Наследники Пепла

"Кто владеет дверью, тот редко кричит о власти.

Ему достаточно знать, кого впустить."

Элиан Дагворт-Грейнджер, "О домах, ключах и наследниках"

Утро в Норе проснулось раньше людей. Дом скрипел лестницами, шуршал занавесками, выпускал из щелей запах нагретого дерева, золы и вчерашнего дождя. На кухне звякнула кастрюля. Где-то наверху хлопнула дверь и сразу притихла, будто сама испугалась собственного звука. Радио на подоконнике бормотало так тихо, что слова слипались в одну шероховатую полосу. Раньше Нора жила шумом. Хлопала окнами, ругалась трубами, выкидывала из шкафов носки, запускала по лестницам детей, кошек, сов, споры, смех и матерные обрывки близнецов, от которых Молли кричала с кухни: — Я всё слышу! Теперь дом слышал себя сам. И, кажется, не знал, что с этим делать. Джинни спустилась босиком, в старых домашних брюках и растянутой футболке, которую когда-то стащила у Билла, потом потеряла, потом нашла у Фреда. Ткань висела на плече мягко и неправильно, как чужое воспоминание. Она не стала поправлять ворот. Пальцы на перилах оставили бледные следы. На кухне пахло тостами, чаем, пылью, мылом и горем. Молли стояла у плиты. Волосы выбились из пучка, рукава были закатаны, фартук завязан слишком туго. Она двигалась быстро: перевернула тост, налила чай, достала тарелку, убрала тарелку, поставила другую. Точность завтрака держала дом лучше любых чар. Артур сидел за столом с газетой, которую не читал. Джордж у окна крошил хлебную корку на ладонь. Рон ел резко, с глухим раздражением, будто каждое движение ложкой доказывало столу, что он ещё здесь. Гарри держал кружку двумя руками и смотрел куда-то между чаем и скатертью. Место Фреда никто не занял. Там стоял стул. Обычный, деревянный, чуть отставленный от стола. У него на спинке осталась маленькая царапина — кто-то когда-то зацепил её пряжкой ремня или школьным значком. Джинни посмотрела на эту царапину и почувствовала, как внутри поднимается злость. Горячая. Удобная. Почти спасительная. Слёзы расползались. Злость держала спину. — Ешь, дорогая, — сказала Молли и поставила перед ней тарелку. Яичница. Тост. Помидоры. Немного фасоли. Две полоски бекона. Раньше кто-нибудь обязательно стащил бы одну. Джордж с самым невинным лицом. Рон, пока спорил с Гарри. Фред — прямо у неё на глазах, с поклоном и заявлением, что еда, оставленная без охраны, сама виновата. Джинни взяла вилку. Никто не потянулся через стол. Молли поправила полотенце на плече, будто собиралась сказать что-то обычное. Пальцы сжали край ткани слишком сильно. — Сегодня пришли письма. На краю стола лежала стопка кремовых конвертов с гербом Хогвартса. Зелёные чернила. Аккуратные имена. Слишком знакомая магия, от которой раньше в животе поднималось нетерпение. Джинни увидела свой конверт и не притронулась к нему. Хогвартс. Поезд. Квиддичное поле. Гриффиндорская башня. Запах пергамента, мокрой шерсти и тыквенного сока. Снег на подоконниках. Чужие шаги за гобеленами. Гарри на другом конце Большого зала. И потом — камень под коленями, пыль на языке, тела под простынями. Молли развернула письмо. Лист дрогнул, но она тут же перехватила его другой рукой. — Профессор Макгонагалл пишет, что школа открывает восстановительный восьмой год. Для тех, чьё обучение было прервано. Особые занятия, целители, дополнительные сроки экзаменов, собеседования... Она говорила аккуратно, почти бодро. Так крепко держала голос, что Джинни стало больно за каждое слово. Рон фыркнул и ткнул вилкой в остывшую фасоль. — Замечательно. Теперь нас ещё и учить будут на развалинах. Гарри поднял глаза. Пальцы на кружке побелели. — Рон. — Что? — Рон бросил вилку на тарелку. Металл ударил о фарфор резко, неприятно. — Я сказал что-то не то? Все должны радоваться? Типа спасибо, зовите обратно туда, где всё случилось? Артур отложил газету. Медленно, без резкого движения. — Рональд. Рон отвернулся. Уши у него покраснели. Джинни смотрела на его профиль: сжатые зубы, упрямый подбородок, тёмные круги под глазами. Он был грубым, измученным и злым. Он тоже не знал, куда деть руки, рот, боль, стыд. Только его боль всегда умела задеть кого-то рядом. Джинни вдруг поняла: ещё один такой завтрак, и её злость начнёт искать виноватых среди тех, кого она любит. Сначала в мелочах. В дрожащих руках Молли. В молчании Гарри. В пустом взгляде Джорджа. В Роне, который говорит невыносимо, потому что внутри у него тоже всё рвётся. В себе самой — за голод, за дыхание, за желание выйти из кухни и перестать считать стулья. Дом потеряет её раньше, чем она успеет открыть дверь. Она положила вилку. — Я сегодня уйду к Гермионе. Молли замерла. Чайник на плите зашипел. Джордж поднял голову от ладони с хлебными крошками. Гарри перестал дышать на один короткий миг, а потом слишком тихо поставил кружку на стол. — Что значит уйдёшь? — спросила Молли. — Поживу у неё немного. — У Гермионы? — Молли резко поставила письмо на стол. — Почему у Гермионы? Джинни посмотрела на мать. Молли казалась меньше. Это било больнее крика. Матери должны быть большими: закрывать собой кухню, ругаться, обнимать, знать, кому сколько сахара, где чьи носки, как остановить ссору и