернулась в башню, Тео уже ушёл в свою комнату, но на общем столе стояла свежая чашка чая. Рядом лежала половина булочки. Без записки. Без объяснений. Просто чай и половина булочки, оставленные человеком, который до сих пор называл заботу распределением ресурсов. Гермиона остановилась возле стола и вдруг почувствовала, как день собирается в ней не усталостью, а чем-то почти тёплым. Башня была тихой. Карта на стене мерцала слабо, камин дышал красным, Живоглот спал на диване, Этта где-то успела убрать пустые тарелки, а за дверью комнаты Гермионы ждали цветы, большая кровать и записка Драко. Она взяла чай, булочку и пошла к себе. Морозники всё ещё не вяли. Ваза стояла у тумбочки, тёмная, строгая, почти торжественная, и Гермиона вдруг подумала, что Этта сделала с букетом ровно то же, что со всей башней: не изменила смысл, просто дала ему правильное место. Гермиона поставила чашку на тумбочку, рядом с кремовой карточкой, и сняла мантию медленно, чувствуя, как ткань уходит с плеч вместе с частью дня. Потом села на край кровати, разломила булочку, съела кусок и поймала себя на том, что улыбается. Не устало. Опасно. В шесть утра Блейз будет ждать её у входа в гостиную Слизерина. В шесть утра Джинни получит напарника на патруль и, возможно, сделает вид, что не понимает, почему Гермиона поставила именно его. В шесть утра Тео будет спать на полтора часа дольше и, если попытается потом жаловаться, получит от Этты вторую порцию супа. Гермиона провела пальцами по записке Драко. Комо вспыхнуло в памяти горячим, почти злым фрагментом: его медленность, его руки, его спокойный голос, его удовольствие от её нетерпения. Тогда она сказала, что отомстит. Теперь у неё был пароль от Слизерина, проводник к нужной спальне, благословение Блейза в форме преступного молчания и целая ночь, чтобы не передумать. Она не собиралась. В шесть утра Слизерин ещё будет спать. Драко Малфой — тоже. Гермиона собиралась исправить только второе.