Наследники Пепла

К пяти тридцати башня ещё спала, и в этой сонной тишине каждый звук казался слишком личным: внизу потрескивал зачарованный камин, камень за стенами лениво отдавал накопленный за ночь холод, за дверью комнаты Тео стояла такая глубокая неподвижность, что Гермиона впервые за неделю почти поверила — Нотт действительно спит, а не лежит с открытыми глазами, составляя в уме очередной список вещей, которые можно ненавидеть с пользой для дела. Живоглот сидел на кресле у окна и смотрел на неё с выражением существа, которое видело слишком многое, понимало ещё больше и собиралось хранить молчание ровно до того момента, пока молчание не станет выгоднее нарушить. Гермиона стояла перед гардеробом в белье, с палочкой в руке и лицом человека, которому поручили не выбор одежды, а судьбу международного магического конфликта. На кровати уже лежали три платья, две юбки, одна блузка, отвергнутая почти с личной обидой, и мантия главной старосты, на которую Гермиона смотрела с особенным недоверием. — Нет, — сказала она мантии. Мантия, будучи вещью школьной и безответной, не возразила. Всё должно было быть просто: она идёт в Слизерин в шесть утра, Блейз проводит её к нужной двери, Драко ещё спит, а она наконец мстит ему за Комо, за два дня его раздражающе красивого отсутствия, за фразу про купальник, которую Забини, конечно же, пересказал слишком выразительно, и за то, что Драко Малфой умудрялся смотреть на неё через Большой зал так, будто именно школьное расписание лично украло у него жену. Простым оставался только план. Гардероб оказался сложнее. Что, блять, надевают на тайную месть в Слизерине? Школьная мантия была невозможна. В ней можно было спасать первокурсников, спорить с портретами, писать Макгонагалл аккуратные записки и выглядеть как мисс Грейнджер, отчёт по третьему этажу готов, но входить в спальню Драко Малфоя с намерением лишить его самообладания в этом было бы преступлением против самой идеи мести. Белая рубашка тоже не подошла: Гермиона приложила её к себе, посмотрела в зеркало и сразу бросила на кресло, потому что от неё пахло библиотекой, чернилами, дневной честностью и человеком, который через час должен сесть за расписание. Одно тёмное платье оказалось красивым, но мягким, второе — слишком очевидным, третье — настолько коротким, что даже та часть Гермионы, которая последние две минуты смотрела на собственные ноги в чулках и думала, что Драко Малфой, возможно, заслужил сердечный приступ, признала: нет, это уже не месть, это объявление войны без дипломатической подготовки. Она выдохнула, упёрлась ладонями в край гардероба и закрыла глаза. Ей нужно было так, чтобы снаружи держался контроль, чтобы любой портрет, любой сонный слизеринец, любой случайный взгляд видел главную старосту — собранную, тёмную, строгую, — и чтобы Драко, когда поймёт, что скрыто под этой строгостью, потерял способность думать о расписании, башне и своём проклятом самообладании. Гермиона открыла глаза. В глубине гардеробной висело чёрное бархатное платье-пиджак. Она смотрела на него несколько секунд, и улыбка сама тронула губы. — Вот ты. Изумрудное бельё она выбрала без сомнений. Тёмное, глубокое, почти винное в утреннем полумраке, оно вспыхивало зелёным, едва свет касался кружева. Бюстгальтер лёг по коже плотно и красиво, без попытки быть невинным. Пояс сел на талию так, будто был придуман не для того, чтобы держать чулки, а чтобы удерживать чужой взгляд. Чулки скользнули по ногам прохладно, медленно, с той чувственностью, от которой человек ещё может передумать и пойти писать отчёты, но уже вряд ли захочет. В зеркале стояла женщина с тёплой итальянской тенью на коже, пепельными прядями у лица, изумрудным кулоном между ключицами и тонкими следами пепла на руке, и Гермиона вдруг почувствовала это не как маску, не как наряд, не как роль, которую нужно выдержать до первого взгляда Драко, а как собственное тело, наконец переставшее просить разрешения существовать. Она не собиралась притворяться прежней Гермионой. Сегодня — точно нет. Чёрное бархатное платье-пиджак село по фигуре плотно, почти безжалостно: строгая линия плеч, длинные рукава, тяжёлые пуговицы, глубокие лацканы, открывающие ключицы и опасный провал декольте. В нём было что-то от старого чистокровного приёма, от закрытого дома, где умели улыбаться за ужином и заключать сделки на крови. При вдохе под бархатом мелькал изумруд, и платье, всеми силами изображавшее приличие, проигрывало собственному крою. Подол скрывал пояс и резинки чулок при ходьбе, но каждое движение оставляло обещание; строгость здесь работала как способ сделать неприличие дороже. Гермиона застегнула не все пуговицы — ровно столько, чтобы изумруд оставался обещанием, а не демонстрацией. Контроль пока принадлежал ей. Тёмно-вишнёвый блеск лёг на губы как след раздавленной ягоды и вина, тушь сделала взгляд глубже, и больше ничего не понадобилось: она не собиралась выглядеть нарисованной, она собиралась выглядеть так, будто проснулась красивой, опасной и очень недовольной тем, что Драко Малфой всё ещё спит без неё. Волосы она оставила распущенными. Кудри упали на плечи тёмной массой, пепельные пряди зацепили свет у лица, тяжёлые чёрные ботинки зашнуровались крепко и бесшумно. Каблуки объявили бы войну. Эти ботинки скрывали её. Мантия главной старосты всё ещё лежала на кровати. Гермиона накинула её уже у двери и не застегнула: сейчас прятаться означало бы испортить весь замысел. Живоглот посмотрел на неё, потом на дверь, потом снова на неё. — Ни слова, — сказала Гермиона. Кот моргнул так, будто слова были ниже его положения. Она вышла.