чем накормить любого живого человека на пороге. После войны даже Молли Уизли стала худой женщиной с красными глазами и рукой, которая слишком часто тянулась поставить ещё одну чашку. — Потому что здесь я всё время считаю, сколько нас должно быть за столом, — сказала Джинни. Радио на подоконнике треснуло помехами и умолкло. Гарри опустил взгляд. Джордж перестал крошить хлеб. На его ладони остались мелкие сухие крошки. Молли прижала пальцы к губам. — Джинни... — Я не ухожу от вас, — сказала Джинни быстрее, чем успела испугаться этой фразы. — Мне нужно перестать считать. Хотя бы на несколько дней. Рон поднял голову. — Конечно. К Гермионе. Джинни повернулась к нему всем корпусом. — Не начинай. — Я ничего не сказал. — Ты уже сказал лицом. Рон открыл рот, закрыл, зло ткнул вилкой в тарелку. — Делай что хочешь. Гарри тихо произнёс: — Джинни, я могу... Она посмотрела на него и увидела, как он уже готов встать, помочь, проводить, взять ответственность хотя бы за одну живую вещь в комнате. И как сам же боится, что его помощь станет ещё одной просьбой остаться. — Нет, — сказала она мягче. — Спасибо. Я сама. У Гарри дёрнулся кадык. Он кивнул слишком быстро. Артур поднялся. Подошёл к Джинни и положил руку ей на плечо. Его пальцы были тёплые, сухие, чуть дрожащие. — Напиши Гермионе, — сказал он. — И сообщи, когда будешь у неё. Молли не возразила. Только обхватила себя руками, словно в кухне внезапно стало холодно. Джинни кивнула, взяла письмо из Хогвартса и пошла наверх. На лестнице Нора скрипнула уже громче. В своей комнате она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Здесь всё ещё пахло детством: метлой, пылью, мятным мылом, старыми перьями, немного — мокрой шерстью от забытого свитера. На стене висел выцветший плакат "Холихедских гарпий". На стуле лежала кофта, которую она не могла убрать. На подоконнике стояла коробка с пуговицами, обломанными перьями, фантиками и бесполезной ерундой, которую Фред когда-то назвал "музеем хлама имени Джиневры Молли Уизли". Она достала палочку. Серебряный свет не пришёл с первой попытки. В груди было сухо и тесно. Джинни закрыла глаза. Она не стала вспоминать Фреда под простынёй. Большой зал. Крик матери. Гарри, которого все окружили после победы, пока у каждого внутри что-то умирало своим отдельным способом. Она вспомнила Гермиону после битвы: белое лицо, пепельные прожилки на руке, тёмные круги под глазами, чужая боль под кожей — и взгляд человека, который видел смерть слишком близко, зато больше не верил в удобные ответы. Дверь. У Гермионы всегда где-то была дверь. — Экспекто патронум. Из кончика палочки вырвалась серебряная лошадь. Она прошла по комнате, почти касаясь гривой потолка. Свет лёг на плакат, на коробку, на смятое одеяло, на старые царапины у ручки двери. Джинни вдохнула. — Гермиона. Я скоро приду к тебе. Не спрашивай сейчас. Просто встреть меня. Лошадь подняла голову и исчезла сквозь дверь. Джинни стояла одна ещё несколько секунд. Потом вытащила сумку из-под кровати. Собираться оказалось легче, чем дышать. Свитер. Две футболки. Щётка для волос. Письмо. Книга. Перчатка для квиддича. Она посмотрела на коробку на подоконнике и не тронула её. Пока.

* * *

В лондонском доме Дагворт-Грейнджеров утро входило через высокие окна тонкими полосами света. Лондон шумел за стенами, но дом глушил город, пропуская внутрь только отдалённый гул колёс, редкие голоса и влажный запах камня после дождя. В кабинете пахло воском, бумагой, сухими травами и тёмным деревом. Золото на корешках старых книг вспыхивало, когда солнечная полоса доходила до шкафа, и гасло, стоило облаку закрыть небо. Гермиона сидела за большим столом, который дом открыл ей на второй день после Гринготтса. На ней были широкие тёмно-серые брюки с мягкой высокой посадкой, чёрный топ из плотного шёлка, длинный сливовый кардиган из тяжёлого кашемира, спущенный с одного плеча. На шее тонко блестела золотая цепочка. В ушах — узкие серьги, почти скрытые в волосах. Кудри она собрала низко, свободно; несколько прядей выбились у лица, и две пепельные полосы лежали среди тёмных волос холодным светом. В этой одежде не было школьной аккуратности. Ткань, золото, открытое запястье, собранные волосы — всё выглядело спокойно, дорого и точно. Гермиона больше не прятала пепельную руку в рукаве и не делала вид, что фамильные двери открылись рядом с ней по ошибке. На правой кисти проступали пепельные жилы. В утреннем свете они казались серыми, но под кожей иногда вспыхивал рыжеватый жар, тонкий, как огонь под пеплом. Пальцы слушались хуже после бессонной ночи. Перо пару раз царапнуло поле письма, оставив неровные черты. На столе лежали документы. Письмо Макгонагалл. Выписка из Мунго по ученикам после длительных болевых проклятий. Черновик заявки на лабораторную лицензию. Перечень ингредиентов, который Тео назвал "минимальным приличием", а Блейз — "финансовым оскорблением с запахом сушёной жабы". Копии судебных распоряжений по Нарциссе Малфой. Разрешение на зеркала-близнецы. Список фамильных сейфов. Пакет с пометкой рукой Снейпа — острый наклон букв, нажим, от которого Гермиона до сих пор чувствовала в горле сухую благодарность. Этта поставила на стол поднос. Чай. Тосты. Яйца. Фрукты. Флакон с утренним стабилизатором. — Завтрак, мисс Гермиона. Этта придвинула чашку ближе к правой руке Гермионы. Флакон поставила слева, чтобы он не мешал письмам. Салфетку положила рядом с чернильницей, словно заранее знала, где через минуту может дрогнуть перо. — Спасибо, Этта, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от письма. — Фраза прозвучит убедительнее, когда мисс Гермиона съест хотя бы половину. Гермиона подняла глаза. Этта стояла у стола маленькая, сухая, аккуратная, в тёмном домовичьем платье с серебристой вышивкой на вороте. Ни раболепия, ни суетливого ужаса, ни желания вжаться в пол и благодарить за возможность дышать рядом с волшебником. Она держалась так, будто дом говорил через неё: спокойно, точно и без нужды нравиться. — Ты стала слишком похожа на мадам Помфри. — У мадам Помфри были ограниченные полномочия. У меня есть дом. Гермиона улыбнулась. — Это угроза? Этта взяла молочник и поставила его на поднос ровно так, чтобы ручка смотрела к Гермионе. — Это напоминание о структуре мира, мисс Гермиона. Гермиона задержала на ней взгляд. Вчера, неделю назад, год назад она, возможно, начала бы спорить. Спросила бы о свободе домовиков, о праве выбора, о том, почему Этта говорит о доме так, будто сама является его нервной системой. Сейчас она смотрела на маленькую домовичку, которая успела за утро распорядиться едой, камином, бумагами, защитными чарами и её дрожащей рукой, и чувствовала уважение. — Этта, ты удивительная, — сказала она. Домовичка замерла с молочником в руках. — Мисс Гермиона недовольна формулировкой распоряжений? — Я серьёзно. Ты шикарная. Ты разговариваешь со мной совсем иначе, чем многие домовики, которых я знала. Этта поставила молочник. Не поклонилась. Не заломила уши. Даже глаза не опустила. — Нас воспитывали иначе, мисс Гермиона. И обращались с нами иначе. Гермиона отложила письмо. — Как? Этта провела пальцами по краю подноса, проверяя, не осталось ли на серебре невидимой пылинки. Только после этого ответила: — В доме Дагворт-Грейнджеров домовики не мебель и не наказанный голос в углу. Мы помощники. Хранители порядка. Соучастники. Гермиона медленно повторила: — Соучастники. — Разумеется. Большая часть приличных семейных решений требует хотя бы одного домовика, который знает, где лежат ключи, кто врёт, кто не ел и какой камин лучше закрыть первым. Гермиона провела пальцами по краю чашки. Фарфор был тёплый. — Мне нравится это слово. — Надеюсь, мисс Гермиона не начнёт вышивать его на полотенцах. Дом переживёт многое, но не сентиментальные полотенца. Смех вырвался у Гермионы тихо, с хрипотцой, будто давно не пользовались этой мышцей. Она взяла флакон, открыла, поморщилась от горького запаха и выпила. Холод прошёл по горлу, потом развернулся теплом под рёбрами. Огонь в пепельных жилах на кисти стал тусклее. Письмо Макгонагалл лежало раскрытым. "Дорогая мисс Дагворт-Грейнджер, Хогвартс открывает восстановительный восьмой год обучения для студентов, чья программа была нарушена войной, оккупацией школы и последующей битвой. Администрация создаёт отдельный порядок возвращения старших студентов: восстановительные занятия, медицинское наблюдение, факультетские собрания, дополнительные экзаменационные сроки и индивидуальные учебные планы. Также я официально предлагаю вам занять должность старосты школы на предстоящий учебный год. Вторым старостой школы назначен мистер Теодор Нотт. Полагаю, это решение вызовет достаточно шума, чтобы Хогвартс наконец услышал собственные стены. Минерва Макгонагалл." Гермиона перечитала последнюю строку. Макгонагалл умела писать так, что даже сухая официальная фраза щёлкала по столу, как указка. — Нотт, — сказала Гермиона вслух. Этта придвинула чашку ближе. — Мисс Гермиона произносит это имя с выражением человека, которому вручили нож и попросили нарезать торт. — Макгонагалл назначила нас старостами школы. — У директрисы Хогвартса сохранился вкус к опасным решениям. — Или она отчаялась. — В приличной политике это часто одно и то же. Гермиона взяла письмо двумя пальцами. Бумага пахла чернилами, воском и попыткой снова назвать разрушенное место школой. — Она хочет, чтобы мы помогли удержать восьмой курс. Этта посмотрела на письмо с таким лицом, будто уже мысленно переставила весь Хогвартс по полкам и нашла большую часть полок недостаточно устойчивыми. — Вероятно, она хочет, чтобы мисс Гермиона сделала невозможное, а затем написала об этом аккуратный отчёт. — Этта. — Я наблюдаю за живыми без оптимизма, мисс Гермиона. Это повышает точность. Свет в кабинете внезапно посеребрился. Лошадь вышла из стены бесшумно. Серебряная грива прошла сквозь край книжного шкафа, копыта не коснулись пола. Дом отозвался сразу: щёлкнул замок, в окне дрогнула тонкая защитная вязь, где-то внизу проснулся камин. Голос Джинни был низким и быстрым. — Гермиона. Я скоро приду к тебе. Не спрашивай сейчас. Просто встреть меня. Патронус исчез. Несколько секунд серебро ещё лежало на чашке, письме Макгонагалл, пепельных жилах руки и портрете над камином, где старый мужчина в тёмном камзоле открыл глаза. Гермиона уже