* * *

Хогвартс в это время был почти честным. Дневной шум ещё не поднялся, камень лежал серым и холодным под предутренним светом, факелы горели низко, портреты спали, сопели, бормотали что-то в рамах, а где-то далеко лестница лениво сменила направление, словно даже ей было лень вмешиваться в чужие утренние преступления. Гермиона шла тихо. Тяжёлые ботинки не стучали по камню, мантия двигалась вокруг неё тёмной складкой, иногда распахиваясь и показывая чёрный бархат, строгую линию плеч, открытую кожу у ключиц, глубину декольте, где при шаге мог мелькнуть изумруд. Издалека она ещё могла сойти за главную старосту на раннем обходе; вблизи она выглядела как причина, по которой Драко Малфой сегодня не должен был просыпаться один. К пяти пятидесяти пяти Блейз Забини ждал у входа в гостиную Слизерина. Разумеется. Он стоял у стены с видом человека, который ценит пунктуальность, интригу и собственную будущую смерть примерно одинаково. Мантия на нём была наброшена небрежно, волосы лежали слишком хорошо для такого времени суток, а в лице уже жило то раздражающе довольное выражение, с которым Блейз обычно наблюдал чужие катастрофы, если сам помогал им случиться. Когда Гермиона вышла из полутёмного коридора, он открыл рот, явно собираясь сказать что-нибудь насмешливое, но не сказал, и это было почти лестно. Его взгляд скользнул по её распущенным волосам, по тёмно-вишнёвым губам, по открытой мантии, под которой чёрный бархат собирал фигуру в строгую, почти властную линию, потом ниже — к тяжёлым тихим ботинкам, — и снова к лицу. Блейз выдохнул. — Грейнджер. — Забини. — Я должен уточнить, — сказал он тем тоном, где насмешка уже уступала место уважению к масштабу операции. — Ты идёшь на тайный утренний обход или на публичное уничтожение Малфоя? Гермиона поправила край мантии, не застёгивая её. — Это зависит от того, насколько быстро ты проведёшь меня к правильной двери. Блейз оглядел её ещё раз — быстро, точно, без липкости, но с выражением человека, который уже представляет лицо Драко в момент катастрофы. — Великолепно. — Что? — Я видел многое. Дуэли, политические провалы, чистокровные помолвки, которые выглядели как медленная смерть. Но чтобы человек в шесть утра так основательно подошёл к убийству чужого самообладания... Он чуть склонил голову. — Уважаю подготовку. Гермиона удержала лицо почти серьёзным. — Я главная староста. Подготовка входит в обязанности. — Сегодня это звучит особенно незаконно. Она шагнула ближе. — Пароль. — Малфой не переживёт. — Переживёт. — Физически — возможно. — Блейз. — Да, да. Искусство не любит задержек. Он произнёс пароль почти лениво. Камень перед ними дрогнул, контур входа проступил в стене тёмной линией, будто замок нехотя признавал, что в шесть утра тоже случаются решения сомнительной моральной чистоты, и проход открылся бесшумно. Блейз сделал шаг первым, потом оглянулся и чуть склонил голову. — После вас, мисс Грейнджер. Всё-таки это ваше преступление. Гермиона вошла. Слизеринская гостиная встретила её зелёным полумраком. Утром она выглядела иначе, чем Гермиона представляла себе все эти годы: стены двигались от бликов озера, серебро на гербах тускло мерцало, камин дышал последним красным светом, кожаные кресла стояли пустыми и холодными. На низком столике кто-то забыл раскрытую книгу, рядом с ней — пустой бокал и сложенный шарф; один зелёный плед сполз с подлокотника на ковёр, как след чужого позднего разговора. Гермиона замедлила шаг, впервые увидев это место не через войну, не через чужие рассказы, не через слово Слизерин, сказанное как обвинение. Здесь тоже спали плохо, оставляли книги раскрытыми, забывали бокалы, грелись у камина после кошмаров и утром учились делать вид, что ночь ничего не значила. Блейз шёл рядом почти бесшумно. На своей территории он двигался свободнее, мягче, с ленивой уверенностью человека, который знает, какой камень скрипнет, какая ступень выдаст шаг, какой портрет лучше не будить. — Не похоже на логово чудовищ? — спросил он. Гермиона бросила на него взгляд. Он сказал это легко, но слишком точно. — Похоже на место, где люди тоже устали. Блейз улыбнулся уже без насмешки. — Опасная привычка, Грейнджер. — Какая? — Видеть людей там, где удобнее видеть факультет. Она ничего не ответила. Они прошли мимо камина, мимо длинного дивана, мимо стола, за которым вчера, возможно, сидели Драко и Блейз с огневиски; в воздухе держался слабый тёплый след алкоголя, старой кожи, дорогих чернил и озёрной сырости. У лестницы к спальням Блейз остановился. — Дальше тише. Третья дверь слева. Точно его. — Ты уверен? — Грейнджер, если ты сейчас войдёшь не к тому человеку, это станет лучшей и последней историей моей жизни. — Забини. — Я серьёзно. Во второй спит человек, которому судьба не обязана дарить такое утро. Коридор со спальнями был уже, темнее и тише гостиной. Здесь Слизерин окончательно переставал быть факультетом и становился чужим утром: закрытые двери, приглушённое дыхание за стенами, слабый запах сна, камня и озера. Блейз остановился у третьей двери слева, и всё её тщательно собранное утро на секунду стало настоящим: бархат под мантией, изумрудное кружево, тёмный блеск на губах, холодный кулон у ключиц, собственное сердце, ударившее чуть ниже горла. Блейз заметил и это, но впервые за всё утро не стал смеяться. — Он хотел тебя видеть все эти два дня так сильно, что стал почти невыносим. А Малфой, надо признать, начал с очень высокого уровня. Гермиона выдохнула через нос, почти улыбнулась. — Спасибо. — Не благодари. Я ещё не выжил. Блейз отступил на шаг, потом задержался, будто вспомнил ещё один важный пункт в инструкции по выживанию. — Полагаю, мне лучше не возвращаться в комнату в первую половину дня? — Забини. — Я не уточняю причин. Я демонстрирую редкий такт. — Это на тебя не похоже. — Поэтому ценность момента возрастает. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой спал Драко, потом снова на Гермиону: на распахнутую мантию, чёрный бархат, тёмные губы, тяжёлые ботинки и это спокойное, опасное выражение лица. — До обеда комната ваша. — Ты слишком быстро сделал вывод. — Грейнджер, я видел Малфоя в последние два дня. Я вижу тебя сейчас. Мне не нужен полный текст пьесы, чтобы понять финал первого акта. Она всё-таки улыбнулась. — Если Малфой спросит, я действовал под принуждением, — сказал Блейз, уже разворачиваясь. — Расписанием? Блейз посмотрел на неё с лёгким укором. — Грейнджер, после этого платья даже расписание звучит слабым оправданием. И ушёл. Гермиона осталась у двери одна.

* * *

Она вошла и закрыла дверь за собой так тихо, что даже замок, казалось, не сразу понял, что его потревожили. Потом подняла палочку, и короткое движение запястья прошло по воздуху как подпись под документом, в котором всё уже решено. По дереву двери скользнула тёмная рябь, замочная скважина на секунду потемнела, металлическая ручка мягко дрогнула, а комната будто втянула воздух и стала глубже: звук не выйдет наружу, снаружи никто не войдёт, открыть сможет только та, кто наложила чары. Гермиона опустила палочку и положила мантию на кровать Блейза почти из принципа. Сторона Забини была убрана с демонстративной безупречностью: подушка ровная, одеяло натянуто, на стуле ни рубашки, ни жилета, ни даже случайно забытого шарфа. Он не просто ушёл, он вывел себя из комнаты с элегантностью человека, который заранее отказался быть свидетелем и всё равно собирался потом требовать подробностей взглядом. Чёрный бархат больше не был прикрыт. Холод комнаты коснулся открытых ключиц, скользнул по глубокому вырезу, по коже, где изумрудная тень кружева пряталась под строгими лацканами, по ногам, где чулки исчезали под краем платья. В тёмном стекле окна она на секунду увидела себя: распущенные волосы, пепельные пряди, губы цвета тёмной вишни, итальянский загар, тяжёлые ботинки и лицо женщины, которая в шесть утра пришла в Слизерин без намерения просить, объяснять и отчитываться. Потом она посмотрела на Драко. Он спал, и это оказалось почти несправедливо. Драко лежал на спине, чуть повернув голову к подушке. Волосы растрепались так, как она любила больше всего: без привычной малфоевской линии, мягко сбитые с виска, упавшие на лоб, живые от сна. Эта небрежность делала его не красивее даже — желаннее. До злости желаннее. Одеяло сползло ниже груди, открывая плечи, ключицы, живот, кожу, по которой двигался зелёный подводный свет. Пахло кедром, дорогим мылом, чистым бельём, пергаментом и слабым следом огневиски — вчерашним вечером, Блейзом, разговором, в котором Драко, вероятно, снова слишком хорошо формулировал. Комо вернул ему тело. Гермиона помнила его худым, серым, почти прозрачным от страха, виски, чужих приказов и собственной ненависти, помнила острые кости под кожей, усталость в глазах, чёрное озеро под льдом, а теперь перед ней лежал мужчина, который всё ещё носил в себе войну, но уже не отдавал ей всё тело целиком. Плечи стали шире, руки — сильнее, в теле появилась тяжесть сна, здоровья, жизни. Он был живой. До невозможности живой. Гермиона прикусила губу и улыбнулась как самый настоящий демон-искуситель, только Драко спал, и искушать ей оставалось себя: свою выдержку, собственное проклятое желание броситься к нему сразу, разбудить не словами, не касанием к плечу, а всем телом, всем утренним замыслом, всем голодом, который она таскала в себе эти два дня через Большой зал и расписания. Она задержалась у кровати, позволяя себе смотреть. Потом он откроет глаза, посмотрит на неё своей ленивой, острой, слишком уверенной улыбкой и снова станет тем Драко Малфоем, которому невозможно сказать нет. Знал ли он это? Гермиона всё ещё не была уверена, но впервые за три года у них появилось время узнать всё. Она подошла ближе. Ботинки не издали ни звука. У самого края кровати Гермиона склонила голову и провела ногтями по его груди — едва касаясь, чтобы не разбудить сразу, а только проверить, как далеко хватит её собственной выдержки. Кожа под пальцами была тёплой, настоящей. Драко во сне глубже вдохнул и потянулся; одеяло сползло ещё ниже, руки, и без того лежавшие близко к изголовью, вытянулись выше, пальцы почти коснулись тёмного дерева. Гермиона подняла бровь. Конечно, Малфой. Даже не проснувшись, он умудрился облегчить ей работу. — Сам виноват, — прошептала она. Он не проснулся. Только дыхание чуть изменилось, а пальцы у изголовья дрогнули. Гермиона больше не выдержала. Одним движением она направила палочку на его запястья, и чары легли мягко: воздух вокруг его рук стал плотнее, тише, послушнее её воле. Пока он не двигался, он почти ничего не чувствовал; стоило бы резко опустить руки — изголовье удержало бы его спокойно, надёжно, безжалостно нежно. Драко во сне не отозвался тревогой, только выдохнул ниже, глубже, будто тело узнало её магию раньше сознания. Гермиона обошла кровать, села сбоку и опустила ладонь ему на живот. Драко не проснулся, дыхание стало глубже, а её пальцы двинулись ниже — по тёплой коже, по напряжённым мышцам, по тому месту, где одеяло ещё скрывало его от неё. Она могла оставить это мягким пробуждением: поцелуями в шею, игрой на границе сна, лаской, которая входит в утро постепенно. Но сегодня она пришла мстить. Гермиона чуть сдвинула одеяло вниз. Драко шумно выдохнул во сне. — Малфою жарко? — прошептала она, улыбаясь темнее. — Сейчас станет хуже. Она наклонилась и поцеловала его живот — сначала выше, просто касаясь губами кожи, потом ниже, дольше. Её ногти прошли по его груди, и Драко снова глубоко вдохнул, уже с тем хриплым, сорванным оттенком, который заставил Гермиону зажмуриться. Она рассчитывала на власть. Получила его звук. И этот звук прошёл по ней не слабее прикосновения. Она стала смелее не от лёгкости. Пальцы дрожали едва заметно, и Гермиона почти рассердилась на себя за это. Она пришла сюда демоном-искусителем, в чёрном бархате, с изумрудом под пуговицами, с Блейзом Забини в качестве проводника и Слизерином, оставшимся за закрытой дверью, а теперь её собственное тело реагировало на каждый его вдох так, будто это Драко держал её у изголовья. Он всё ещё не открыл глаза. То ли сон держал его крепче, чем она думала, то ли Драко Малфой был достаточно упрям, чтобы не просыпаться из самого лучшего сна в своей жизни. Гермиона сдвинула ткань его белья ниже — аккуратно, следя за каждым движением его лица. Его тело отозвалось сразу, честно, резко для человека, который ещё пытался притворяться спящим. Гермиона провела ладонью по нему. Драко застонал — низко, глухо, с закрытыми глазами, — и её дыхание сбилось от этого звука. Она опустилась ниже и коснулась его губами. На этот раз Драко дёрнул руками. Чары у изголовья удержали мягко, без боли, но достаточно надёжно, чтобы он не смог сразу схватить её, притянуть, перевернуть под себя и разрушить выбранный ею темп. Гермиона подняла глаза на его лицо. Он ещё не смотрел на неё, только дышал уже совсем иначе — быстрее, тяжелее, будто каждая секунда между сном и явью становилась для него пыткой. Она взяла его глубже, помогая себе рукой, задавая ритм сама. Не быстро. Не жадно. Точно. Так, чтобы он чувствовал каждое движение. Так, чтобы проснулся не от страха и не от резкости, а от удовольствия, которое больше невозможно было принять за сон. Драко открыл глаза. Сначала взгляд был тёмным и расфокусированным, потом он увидел её: распущенные волосы, тёмно-вишнёвые губы, чёрный бархат, глубокое декольте, изумрудную тень кружева, её руку на нём, её рот. Сон исчез мгновенно. — Грейнджер, — хрипло сказал он, и это прозвучало не вопросом, а почти стоном. Она не ответила. Только продолжила — медленнее, чем ему хотелось, и именно поэтому жестоко. Драко снова дёрнул руками, понял, что запястья удержаны у изголовья, и на его лице мелькнуло такое понимание, что Гермиона едва не улыбнулась прямо на его коже. Он мог снять чары, она знала, что мог, он тоже знал, что она знает, но не снял. Только откинул голову назад, сжал пальцы и выдохнул сквозь зубы: — Так ты решила отомстить. Гермиона подняла на него глаза и провела языком там, где его тело было самым чувствительным. Драко сорвался на звук, слишком громкий для сонного человека и слишком честный для Малфоя. — Я предупреждала, — сказала она. Он попытался усмехнуться, но не смог. Гермиона снова опустилась к нему, и все его красивые, ядовитые, идеально выстроенные фразы закончились там же, где началось её утро: под её губами. Драко откинул голову назад. Гермиона видела, как натянулась шея, как дрогнула линия челюсти, как пальцы у изголовья сжались до белых костяшек. Он пытался удержать дыхание, потому что Малфой даже в таком положении нашёл бы повод сохранить остатки достоинства, и она не дала: двигалась медленно, почти ласково, одной рукой держа его, другой скользя по животу, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы. Она брала его неглубоко, останавливалась там, где ему было мучительно мало, потом отстранялась, проводила языком по головке и смотрела на его лицо снизу вверх. Драко выругался сквозь зубы — тихо, сорванно, слишком красиво для ругательства. Гермиона снова взяла его в рот глубже. Он дёрнулся всем телом, но чары удержали руки у изголовья, а Гермиона свободной ладонью прижала его бедро к матрасу; не силой, а напоминанием. Сегодня его задача — выдержать. Драко посмотрел на неё. Это было почти ошибкой. Гермиона знала, как выглядит сейчас: чёрный бархат, распущенные волосы, тёмно-вишнёвые губы, уже переставшие быть безупречными, изумрудное кружево, мелькающее в глубоком декольте при каждом движении. Скулы заострились от сосредоточенности, взгляд стал тёмным и спокойным для того, что она делала. Драко смотрел так, будто пытался запомнить и одновременно не умереть. Гермиона замедлилась. Он застонал от разочарования почти беззвучно. — Грейнджер. Она провела языком по самой чувствительной точке и услышала, как его голос сломался на вдохе. — Гермиона. Её имя в его голосе почти уничтожило весь её темп. Желание вспыхнуло острее: ей самой хотелось ускориться, услышать, как он окончательно сорвётся, почувствовать, как контроль уходит из него уже не по миллиметру, а сразу, весь. Она заставила себя удержаться и подняла глаза. Драко смотрел на неё без насмешки и дневной брони. Сон окончательно ушёл, оставив жар, тяжёлое дыхание и злую беспомощность человека, который мог бы разрушить её чары, если бы действительно захотел. Он не хотел, и это сводило её с ума сильнее, чем его стоны. Он оставался там, где она его поймала: руки у изголовья, грудь напряжена, волосы растрёпаны, глаза темнеют с каждым её движением. Драко Малфой, который мог перехватить любую ситуацию, сейчас позволял ей мучить себя медленно, красиво, безжалостно — и ненавидел это ровно настолько, насколько хотел. — Если ты сейчас остановишься, — сказал он хрипло, — я убью Забини. Она выпустила его