стояла. — Этта. Домовичка поставила поднос ближе к краю стола, освобождая место для бумаг, и повернулась к двери быстрее, чем Гермиона договорила. — Камин в холле откроется только для мисс Уизли. Гостевой вход временный. Лишнее сопровождение дом вытолкнет обратно. — Джинни несовершеннолетняя. — Дом помнит законы лучше многих законников. — После разговора перенесёшь её на Комо. Домовым каналом. Без Министерства и общей каминной сети. — Разумеется. Гермиона начала собирать документы. Бумаги легли в кожаный футляр слоями: письмо Макгонагалл — в верхнее отделение; пакет Снейпа — внутрь, под защитную застёжку; записи по стабилизаторам — в боковой карман; судебные бумаги Нарциссы — в узкую папку с пепельным замком; разрешение на зеркала — рядом; список ингредиентов — сверху, чтобы Тео не устроил лекцию о преступной беспечности. — Потом вернёшься в Нору и заберёшь вещи Джинни, если она разрешит. Коробку с подоконника не открывать, если она попросит. Этта чуть прищурилась. — Мисс Гермиона делает успехи в предвидении чужой непрактичности. — Я учусь у лучших. — Лесть засчитана. Гермиона закрыла первое отделение футляра и протянула Этте небольшую связку ключей от верхних комнат. — Собери мои вещи для Комо. Рабочую одежду, домашнюю, документы из шкафа, школьные вещи отдельно. Мантии для официальных случаев тоже, но только те, в которых я не выгляжу как уставший член комиссии. Этта приняла ключи обеими руками. — Значит, почти ни одной. — Этта. — Я найду допустимые. Гермиона на секунду задержала взгляд на своих бумагах, потом добавила: — И предупреди Норри. Пусть приготовит завтрак у озера. На всех. — Норри любит, когда дом наполняется людьми, которые не успели испортить ему кухню. — Тео везёт ингредиенты. — Тогда Норри следует предупредить дважды. Гермиона почти рассмеялась. — Предупреди дважды. Этта склонила голову и исчезла с тихим хлопком. Гермиона провела ладонью по крышке футляра. — Тинки, — позвала она уже мягче. Через мгновение рядом с письменным столом появилась Тинки. Большие глаза, сжатые у груди тонкие пальцы, тревожная готовность выполнить приказ до того, как он договорён. — Мисс Гермиона звала Тинки? — Да. Мистер Малфой оставлял список вещей для Комо? — Да, мисс Гермиона. Мистер Драко сказал, что Тинки должна взять только нужное и не слушать портрет его дедушки, если портрет начнёт говорить о приличиях. Гермиона улыбнулась краем губ. — Собери вещи по его списку. Одежду на каждый день, документы, рабочие бумаги. Если он в кабинете, уточни у него лично. — Мистер Драко в своём кабинете, мисс Гермиона. Тинки уточнит. Гермиона на секунду сжала застёжку футляра сильнее. Его кабинет. Дом дал Драко кабинет — место для писем, решений, фамилии, денег, злости, будущего. Дом редко ошибался в таких вещах. — Отдельно собери его школьные вещи, — продолжила она. — Учебники, перья, чернила, одежду для занятий, мантии для официальных собраний, зельевые записи. Всё на Комо. В Хогвартс пока ничего не отправлять. Тинки моргнула. — Мистер Драко возвращается в школу? Гермиона посмотрела на письмо Макгонагалл. Слово "возвращается" просилось в чужой рот, гладкое, удобное, почти вежливое. Гермиона не смогла его произнести. В Хогвартсе ещё пахло пылью битвы. Даже если полы вымыли. Даже если окна вставили. Даже если Большой зал снова накрыли к завтраку. — Он готовится, — сказала она. — Мы все готовимся. Тинки кивнула с выражением человека, которому доверили маленький участок фронта. — Тинки всё сделает. Она исчезла. Гермиона закрыла футляр. Пепельная застёжка щёлкнула, и жар под кожей кисти коротко вспыхнул. — Ты переносишь центр работы на Комо, — сказал портрет над камином. Гермиона подняла глаза. Элиан Дагворт-Грейнджер смотрел на неё из тёмной рамы. Строгое лицо, седые волосы, аккуратный шейный платок, взгляд человека, который давно умер, но всё ещё считал потомков способными на непростительную поспешность. — Временно, — сказала Гермиона. — Все великие ошибки начинаются со слова "временно". — Великие решения тоже. Элиан чуть улыбнулся. — Хорошо. Ты хотя бы споришь. Гермиона вложила письмо Макгонагалл глубже в футляр. — Лондон слишком шумный. Министерство рядом. Рита уже вынюхивает кровь. Мэнор невозможен. Лаборатории Нотта слишком заметны. Нора сейчас держится на одной материнской воле и старой привычке кормить всех, кто дышит. Элиан слушал, постукивая пальцем по подлокотнику нарисованного кресла. — А Комо? — Комо защищено домом. Там воздух, вода, пространство. Тео сможет разложить записи Снейпа. Блейз займётся деньгами и фондами. Драко — юридическими бумагами и старшими семьями. Джинни... — Гермиона провела пальцем по пепельной застёжке. — Джинни сможет просто дышать. Хотя бы первое время. — А ты? Гермиона подняла футляр со стола. Вес документов лёг в руку привычно, почти правильно. — Я соберу всё в систему. — Ты уже начала. Она усмехнулась. — Звучит как диагноз. — У нашей семьи диагнозы часто наследственные. Гермиона взглянула на него исподлобья. — Комо выдержит? — Комо любит сложных женщин с чемоданами, бумагами и плохим сном. Вода заберёт лишний жар. Камень удержит память. Дом старый, спокойный и достаточно богатый, чтобы