настолько, чтобы ответить: — Это предупреждение? — Это план. Гермиона улыбнулась и опустилась снова, глубоко, так, что Драко сорвался на стон, который чары на двери удержали лучше любой стены. Голос ударил в камень комнаты, в зелёный полумрак, в её грудь, в живот, ниже, туда, где всё в ней уже горело от его реакции. Она почувствовала, как он близко: по дыханию, по напряжению мышц, по тому, как сжались его пальцы у изголовья, как живот стал твёрдым под её ладонью, как бедро дрогнуло под её рукой. Можно было закончить быстро. Гермиона замедлилась. Драко издал звук, больше похожий на злость, чем на просьбу. — Гермиона. Её имя прозвучало так, будто он удерживался на краю обрыва и ненавидел её за то, что она не даёт упасть. Она подняла на него глаза и улыбнулась. Драко понял. — Не смей. Она смела. Отступила ещё немного, снова провела языком по нему — почти лениво, как будто у них было всё утро, весь день, вся жизнь и ни одного расписания за дверью, — потом поцеловала его там, медленно, почти нежно, до неприличия нежно для человека, который только что угрожал Забини убийством. Драко закрыл глаза и рассмеялся одним коротким, сорванным выдохом; смех тут же сломался стоном. — Ты невозможна. Гермиона поднялась выше, опираясь ладонью о матрас рядом с его бедром. Голос у неё оказался ниже, чем она ожидала. — Я? Драко открыл глаза. В полумраке они казались почти чёрными. — Ты. — А кто два дня смотрел на меня через зал так, будто собирался сжечь расписание школы? — Я собирался. — Кто сказал Забини про купальник? — Это была частная беседа. — С Забини частных бесед не бывает. — Теперь я понял. Гермиона наклонилась и снова коснулась губами его живота, выше, уже почти невинно. Драко дёрнулся так, будто от этой невинности ему стало хуже. — И кто, — продолжила она, спускаясь ниже, — решил, что может формулировать так красиво и остаться без последствий? Драко смотрел на неё пристально, тяжело. — Я надеялся на последствия. Гермиона замерла. Фраза попала глубже, чем должна была. Он действительно надеялся — все эти два дня, через зал, через расписания, через невозможность подойти, через раздражение, через Блейза, через отказ Астории, через всё это школьное, тесное, глупое, живое пространство, где они больше не умирали и всё ещё не могли просто принадлежать себе. Он надеялся, что она придёт, и месть на секунду стала нежнее, а от этого — опаснее. Гермиона поднялась к нему, села выше, почти на его бёдрах, и наклонилась так близко, что их губы почти коснулись. — Надеялся? Драко посмотрел на её рот, потом в глаза. — Грейнджер, я два дня почти не видел тебя после того, как сам отдал тебе башню, цветы и возможность наконец-то дышать. Конечно, я надеялся, что ты придёшь и испортишь мне всю выдержку. Она улыбнулась. — Бедный Малфой. — Ужасно пострадавший. — Хочешь, чтобы я прекратила страдания? Его взгляд стал темнее. — Нет. Вот теперь её выдержка дрогнула по-настоящему. Одно короткое слово — без красивой фразы, без насмешки, без защиты. Просто нет. Не прекращай. Гермиона поцеловала его сразу, будто вся прошлая неделя закончилась и под ней был не замок, не война, не обязанности, а Драко: тёплый, живой, связанный её чарами и слишком желанный, чтобы продолжать притворяться спокойной. Он ответил жадно, сорванно, потянулся к ней всем телом, снова дёрнул руки, и чары удержали его у изголовья. Низкий звук из его горла ударил по Гермионе сильнее любого прикосновения. Она оторвалась от его губ первой. Драко дышал тяжело, вишнёвый блеск остался на его рту, на шее, на коже, и от этого он выглядел почти неприлично красивым. Гермиона посмотрела на него и вдруг поняла, что больше не может тянуть только для него. Жар, близость, его глаза, его голос, его тело, всё ещё отдающее ей контроль, — слишком он. Она снова спустилась ниже, на этот раз без игры в невинность. Драко понял это по её лицу раньше, чем она коснулась его. — Гермиона... Она взяла его в рот глубже, увереннее, так, что его голос оборвался сразу. Теперь она не останавливалась у края, не дразнила, не отступала в последний момент, держала его крепко рукой, двигалась ритмично, точно, слушая каждый сбой дыхания, каждый глухой стон, каждый удар его тела навстречу ей. Когда он становился слишком близко, она меняла угол, позволяя ему чувствовать сильнее. Драко больше не пытался говорить. На большие реплики Драко Малфоя не хватило. Остались только сорванное дыхание, сжатые пальцы, глухие стоны, которые становились всё громче, и её имя — уже не просьба, не предупреждение, а единственное слово, которое у него осталось. Гермиона почувствовала это мгновение раньше него: резкое напряжение тела, попытку отстраниться и тут же понимание, что некуда, окончательный срыв дыхания. Она не отпустила. Не дала ему отступить. Только взяла глубже, принимая его до той границы, где ей самой стало трудно, и удержала — упрямо, жарко, почти зло, потому что это была её месть, её утро, её Драко, и она не собиралась отдавать ни одной секунды. Драко кончил с таким звуком, какого она от него ещё не слышала. Громким, сломанным, неприлично честным. Его тело выгнулось под ней, руки рванулись в чарах, пальцы сжались у изголовья, а потом всё напряжение разом ушло из него, оставив тяжёлое дыхание и дрожь, которая прокатилась по животу, груди, плечам. Гермиона не сразу отстранилась. Дала ему пережить это. Дала себе пережить. Потом поднялась, провела тыльной стороной пальцев по губам и посмотрела на него. Драко лежал с закрытыми глазами, растрёпанный, тяжело дышащий, с вишнёвыми следами на коже и таким выражением лица, будто его только что убили, воскресили и предъявили счёт за оба события. Гермиона села рядом на кровати и несколько секунд просто смотрела. Улыбалась. Драко открыл глаза не сразу. Когда открыл, взгляд у него был мутный, тёмный, восхищённый и совершенно злой. — Грейнджер. — Да? Он попытался вдохнуть ровно. Не получилось. — Забини сегодня умрёт. Она склонила голову. — Даже после такого утра? — Особенно после такого утра. Гермиона рассмеялась тихо, почти довольно. Драко посмотрел на неё, на её губы, на платье, на волосы, на собственные руки у изголовья и медленно улыбнулся. — Развяжи. Гермиона подняла бровь. — Уже? — Сейчас, — сказал он хрипло, и в его голосе не осталось ни сна, ни слабости, ни прежней беспомощности. Только обещание. — Теперь моя очередь. Гермиона смотрела на него: на растрёпанные волосы, на вишнёвые следы у рта и на шее, на грудь, которая ещё ходила неровно, на пальцы у изголовья, сжатые уже не от беспомощности, а от нетерпения. Ей хотелось сказать что-нибудь острое, победное, про Малфоев, которые слишком быстро требуют реванша, но Драко смотрел на неё так, что все красивые фразы стали лишними. Она подняла палочку. Чары на его запястьях распались тихо, как выдох. Драко не двинулся сразу, и это оказалось хуже. Он лежал ещё секунду, две, три, глядя на неё снизу вверх с тем выражением, от которого Гермиона слишком поздно поняла: она сама только что открыла клетку и осталась внутри. Потом он поднялся. Быстро. Одной рукой обхватил её за талию, второй вцепился в затылок, притягивая к себе, и поцеловал так, что Гермиона не успела ни вдохнуть, ни улыбнуться, ни сказать его имя. Только звук сорвался у неё в горле — короткий, сдавленный, совершенно предательский. Драко собирал её обратно руками, губами, собственной голодной яростью, будто всё утро она держала его у края и теперь он наконец получил право разрушить её собранность. Гермиона вцепилась пальцами в его плечи. Бархат натянулся на её бёдрах, когда он потянул её ближе, почти усадил на себя, и поцелуй стал глубже, темнее, горячее. Он целовал её так, будто хотел стереть с её губ собственное поражение и оставить там только себя. Это было нечестно. Она пришла мстить, а он за несколько секунд сделал так, что месть стала взаимной. — Драко, — выдохнула она ему в рот. Он не ответил, только перевёл дыхание и спустился губами к её подбородку, ниже, к шее, туда, где кожа была горячей, открытой, слишком живой под тёмными прядями волос. Его рука скользнула по её спине, сжала бархат на талии, притянула ближе, а зубы едва коснулись места под ухом. Гермиона застонала — негромко, но достаточно. Драко замер на долю секунды, потом улыбнулся у её шеи. — Вот ты где, — прошептал он. И поцеловал её снова — ниже, глубже, так, что у Гермионы колени стали бесполезной частью тела, хотя она всё ещё сидела на его кровати и собиралась сохранять достоинство. Достоинство закончилось где-то между его губами у её шеи и пальцами, которые нашли первый ряд пуговиц на платье. Драко расстёгивал их не спеша. После того, как она мучила его темпом, он вернул ей ту же пытку — только иначе: большие пальцы задевали открытую кожу между лацканами, костяшки скользили по краю бархата, иногда касались изумрудного кружева, которое ещё пряталось под платьем. Каждая пуговица поддавалась с тихим, почти неприличным звуком. Гермиона смотрела на его лицо. Сначала там была жадность, потом сосредоточенность, потом, когда бархат распахнулся шире, Драко перестал двигаться. Совсем. Его пальцы замерли у последней пуговицы, дыхание сбилось, взгляд опустился ниже — на открытые ключицы, на изумрудный кулон между ними, на глубокое кружево, на кожу, согретую итальянским солнцем, на тонкие линии белья, уходящие под бархат, на пояс, который держал чулки, на чёрную ткань платья, теперь уже обрамляющую всё это как дорогую, безжалостную раму. Драко смотрел, и впервые за всё утро у него не нашлось даже ругательства. Гермиона вдохнула. — Малфой? Он поднял глаза к её лицу, потом снова опустил взгляд. — Грейнджер. Голос у него был ниже обычного. Опасно ниже. — Да? — Ты сейчас серьёзно спрашиваешь, почему я не могу говорить? Она хотела улыбнуться победно. Получилось слишком довольно. Драко провёл пальцами по краю кружева, не снимая, не торопясь, убеждаясь, что всё это настоящее: тёмно-изумрудное, тонкое, идеально сидящее на её теле, придуманное явно не для школьного утра и не для выживания после войны. Пояс подчёркивал талию, чулки уходили под край платья, бархат лежал на плечах строгой тёмной властью, и вся Гермиона в этом полумраке выглядела так, будто Слизеринская гостиная должна была сама встать и присягнуть ей. Драко коротко, почти неверяще рассмеялся. — Можно такие акты мести каждый день? Гермиона подняла бровь. Он провёл ладонью по её бедру, туда, где чулок исчезал под бархатом, и добавил с совершенно непозволительной серьёзностью: — В таких нарядах. Она не выдержала и рассмеялась. Драко тут же поймал этот смех губами, и поцелуй уже не был таким резким, но от этого не стал легче: в нём были благодарность, восхищение, жадность и невозможная нежность, которая делала всё ещё опаснее. Он целовал её, пока смех не сбился в дыхание, а дыхание — в новый стон, когда его рука легла ей на поясницу и заставила прижаться ближе. — Ты невозможен, — сказала она. — Я? — Драко оторвался от её губ ровно настолько, чтобы посмотреть на неё с оскорблённым видом человека, которого несправедливо обвинили в преступлении, которое он точно совершил бы снова. — Ты вошла в мою спальню в шесть утра через Забини, связала меня, довела до полного уничтожения репутации и оказалась под платьем вот в этом. Его взгляд снова опустился, и Гермиона почувствовала, как он смотрит на неё — на выбор, желание, утреннюю дерзость, собранную в бархат, изумруд и тяжёлые ботинки. — Я тщательно готовилась. — Это видно. — Ты доволен? Драко посмотрел ей в глаза так, что у неё внутри сразу стало тише. — Нет. Гермиона замерла. Он наклонился и поцеловал её в ключицу. — Доволен — слишком слабое слово. Следующий поцелуй лёг ниже, на край кружева. — Восхищён — тоже. Ещё ниже. Гермиона сжала пальцы в его волосах. — Драко. Он улыбнулся у её кожи. — Вот теперь звучит убедительно. Она потянула его за волосы чуть сильнее. Он поднял на неё глаза — тёмные, довольные, совершенно живые. — Осторожно, Грейнджер. — Ты просил развязать. — И не жалею. — Уже? Драко усмехнулся. — Я ждал три года. Не переоценивай моё терпение. Эта фраза ударила сильнее, чем должна была. В ней были шестой курс, зеркало, чёрное озеро, палатка, Мэнор, Комо, башня, эти два идиотских дня через Большой зал, в которые они снова имели право скучать друг по другу не перед смертью, а просто потому что хотели быть ближе. Гермиона перестала улыбаться. Драко заметил мгновенно. Его ладонь, только что жадная и властная, стала мягче на её талии. — Эй. Она выдохнула. — Всё хорошо. — Я знаю. — Тогда почему ты так смотришь? Он провёл большим пальцем по её боку, по тонкой линии кружева. — Потому что впервые за слишком долгое время это правда. Гермиона почувствовала, как у неё сжалось горло. Драко не дал этому стать болью. Он поцеловал её снова — глубже, медленнее, так, чтобы она вернулась из всех этих лет обратно сюда: в зелёный полумрак спальни, к его тёплому телу, к своей раскрытой мантии на кровати Блейза, к платью, которое больше ничего не скрывало, к закрытой двери, за которой не было войны. Только утро, только они, его руки, наконец свободные, и её выбор остаться. — Гермиона, — сказал он ей в губы. — Что? Драко посмотрел на неё так, что смех снова попытался подняться в ней, но не успел. — Если ты когда-нибудь ещё будешь мучиться перед гардеробом, что надеть для мести, выбирай это. — Ты даже не видел другие варианты. — Я уже за них ненавижу. — Почему? Он скользнул взглядом по изумрудному кружеву, поясу, чулкам, бархату, её лицу, губам, волосам. — Потому что они проиграли. Гермиона рассмеялась уже совсем тихо. Драко улыбнулся в ответ, а потом перевернул её под себя так быстро и легко, что у неё сорвался короткий возмущённый вдох. Бархат распахнулся на простынях, изумруд вспыхнул в зелёном свете комнаты, Драко навис над ней — растрёпанный, разгорячённый, с вишнёвыми следами на коже и губах, с тем выражением лица, которое окончательно доказывало: её месть удалась слишком хорошо и теперь требовала последствий. Он опустился к её шее. — Теперь, Грейнджер, — сказал он почти ласково, — посмотрим, как ты выдерживаешь собственные методы.

* * *

Второй раз не нуждался в словах и тем более не нуждался в отчёте. Он остался в теле обрывками: бархат, соскользнувший с плеч и упавший на пол тяжёлой тёмной волной; изумрудное кружево, стянутое куда-то следом за ним; горячее дыхание Драко у шеи; его ладонь, удерживающая её бедро так крепко, будто она могла исчезнуть; собственные пальцы в его волосах; зелёный свет, который двигался по стенам медленнее, чем их дыхание; тихий, почти злой звук его голоса у её кожи, когда она перестала смеяться. Потом всё стало мягче. Сначала было тяжёлое дыхание, спутанные волосы, липкая жара под одеялом, дрожь в мышцах, которую Гермиона не сразу смогла унять. Потом Драко подтянул её к себе, нашёл ладонью талию, прижал спиной к своей груди и уткнулся лицом ей в волосы, будто после всего, что они сделали друг с другом, самым опасным жестом всё равно оставалось не отпускать. Они лежали голые под одеялом, и от этой простоты становилось трудно дышать. Без бархата. Без кружева. Без мантии, брошенной на кровать Забини как улика. Только кожа к коже, его горячее тело за её спиной, его колено между её ног, его рука на её животе, её волосы на его плече, запах кедра, сна, соли, чистого белья и их самих — уже не наряда, не игры, не тщательно собранной мести, а того, что осталось после неё. Гермиона лежала неподвижно, слишком уставшая, чтобы спорить, и слишком счастливая, чтобы двигаться. На губах остался вкус его поцелуев, на горле — сухая теплота собственного дыхания, в волосах — его пальцы, которые иногда сжимались, будто он проверял, здесь ли она. Она была здесь — в его кровати, в Слизерине, в субботнем утре, которое пахло им, кедром и тёплой кожей у её спины. Всё, что раньше происходило между ними, слишком часто пахло страхом, бегством, чужими стенами, войной, а здесь было только его дыхание у её затылка, его рука, укрывающая её грудь от прохлады, его привычка подтянуть одеяло выше, закрыть её плечо и только потом расслабиться. Гермиона улыбнулась в подушку. — Малфой, — прошептала она. Он не открыл глаз. — Мёртв. Голос был хриплым, ленивым и таким довольным, что Гермиона прикусила губу, чтобы не рассмеяться. — Ты только что был очень живым. — Это были последние героические усилия. Его ладонь скользнула по её животу, остановилась ниже рёбер, там, где под его пальцами ещё неровно билось её дыхание, и притянула ближе. — Спи, Грейнджер. Она хотела сказать, что не может. Его комната. Слизерин. Блейз, который когда-нибудь вернётся. Чары на двери. Одежда, разбросанная по полу. Башня. Суббота. Мир, который всё равно проснётся и потребует объяснений. Но Драко поцеловал её в плечо один раз — сонно, почти не попав, — и Гермиона вдруг поняла, что не хочет объяснять ничего. Она закрыла глаза.