не суетиться. — У домов есть характер? — У хороших — обязательно. У плохих — только мебель. Гермиона почти улыбнулась. — Джинни придёт через несколько минут. — Она войдёт сама? — Да. — Это важно. — Почему? Элиан откинулся в кресле на портрете. — Человека можно увести из пожара. В дом он всё равно должен войти сам. Гермиона кивнула. Внизу уже просыпался камин. За дверью, в глубине дома, Этта отдавалась короткими хлопками перемещений: одна комната, другая, гардеробная, архив, школьный сундук, шкаф с мантиями. Где-то дальше Тинки наверняка спорила с дорожными сундуками Драко. За окном Лондон жил, ничего не зная о старом доме, где за одно утро менялся маршрут целого лета. — Мой второй портрет уже ждёт тебя на Комо, — сказал Элиан. Гермиона резко подняла голову. — Второй? — В южной галерее. Там лучше свет. — Ты мог сказать раньше. — Ты могла спросить. — Я не знала, что надо. — Наследство, Гермиона, редко выдаёт полный список дверей в первый день. Иначе наследницы начинают думать, что дом — это имущество. Она хотела ответить и не нашла сразу слов. Сейфы, вилла, портреты, архивы, фамильные маршруты, закрытые комнаты, домовики, каминные каналы. Со стороны всё выглядело богатством. Изнутри — работой. Ответственностью. Чужими жизнями, которые могли пройти через эти двери. — Я не хочу превратиться в человека, который всё сжимает в кулаке, — сказала она. Элиан смотрел спокойно. — Тогда держи ладонь открытой. Только знай, где ключ. Гермиона медленно выдохнула. — Ты всегда говоришь так, будто пишешь эпиграфы к моим ошибкам. — Кто-то должен заботиться о литературном вкусе рода. В холле вспыхнул камин. Этта появилась в дверях кабинета с такой скоростью, будто дом сам вытолкнул её из воздуха. — Мисс Уизли входит. Гермиона взяла футляр и пошла вниз.

* * *

Джинни вышла из камина с сажей на щеке, сумкой на плече и лицом человека, который готов проклясть зелёное пламя, Лондон и любого, кто спросит "ты как?". В руке она сжимала письмо из Хогвартса. Край пергамента смялся между пальцами. Этта стояла у камина так, будто ждала её ровно с той секунды, когда Джинни решила уйти из Норы. — Мисс Уизли. Джинни выдохнула почти с облегчением. — Этта. Только не говори, что мне снова положен ягодный напиток вместо огневиски. — Сейчас мисс Уизли положены безопасный перенос, горячая еда и чемодан, собранный не как бегство из горящего сарая. Джинни оглядела её тёмное платье, идеально ровный ворот, выражение безжалостной заботы и вдруг почувствовала, как угол рта сам дёрнулся вверх. — Я скучала. — Этта польщена. У мисс Уизли странные способы выражать привязанность. Гермиона стояла посреди холла. Джинни увидела её и на секунду забыла, что собиралась сказать. Она знала Гермиону в школьной мантии, с чернильными пятнами на пальцах, с книгами под мышкой, с лицом "я всё исправлю, только не мешайте". Женщина у камина была той же Гермионой. Только книги лежали теперь в кожаном футляре. Золото тонко блестело у шеи. Кашемир мягко сползал с плеча. Пепельная рука не пряталась в рукаве. Она занимала место так, будто дом сам отступил на полшага и признал: да, здесь её центр. — Ого, — сказала Джинни. Гермиона, уже сделавшая шаг к ней, замедлилась. Взгляд скользнул по сажной щеке, по сжатым пальцам, по письму, которое Джинни держала так, будто хотела переломить герб Хогвартса пополам. — Привет. — Ты выглядишь так, будто можешь купить судью, уволить министра и всё равно успеть на завтрак. Гермиона моргнула. Этта сухо произнесла: — Судью покупать не нужно. Достаточно правильно прочитать закон и знать, где у него слабое место. Джинни посмотрела на неё. — Я правда скучала. — Этта начинает подозревать, что мисс Уизли говорит это из корыстных побуждений. — Конечно. Я хочу еду и комнату. — Наконец честный гость. Гермиона улыбнулась, но улыбка сразу стала мягче. Бравада на лице Джинни держалась неровно. За ней проступали бледность, упрямство и усталость человека, который слишком долго не позволял себе рухнуть. — Я сказала дома, что поживу у тебя, — сказала Джинни. Гермиона подошла ближе. — Про Комо? — Нет. — Хорошо. — Это правда? — спросила Джинни. — Что я к тебе? — Да. В школе они обнимались быстро, привычно, почти на ходу: после каникул, матчей, экзаменов, очередной опасности, которую Гарри притягивал к себе, как магнит. После войны тела стали осторожнее. Даже дружба иногда ждала разрешения. Джинни шагнула первой. Гермиона обняла её крепко. Сумка ударилась о бедро, письмо смялось между ними. Рыжие волосы щекотнули Гермионе щёку. Джинни пахла каминной сажей, мятным мылом, домом Уизли и бессонной злостью. Она не плакала. Только вцепилась пальцами в спину Гермионы — быстро, сильно, почти сердито. — Я не сбежала, — глухо сказала она. — Знаю. Гермиона не стала гладить её по спине сразу. Просто держала. Дала Джинни уткнуться лбом ей в плечо, выдохнуть через зубы, собрать себя обратно там, где ткань кашемира пахла лавандой, бумагой и домом, который не требовал от неё объяснений. — Я сказала им. — Знаю. — Рон опять сделал лицо. Гермиона чуть повернула голову, чтобы Джинни услышала улыбку в голосе. — У Рона большой выбор лиц на случай плохих решений. Джинни хрипло