* * *

Когда она проснулась, зелёный свет в комнате стал светлее, и утро уже нагло превращалось в день. Сначала Гермиона не поняла, где находится; тело проснулось раньше мысли: тёплая тяжесть руки на талии, чужая грудь у спины, голая кожа под одеялом, запах кедра, чистого белья, кожи, слабого огневиски и Драко — уже не парфюма, не мыла, не малфоевской безупречности, а именно его, сна, жара, поцелуев, того страшно личного запаха, который невозможно было перепутать ни с чем. Она лежала в его кровати. Голая. Тёплая. Слишком живая. Одеяло укрывало их обоих неровно: её плечо осталось открытым, его рука лежала у неё на талии, пальцы чуть сжимали кожу, будто даже во сне он не собирался выпускать её из этого утра. На полу у кровати темнело платье-пиджак, рядом почти вызывающе блеснула изумрудная лямка белья, один чулок зацепился за ножку стула, а второй Гермиона вообще не сразу нашла взглядом и решила, что это проблема будущей Гермионы. Драко спал рядом, уткнувшись лицом в её волосы; его губы почти касались её виска, волосы были в беспорядке — ещё хуже, чем утром, — на шее виднелся едва заметный тёмно-вишнёвый след, уголок рта был расслаблен, но в лице даже во сне оставалось такое собственническое довольство, что Гермиона несколько секунд смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимаются смех, нежность и что-то глубже, опаснее. Она подняла руку и осторожно убрала с его лба светлую прядь. Драко поморщился во сне, как человек, которого оскорбили лаской, и притянул её ближе. Его ладонь скользнула по её голой коже, и Гермиона задержала дыхание уже не от желания даже, а от невозможной бытовой интимности этого жеста: он трогал её так, будто имел право проснуться рядом с ней завтра, послезавтра, через неделю, в любом утре, где не нужно будет прятать одежду с пола и считать минуты до возвращения Забини. — Нет, — пробормотал он. Гермиона улыбнулась. — Что нет? — Всему. — Уже одиннадцать. Он приоткрыл один глаз, сфокусировался на её волосах, лице, открытом плече, своей руке на её талии, потом скользнул взглядом ниже — туда, где одеяло уже не скрывало всего, что могло бы скрыть, — и закрыл глаз обратно с выражением человека, который принял взвешенное политическое решение. — Одиннадцать отменяется. — Суббота не отменяется. — Я могу попробовать. Гермиона рассмеялась и тут же поморщилась: тело отозвалось тёплой усталостью в мышцах. Драко заметил даже это. Его ладонь стала мягче, большой палец провёл по её боку — без требования, без нового жара, просто проверяя. — Болит? — спросил он. Вопрос срезал шутку. Гермиона повернула голову, посмотрела на него через плечо. Сон ещё держался у него в лице, но взгляд был внимательным. Не Малфой для гостиной. Не Драко для Блейза. Её Драко — растрёпанный, разогретый, голый под одним одеялом с ней, с хриплым голосом и слишком серьёзными глазами. — Нет, — сказала она. — Просто чувствую. Он понял. Выдохнул и поцеловал её в плечо. — Хорошо. Это хорошо легло на кожу теплее одеяла. Гермиона закрыла глаза на секунду, позволяя себе не двигаться ещё немного. Надо было вставать: Блейз действительно мог не выдержать до обеда, Слизеринская гостиная уже проснулась, любой выход будет нелепым, башня далеко, волосы у неё выглядели так, будто в них прошёл ураган с фамилией Малфой, а платье, с которым она утром так торжественно вступила в Слизерин, теперь лежало на полу с видом павшего знамени. Но Драко лежал рядом. И впервые за долгое время ей не хотелось торопить мир. — Ты пропустил завтрак, — сказала она наконец. Драко, не открывая глаз, улыбнулся. — Я ел. Гермиона повернулась к нему всем корпусом и посмотрела так, что он всё-таки открыл глаза. — Малфой. — Это была сильная формулировка. Несправедливо её наказывать. — Я забираю тебя в башню. Он замер, и шутка ушла с его лица не полностью, но достаточно. Башня. Её башня. Место, которое он сам признал за ней цветами, запиской и своим невозможным малфоевским умением делать правильные жесты так, будто они ничего не значат. Драко посмотрел на неё внимательнее. — Ты похищаешь меня из Слизерина? Гермиона села, прижимая одеяло к груди, и потянулась за палочкой. — Ты не завтракал. — Самое романтичное обвинение за утро. — В башне есть еда. Он приподнялся на локте. Одеяло сползло ниже на его бёдрах, и Гермиона почти возненавидела собственную идею вставать. — Этта? — Вероятно. Драко посмотрел на неё несколько секунд, потом откинулся на подушку с видом человека, который пережил искушение, казнь, воскресение и теперь добровольно сдаётся на милость домовика. — Тогда я сдаюсь. Гермиона выбралась из-под одеяла. Холод комнаты ударил по коже так резко, что она тихо втянула воздух. Драко проследил за этим взглядом. Не пропустил ни того, как она наклонилась за бельём, ни того, как нашла платье на полу и подняла его двумя пальцами, ни того, как один чулок пришлось почти выуживать из-под края кровати Блейза. — Не смотри так, — сказала она, натягивая бельё обратно. — Как? — Как будто собираешься отменить мой план. — Я уже отменил одиннадцать. — Не получилось. — Я ещё не смирился. Она застегнула пояс, поправила чулок, подняла платье и на секунду замерла, глядя на измятый бархат. Утренний идеальный план выглядел теперь как человек, переживший Драко Малфоя. Что, в общем, было правдой. Драко сел, совершенно не помогая ситуации своим голым торсом, растрёпанными волосами и выражением лица, с которым вежливые люди не должны смотреть на женщину, пытающуюся снова стать приличной. — Грейнджер. — Нет. — Я ничего не сказал. — Ты подумал. — После такого утра ты не можешь запретить мне думать. — Могу, если нам нужно выбраться из твоей гостиной до того, как Забини решит, что искусство требует проверки. Драко посмотрел на пол: его рубашка лежала у кровати Блейза, мантия всё ещё покоилась на кровати Забини, аккуратно брошенная поверх идеального одеяла, как улика с чувством юмора. — Забини будет невыносим. — Он был невыносим до этого. — Сегодня он получит материал. — Тогда ты его убьёшь после еды. — Справедливо.