фыркнула ей в плечо. — Это было не самое плохое. — Тогда он растёт. — Сомнительно. Гермиона отстранилась, оставив руку на её локте. — Готова перемещаться? Джинни медленно подняла глаза. — Куда именно? Потому что "к тебе" уже выглядит подозрительно шире, чем я рассчитывала. — На Комо. Пальцы Джинни сжали письмо ещё крепче. — На виллу? — Да. — У озера? — Да. — Гермиона. — Я сказала правду. — Ты сказала "пожить у меня". — У меня. Джинни несколько секунд смотрела на неё, потом вдруг улыбнулась. Узко, неровно, живо. — Боже, как Фред бы тебя за это достал. Имя повисло между ними. Гермиона не отвела взгляд. — Да, — сказала она. — С большим талантом. Улыбка Джинни дрогнула, но удержалась. Этта кашлянула. — Мисс Уизли, мне потребуется разрешение забрать вещи из Норы после переноса. — Какие вещи? — Те, которые вы не взяли из-за драматической скорости и слабой практичности. Джинни посмотрела на свою сумку. — Там всё нужное. Этта окинула сумку взглядом. — Там свитер, две футболки, письмо, щётка для волос, одна книга и, по неизвестной причине, перчатка для квиддича. — Она нужная. — Для светского выживания на итальянской вилле перчатка для квиддича незаменима. Гермиона прикрыла глаза. — Этта. — Я проявляю доброжелательность. — Это она? — В сравнении с моими мыслями — безусловно. Джинни рассмеялась. Коротко. Хрипло. С изломом. Зато по-настоящему. Дом будто прислушался. — Ладно, — сказала она Этте. — Забери вещи. Только коробку на подоконнике не открывай. Этта чуть склонила голову. — Коробка будет перенесена закрытой. — И маме про Комо не говори. — Я домовик дома Дагворт-Грейнджеров, мисс Уизли. Не светская колонка. — Отлично. Из коридора послышались шаги. Драко вошёл в холл так, будто уже успел понять, что утро потеряло последние шансы на порядок. На нём были тёмные брюки, мягкая белая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Волосы чуть растрепались, лицо оставалось собранным, но взгляд сразу нашёл Гермиону. Потом — Джинни. — Уизли. — Малфой. Джинни выпрямилась. Не враждебно. Скорее по привычке, оставшейся в теле со школы. Драко заметил. Конечно, заметил. Его рот тронуло подобие усмешки. — Если остаёшься с нами, предупреждаю: Этта страшнее моей матери. — Мы уже знакомы. — Значит, ты знаешь, что я не преувеличиваю. Этта ровно произнесла: — Мистер Малфой сегодня удивительно точен. Драко посмотрел на неё. — Это прозвучало как оскорбление. — Это было поощрение, сэр. Джинни почти улыбнулась. Драко подошёл к Гермионе. Сначала коротко посмотрел на её лицо, на тень под глазами, на пепельные пряди, на футляр в руке. Потом положил ладонь ей на талию, большим пальцем ощутимо сжал ткань сливового кашемира и наклонился ближе. Его губы коснулись её виска. Гермиона прикрыла глаза. В этом поцелуе не было спектакля. Только привычка проверять, здесь ли она. Только право быть рядом без объяснений. Только тепло, от которого плечи Гермионы опустились на ту малую меру, которую замечают люди, слишком долго жившие среди напряжённых спин. Драко задержался у её кожи на мгновение дольше приличного, потом коснулся губами уголка её рта. Джинни отвернулась первой, делая вид, что разглядывает лестницу. У неё внезапно сжалось горло. После Норы, где каждый вдох сверялся с отсутствием Фреда, здесь кто-то целовался в холле старого дома так, будто жизнь всё ещё имела право быть тёплой. — Тебе идёт быть хозяйкой дома, — сказал Драко тихо. Гермиона открыла глаза. — Это звучит подозрительно патриархально, мистер Малфой. — Я сказал "хозяйкой", Грейнджер. Не "украшением холла". Его пальцы скользнули по её талии выше, к ребру, где под кашемиром чувствовался вдох. — Ты отдаёшь распоряжения так, будто дома, домовики, портреты, суды, школьные письма и половина послевоенного мира действительно могут лечь в правильном порядке, если ты достаточно строго на них посмотришь. — И тебе это нравится? — Ужасно. — Ужасно? — Да. Я из старой семьи. Нам положено нервничать, когда красивая женщина начинает управлять домом лучше всех мужчин в радиусе нескольких поколений. Гермиона не удержала улыбку. Драко заметил её сразу. Его взгляд стал мягче, но голос остался сухим: — Видишь? Хозяйкой дома тебе тоже идёт улыбаться. Она коснулась его запястья. Под кожей её правой руки на мгновение вспыхнул тонкий оранжевый жар. Он почувствовал. Конечно, почувствовал. Большой палец лёг на внутреннюю сторону её кисти. — Больно? — Нет. Он посмотрел так, что "нет" повисло между ними без особого доверия. — Позже выпью ещё. — Позже я напомню. — Ты невыносим. — Я полезен. — Иногда это одно и то же. В камине снова вспыхнуло зелёное пламя. Сначала вышел Блейз — идеально одетый, с кожаным кофром в одной руке и папкой под мышкой, будто любой переезд требовал от него финансовой отчётности и хорошей посадки брюк. Он шагнул на ковёр легко, успел заметить руку Драко на талии Гермионы, сажу на щеке Джинни, выражение Этты и не сказал ничего лишнего. Что для Блейза Забини уже было формой благородства. Следом появился Тео Нотт с лицом человека, которого успели оскорбить транспорт, утро и собственный багаж. За ним вывалились два плоских ящика, один узкий сундук и зачарованный тубус, раздражённо