* * *

Через десять минут Гермиона стояла у двери уже невидимая. Чары легли на кожу прохладной плёнкой, как тонкая вода: исчезли руки, край бархата, ботинки, волосы. После утра, в котором Драко видел её слишком ясно, исчезать оказалось почти физически обидно. Она слишком хорошо знала, что значит быть невидимой рядом с ним: на шестом курсе их связь жила в зеркалах, взглядах, чужих коридорах и молчании; в войну — в страхе, следах, боли и невозможности назвать друг друга вслух. Даже теперь, когда всё вроде бы закончилось, ей снова предстояло пройти рядом с ним так, чтобы никто не увидел, и это задело сильнее, чем она ожидала. Драко заметил. Он стоял рядом, уже одетый почти прилично: рубашка застёгнута, ворот поправлен, волосы зачёсаны пальцами, но всё равно слишком мягкие, слишком живые после сна. На шее, если знать, куда смотреть, оставался едва заметный след её губ; во взгляде держалась та лениво-разомлевшая тяжесть, которую невозможно было убрать никакими пуговицами. Он протянул руку в пустоту и нашёл её пальцы сразу. Невидимая Гермиона сжала их. — Это всего на несколько минут, — сказал он. — Я знаю. — Ты рядом. — Я знаю. Он поднял её руку к губам и поцеловал костяшки, которых не видел, и почему-то именно это ударило сильнее, чем все утренние поцелуи. — Драко. — Что? — Если ты сейчас продолжишь, мы не выйдем. Он улыбнулся в ту сторону, где она стояла. — Я готов принять последствия. — Ты голоден. — Трагический конфликт. Она тихо фыркнула. Драко открыл дверь. Слизеринская гостиная к одиннадцати уже проснулась. После утреннего подводного полумрака она казалась слишком живой, слишком населённой, слишком чужой. У камина сидели несколько шестикурсников, кто-то листал журнал у окна, двое младших спорили над эссе по зельям, у дальнего дивана Миллисента Булстроуд что-то лениво рассказывала девочке с тёмной косой. На Драко обернулись почти сразу, и Гермиона почувствовала эти взгляды кожей, хотя её никто не видел: они скользили по нему, оценивали неидеально уложенные волосы, чуть более свободную походку, ворот, который всё равно не выглядел так безупречно, как должен был. В этих взглядах было любопытство, осторожность и желание приблизиться. После войны, суда, Комо и возвращения Драко снова становился человеком, на которого смотрели. Уже иначе, не только из-за фамилии. Теперь в нём были история выжившего, опасность, закрытая боль, новый вес в плечах, странная мягкость, появлявшаяся только в редкие секунды, и, видимо, другие тоже начали её замечать. Гермиона шла рядом с ним, невидимая, почти касаясь его рукава, и внезапно захотела стать видимой. Место рядом с ним, которое он только что искал губами в пустоте, сейчас выглядело слишком свободным для чужих глаз. У выхода их остановили. — Драко? Голос был мягким, женским и слишком старательно небрежным. Гермиона повернула голову. Энита Булстроуд стояла у кресла с тонкой книгой в руках. Младшая сестра Миллисенты держала книгу так, как держат предмет, который должен доказать: человек не ждал, не высматривал, не готовился заранее, а просто случайно оказался красивым, собранным и свободным ровно в тот момент, когда Драко Малфой вышел из спальни. Тёмные волосы лежали гладко, губы блестели, улыбка была мягкой, но не случайной. У дальнего дивана Миллисента замолчала на полуслове, и Гермиона заметила это краем глаза — вернее, заметила бы, если бы её глаза сейчас мог видеть кто-то ещё. Старшая Булстроуд смотрела не на Драко, а на сестру, с таким выражением, будто уже заранее знала: Энита сейчас полезет туда, где её, скорее всего, красиво отрежут. Внутри у Гермионы что-то лениво подняло голову. Пока ещё не ревность. Скорее тёмное, внимательное: посмотрим. Драко остановился так, как останавливался человек, воспитанный отвечать на обращения, даже если уже через секунду собирался отказать. — Булстроуд. Энита улыбнулась шире. — Тебя не было на завтраке. — Наблюдательно. Гермиона прикусила губу, чтобы не фыркнуть. Драко стоял рядом с ней, такой близкий, что она чувствовала тепло его плеча, и всё равно Энита смотрела на него так, будто рядом никого не было. Технически — не было. И это бесило сильнее, чем должно было. — Я подумала, может быть, ты плохо себя чувствуешь, — сказала Энита. — После первой недели многие выглядят... уставшими. Её взгляд скользнул по его лицу, волосам, вороту, рукавам, и Гермиона с раздражающей ясностью поняла: Драко действительно не выглядел уставшим. Он выглядел так, будто утро сделало с ним что-то неприлично хорошее, кровь под кожей ещё не остыла, сон после этого явно был глубже любого сна за последние годы, его трогали, целовали, держали, доводили до потери всех красивых фраз, а потом спали рядом. Проклятье. Энита сделала шаг ближе. — Если хочешь, я могу принести тебе что-нибудь с кухни. Или мы могли бы позже пройтись до Хогсмида. Свежий воздух помогает. Невидимая Гермиона очень медленно повернула голову к Драко. Драко смотрел на Эниту с выражением человека, которому предложили не прогулку, а неудачно составленный брачный контракт без выгодных пунктов. — Не нужно. — Ты уверен? Гермиона подняла руку и бесшумно коснулась его запястья — не предупреждением, а знаком. Я здесь. Драко не посмотрел в её сторону, но его пальцы, опущенные вдоль бедра, раскрылись. Гермиона вложила в них свои — невидимые, тёплые, слишком собственнические для человека, который якобы просто изучал социальную динамику факультета. Он сжал их на секунду, уголок его рта дрогнул, Энита заметила и поняла неправильно. Конечно. — Я рада, что ты улыбаешься, — сказала она мягче. — Тебе идёт. Гермиона закрыла глаза. О, Мерлин. Драко повернул голову к ней — точнее, к пустому месту рядом — всего на долю секунды, но Гермиона увидела в его взгляде такое сухое, злорадное веселье, что ей захотелось одновременно рассмеяться, ударить его и сорвать с себя невидимость прямо посреди Слизеринской гостиной. Он снова посмотрел на Эниту. — Мне идёт многое, Булстроуд, — сказал он ровно. — Это не повод делать выводы. Улыбка Эниты дрогнула, стала осторожнее. У дальнего дивана Миллисента закрыла глаза, будто мысленно сказала сестре: я же предупреждала. — Я просто хотела быть дружелюбной, — произнесла Энита. — Дружелюбие принято. Пауза. Драко добавил: — Предложение отклонено. Холодно, вежливо, без единой лишней интонации, за которую можно было бы зацепиться. Гермиона почувствовала, как напряжение в груди отпускает, хотя часть её всё ещё хотела стать видимой и встать рядом — в этом платье, с этими губами, с этим утром на коже. Другая часть, более взрослая, более злая, более довольная, признала: Драко справился великолепно. Энита покраснела не сильно, но достаточно, чтобы это заметили у камина. — Понятно. — Хорошего дня. Драко кивнул ей с безупречной, почти издевательской вежливостью и пошёл дальше. Гермиона двинулась рядом, а у самого выхода всё-таки не выдержала и легонько ущипнула его за бок. Драко даже не вздрогнул, только, проходя через открывшийся проход, сказал одними губами: — Ревнуешь? Камень закрылся за ними, отрезая гостиную Слизерина вместе с сёстрами Булстроуд, чужими взглядами и слишком бодрой школьной общественностью для одиннадцати утра субботы. В коридоре было прохладнее и тише. Гермиона сняла чары невидимости, и возвращение собственного тела оказалось почти резким: сначала пальцы, всё ещё сжатые в его руке, потом рукав, чёрный бархат, мантия на сгибе локтя, волосы, упавшие на плечи. Воздух коснулся кожи так, будто она только что вышла из воды. Драко посмотрел ей в лицо, и поэтому Гермиона не сказала первую едкую фразу, которая уже была готова. Он видел раздражение, ревность, усталость от того, что рядом с ним ей снова пришлось стать невидимой, пусть всего на несколько минут, пусть по собственному выбору, пусть ради удобства. Он видел слишком много и не стал смеяться. — Я изучала социальную динамику Слизерина, — сказала она. Драко кивнул. — Разумеется. — Булстроуд очень заботливая. — Чрезвычайно. — Свежий воздух, кухня, прогулка... — Преступный набор предложений. Гермиона посмотрела на него. — Ты улыбнулся. Он шагнул ближе, расстояние между ними сократилось, и её спина почти почувствовала холод стены. От него пахло теплом, снами, их утром и слабым кедром; от этого запаха злость стала менее удобной. — Мне стало смешно. — Ей показалось, что это ей. Драко опустил взгляд к её губам, потом снова поднял к глазам. — После этого утра я могу улыбаться только двум вещам. — Каким? — Тебе. И мысли о смерти Забини. Она не выдержала и рассмеялась. Смех вырвался слишком легко, почти с облегчением, и Драко тут же посмотрел на неё так, будто готов был прямо сейчас доказать, что коридор тоже можно сделать плохим решением. Гермиона положила ладонь ему на грудь, останавливая. Под пальцами билось сердце. — Идём. — В башню? — В башню. Он накрыл её ладонь своей. — Ты похищаешь меня окончательно? — Ты пропустил завтрак. — Я был занят. — Я заметила. — Ты была соучастницей. — Я была причиной. Драко улыбнулся так, что у неё снова стало тепло под кожей. — Наконец-то точная формулировка. Гермиона взяла его за рукав и потянула к лестнице. — Пойдём, Малфой. В башне есть еда. — Этта? — Вероятно. Он вздохнул с видом человека, который готов добровольно перейти на сторону противника ради горячего завтрака. — Тогда я сдаюсь. — Как благородно. — Не привыкай. Это исключительно из-за еды. Они пошли рядом — для коридора, где в любую секунду мог проснуться портрет, появиться студент или выйти призрак, слишком близко. Но Гермиона не отодвинулась. После утренней невидимости ей стало почти физически важно идти рядом с ним открыто: пусть в пустом коридоре, пусть только до первого поворота, пусть пока не перед всем Хогвартсом. Драко заметил. Его рука коснулась её пальцев, не взяла, просто скользнула рядом, как вопрос, и Гермиона сама переплела их пальцы. На этот раз она не исчезла. Драко чуть повернул голову, и в его лице не было победы, только тихое, осторожное удовлетворение, от которого у Гермионы защипало глаза сильнее, чем от любых красивых слов. — Место рядом со мной занято, — сказал он. Гермиона не посмотрела на него сразу. — Даже когда меня не видно? Его большой палец прошёлся по её костяшкам. — Особенно тогда. Она улыбнулась и повела его в башню.