подпрыгнувший на ковре. Тео схватил тубус за ремень прежде, чем тот укатился под столик, и выпрямился, откинув кудри со лба. — Если кто-то скажет мне слово "логистика", я совершу преступление. Блейз поставил кофр на пол, стряхнул с рукава невидимую пыль и только потом ответил: — Он говорит так с девяти утра. Это улучшенная версия. — Забини, я принёс половину лаборатории. — Финансовая половина выглядит больше. — Твоя половина состоит из бумаги и высокомерия. — Бумага оплачивает твою траву, Нотт. Тео увидел Джинни и замолчал на полсекунды. Зелёные глаза скользнули по сумке, сажной щеке, смятому письму, слишком прямой спине. — Уизли. — Нотт. — Добро пожаловать в клуб людей, которых Гермиона собирается использовать ради восстановления мира. Джинни потёрла большим пальцем край письма и вскинула подбородок. — Меня хотя бы спросили. — Нас всех когда-то спрашивали. Потом мы сказали "да" и потеряли контроль над расписанием. Блейз протянул Гермионе папку. Его пальцы задержались на краю ровно настолько, чтобы она поняла: внутри лежала уже отсортированная угроза. — Предварительный расчёт по фонду, списки возможных доноров, риски по старым семьям и короткий перечень людей, которых стоит оскорблять в частном порядке. Гермиона приняла папку. — Короткий? Блейз опустил взгляд на переплет, будто проверял собственную скромность на прочность. — Я проявил милосердие. Драко сухо спросил: — К кому? — К бумаге. Тео поставил ящик на пол и заметил письмо Макгонагалл в руке Гермионы. Плечи у него едва заметно напряглись. — Это школьная печать. — Да. — Я уже ненавижу то, что сейчас произойдёт. Гермиона протянула ему письмо. — Прочитай. Тео взял пергамент двумя пальцами, как потенциально ядовитый ингредиент. Первые строки он прошёл быстро. Потом медленнее. На словах "староста школы" остановился. Блейз, всё ещё держа папку под мышкой, наблюдал за ним с явным удовольствием. — У тебя лицо человека, приговорённого к общественно полезному труду. — Хуже, — сказал Тео. — Меня назначили нравственным ориентиром. Джинни, не выдержав, заглянула в письмо через его плечо. Рыжая прядь упала ей на щёку, и она сдула её коротким раздражённым выдохом. — Староста школы? Тео закрыл глаза на секунду. — Не произноси это вслух. Оно становится реальнее. Драко, прислонившись бедром к краю стола, сухо сказал: — Макгонагалл сошла с ума. — Скажи это с большей завистью, Малфой, — ответил Тео, даже не глядя на него. — Мне почти понравилось. — Завистью? Тебя поставили отвечать за несовершеннолетних, травмированных войной. — Замечательно. Я сам травмирован и несовершеннолетних недолюбливаю. Общий язык найдём через взаимную неприязнь. Блейз забрал письмо у Джинни и прочитал вслух, на ходу поправляя манжету: — "Администрация считает необходимым, чтобы восстановительный восьмой год возглавляли представители разных факультетов, способные удерживать диалог между теми, кто воевал, теми, кто выживал, и теми, кто возвращается в школу с разной степенью вины, травмы и утраченного доверия". О. Макгонагалл пишет ножами. — Она всегда умела, — сказала Гермиона. Тео держал письмо уже без улыбки. В холле на мгновение стало тише. Снаружи за окнами проехала машина, и её гул прошёл через стены глухо, будто из другого мира. — Она понимает, что делает? — спросил Тео. Гермиона закрыла футляр не сразу. Провела пальцем по пепельному замку, словно проверяла, выдержит ли он то, что она собирается ответить. — Думаю, да. Тео посмотрел на письмо, потом на Гермиону. — Тогда всё плохо. Драко отошёл к столу у стены. Ладонь легла на край тёмного дерева. Гермиона заметила это сразу. Она и Тео получили официальные ключи от Хогвартса. Должности. Право говорить с преподавателями, вести восьмой курс, входить в кабинеты, где будут решать судьбы учеников. Драко получил фамилию, деньги, юристов, активы, Мэнор, к которому не хотел приближаться, и титул, тяжёлый как мокрая ткань на плечах. Школа пока прислала ему только письмо ученика. Гермиона подошла ближе. — Драко. — Всё в порядке. Он сказал это ровно. Слишком ровно. Пальцы на краю стола не дрогнули, но ноготь большого пальца нажал на дерево так, что побелел. — Нет. Драко коротко посмотрел на неё. Серые глаза спокойные. Опасно спокойные. — Грейнджер, если бы Макгонагалл назначила меня старостой школы, Рита Скитер умерла бы от счастья прямо над пергаментом. Наконец принесла бы пользу обществу. Гермиона встала рядом, оставляя ему место для движения и не позволяя спрятаться за усмешкой. — Ты понимаешь, что я хочу сказать. — Да. — И? Он посмотрел на Тео, который всё ещё держал письмо так, будто оно могло укусить. — Нотт справится. Тео повернул голову. — Это доверие? Повтори, я не расслышал. — Не привыкай. — Поздно. Я уже стал лучше. Блейз закрыл папку мягким хлопком. — Если все завершили утренний сеанс эмоционального развития, предлагаю перейти к практическому кошмару. Старосты школы. Восьмой курс. Ученики после Кэрроу. Родители. Медицинские расходы. Слизерин. Гриффиндор. Газеты. Министерство. Мунго. У нас есть лето, чтобы не провалиться красиво. Джинни, всё ещё стоявшая с письмом в руке, посмотрела на него поверх плеча. — Утешительно. Блейз чуть развёл