* * *

Этта появилась через три секунды после того, как дверь башни закрылась за ними. Гермиона даже не успела снять мантию с руки. Домовик стояла посреди гостиной с выражением существа, которое уже знает всё, но обладает достаточным воспитанием, чтобы не разрушать остатки человеческого достоинства слишком рано. Гермиона замерла. Драко — нет. Он встал рядом, слишком близко и слишком спокойно, будто появляться в башне старост после одиннадцати утра субботы с Гермионой в чёрном бархатном платье было абсолютно разумным развитием школьной недели. Этта посмотрела на него, на Гермиону, на их волосы, на платье, на след у Драко на шее, на руку Гермионы, всё ещё задержавшуюся в его пальцах, и сложила руки перед собой. — Мисс Гермиона пропустила завтрак. Гермиона открыла рот. Этта повернула голову к Драко. — Мистер Малфой тоже пропустил завтрак. Драко кивнул с безупречной серьёзностью. — Это недопустимо. — Совершенно недопустимо, — согласилась Этта. Гермиона посмотрела на него. — Предатель. — Я голоден. — Ты всегда выбираешь сильную сторону? — Сегодня сильная сторона обещает еду. Этта щёлкнула пальцами. На столе появилась еда в таком количестве, будто домовик решила не кормить их, а возвращать к жизни: горячие булочки, от которых сразу поднялся пар, яйца с зеленью, грибы в сливочном соусе, жареные томаты, тонко нарезанный сыр, фрукты, чай, кофе, маленькая миска с орехами, кувшин тыквенного сока и блюдо с чем-то сладким, пахнущим корицей и яблоками. Запах ударил в Гермиону так внезапно, что она только теперь поняла, насколько голодна. Тело, до этого занятое воспоминаниями о руках Драко, спальне, зелёном свете и ревности в Слизеринской гостиной, вспомнило, что оно живое ещё и для еды, тепла, сладкого яблока, горячего кофе, для того, чтобы сидеть, не держать спину идеально ровно и не спасать никого ближайшие десять минут. Драко посмотрел на стол, потом на Гермиону. — Я официально поддерживаю похищение. Этта подняла палец. — Мистер Теодор всё ещё спит. Гермиона тут же выпрямилась. — Правда? — Да. Мисс Гермиона не будет его будить. — Я и не собиралась. Этта посмотрела на неё. Гермиона вздохнула. — Хорошо. Собиралась проверить. — Мистер Теодор жив, спит и не должен становиться частью утренних решений мисс Гермионы. Драко сел за стол и взял чашку кофе. — Мудрый домовик. Этта повернулась к нему. — Мистер Малфой тоже не должен становиться частью плохих решений мисс Гермионы, если он после этого не ест. Драко замер с чашкой у губ. Гермиона закрыла лицо рукой. Этта невозмутимо добавила: — Еда остывает. И исчезла. Несколько секунд в башне было тихо. Потом Драко поставил чашку на стол. — Она мне нравится. — Она тебя только что морально уничтожила. — После сегодняшнего утра это уже не первый раз. Гермиона фыркнула, но села не напротив, а рядом. Сама. Драко заметил и не стал комментировать: только чуть отодвинул стул, чтобы ей было удобнее, поставил перед ней чашку кофе, взял булочку, разломил, намазал маслом и положил на её тарелку. Такой простой жест, что Гермиона на секунду растерялась сильнее, чем от его рук утром. — Ешь. — Ты командуешь в моей башне? — Я выполняю волю Этты. — Удобно. — Безопасно. Она взяла булочку. Горячее масло растаяло на пальцах, и усталость недели мягко провалилась куда-то вниз. Не исчезла. Хогвартс всё ещё стоял вокруг них, стены всё ещё помнили, первокурсники всё ещё могли испугаться чужих чар, Тео спал за стеной после слишком долгих дней, Макгонагалл будет ждать отчёты, Рон существовал где-то в этом замке с собственной злостью и болью. Но сейчас во рту был вкус тёплого хлеба, на запястье — пальцы Драко, задевшие её кожу, когда он передавал чашку, а в вазе у окна стояли его цветы. Белые морозники. Тёмные сливовые каллы. Серебристая астранция. Эвкалипт. Записка всё ещё была прислонена к вазе. Тебе нужно место, Грейнджер. Не только обязанности. Д. Гермиона долго смотрела на неё, потом перевела взгляд на Драко. Он тоже смотрел на цветы — внимательно, без самодовольства, будто только сейчас понял, что его жест не закончился на букете. Место, которое он признал за ней, уже изменилось, приняло её, Этту, Тео за стеной, Живоглота, тёмную вазу, горячий кофе и теперь — его. Внутри стало тихо. — Ты понимаешь, что сам виноват? — спросила она. Драко повернул к ней голову. — В чём именно? Список может быть длинным. — Ты дал мне место. Он посмотрел на башню, на стол, на цветы, на неё. — Да. — А теперь я привела тебя сюда. — Да. — И Этта тебя кормит. — Очевидно. — Это опасное развитие событий. Драко взял её руку и поднёс к губам без театра, без чужих глаз, просто коснулся костяшек — тепло, тихо, так, что Гермиона снова почувствовала не бархат, не чулки, не утреннюю дерзость, а собственное сердце. — Грейнджер, после того как ты вошла в мою спальню в шесть утра через Забини, опасное развитие событий уже началось. Она улыбнулась. — И что ты собираешься делать? — Для начала — завтракать. — Разумно. — Потом, возможно, убить Забини. — Не раньше, чем он вернёт мне отчёт по патрулю. — Ты жестока. — Ты только сейчас понял? Драко посмотрел на неё так, что улыбка у неё стала мягче сама собой. — Нет, — сказал он. — Просто сегодня особенно ценю масштаб. Они ели медленно. Суббота за окнами башни становилась светлее, Хогвартс просыпался, шумел где-то далеко, требовал внимания, дел, решений, писем, расписаний, объяснений и аккуратных ответов взрослым людям, которые почему-то всё ещё верили, что после войны можно привести школу в порядок списком распоряжений. Но здесь, в гостиной башни, пока были только горячий кофе, яблоки с корицей, дыхание спящего Тео за стеной, цветы в тёмной вазе, Драко рядом и Гермиона, которая впервые за неделю не спешила вставать из-за стола. Утро началось украдкой — в чужой спальне, за закрытой дверью, под чарами, в тишине, которую они забрали себе без разрешения. Теперь оно сидело с ними за столом, пахло кофе, тёплым хлебом, яблоками и эвкалиптом, держалось в переплетённых пальцах и больше не просило права существовать. Гермиона посмотрела на его руку рядом со своей. Потом накрыла её пальцами. Драко ничего не сказал. Только перевернул ладонь и переплёл их пальцы. За дверью начинался день. Внутри башни утро больше не было украденным. Оно было их.