руками. Движение вышло элегантным даже рядом с чужими сундуками и взбешённым тубусом Тео. — Я создаю атмосферу. — Сколько у тебя сумок с атмосферой? — спросила она, кивнув на его кофры. — Две. В первой документы. Во второй одежда. — А где совесть? — Путешествую налегке. Джинни усмехнулась. Улыбка вышла резкой, маленькой, но уже без прежнего надлома. — Вот теперь верю, что ты слизеринец. — Я старался произвести честное первое впечатление. — Не первое. Блейз поднял бровь. — Ты запоминала меня раньше? Джинни посмотрела на него с ленивым вызовом. — Не льсти себе, Забини. Ты просто высокий. — Один из моих менее спорных талантов. Тео скривился. — Если вы начнёте флиртовать над моими ящиками, я потребую компенсацию за моральный ущерб. Блейз повернул голову к нему. — Нотт, ты требуешь компенсацию за факт существования утра. — И ни разу не получил достаточно. Этта появилась у лестницы с двумя аккуратно зачарованными сундуками, которые плыли за ней на расстоянии локтя. Один — тёмный, с пепельной застёжкой Гермионы; второй — небольшой, дорожный, явно собранный с таким презрением к хаосу, что даже ремни на нём выглядели пристыженными. — Вещи мисс Гермионы собраны. Рабочая одежда, домашняя одежда, школьные вещи, мантии для официальных случаев, в которых мисс Гермиона выглядит не как уставший член комиссии. Выбор был ограничен, но Этта справилась. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Спасибо, Этта. — Норри предупреждён. Завтрак у озера будет готов к прибытию. Норри просил уточнить, означает ли "на всех" присутствие мистера Нотта и его ингредиентов на расстоянии менее двадцати футов от еды. Тео возмутился, вскинув голову так резко, что кудри упали на лоб. — Мои ингредиенты стерильны. Этта посмотрела на него без всякого выражения. — Норри считает, что слово "стерильны" рядом с мистером Ноттом нуждается в независимой проверке. Блейз тихо рассмеялся. Джинни прижала пальцы к губам, но смешок всё равно прорвался. Тинки появилась следом, держа стопку аккуратно сложенных вещей, поверх которой лежал тёмный галстук Драко. — Вещи мистера Драко перенесены, мисс Гермиона. Тинки оставила серый жилет, как велел мистер Драко, потому что мистер Драко сказал: если Тинки возьмёт серый жилет, мистер Драко начнёт подозревать заговор против его терпения. Драко закрыл глаза. — Спасибо, Тинки. — Школьные вещи мистера Драко тоже готовы. Мантии для официальных случаев сложены отдельно. Этта сказала, что молодые волшебники склонны путать "официальный случай" и "утро после плохого сна". — Этта много говорит, — заметил Драко. — Этта много права, мистер Драко. Блейз больше не пытался скрывать улыбку. Гермиона взяла футляр с бумагами. Дом под её пальцами отозвался тихим теплом застёжки. — Тогда перемещаемся. Тео посмотрел на ящики, на Тинки, на Этту, на Драко, на Гермиону. — Ты сказала "перемещаемся" с интонацией человека, который уже продал мою душу расписанию. — Твою душу сложно продать. Слишком много условий мелким шрифтом. — Значит, я недооценил тебя. — Постоянно. Джинни подняла сумку на плечо, но Блейз снял её раньше, чем ремень успел лечь обратно. Он сделал это без резкого жеста, без показной галантности. Просто оказался рядом, пальцы скользнули под ремень, сняли вес с её плеча, и только после этого он посмотрел на неё, будто предоставил выбор возразить. Она вскинула бровь. — Я сама могу. — Уверен, — сказал он. — Но женщина с таким лицом либо получает помощь, либо через минуту кого-нибудь убивает. Я выбираю профилактику. — Ещё раз скажешь "профилактика", и я применю её к тебе. — Угроза принята. — Ты всегда такой спокойный? — Нет. Ты ещё не видела счетов Нотта за ингредиенты. — Забини, — сказал Тео, — я слышу, как ты портишь мне репутацию. — Я её диверсифицирую. Джинни снова рассмеялась. Уже легче. Без первого надлома. Гермиона посмотрела на них всех: Джинни с сажей на щеке, Тео с письмом Макгонагалл в руке, Блейза с чужой сумкой, Драко у её плеча, Этту и Тинки среди вещей, ящиков, школьных сундуков и деловых папок. Драко тихо коснулся её запястья. — Готова? Гермиона посмотрела на их собранный странный круг: гриффиндорка, которой нужен воздух; два слизеринца с ящиками, деньгами и слишком острыми языками; Малфой, которому дом уже дал кабинет; домовики, которые знали, где лежат ключи, кто не ел и какой камин закрыть первым. Она не была готова. Готовность вообще казалась переоценённой роскошью. — Нет, — сказала она. Драко усмехнулся краем губ. — Тогда перемещаемся так. Этта щёлкнула пальцами. Дом раскрылся. Без рывка, пепла во рту, зелёного пламени и ощущения, что внутренности на секунду решили жить отдельно. Пространство сложилось мягко, как ткань. Лондонский холл ушёл назад: тёмные стены, портреты, лестница, запах воска и дождя. На миг остались только ладонь Драко на её запястье, пальцы Джинни, вцепившиеся в ремень сумки Блейза, тихое ругательство Тео и ровный голос Этты: — Прошу не спорить с маршрутом. А потом воздух изменился. Он стал светлым. Солёным от воды и тёплым от камня. Комо встретило их так, будто весь мир вдруг открыл окно. Они стояли на верхней террасе. Внизу лежало озеро — огромное, тёмно-синее, живое, с медленным блеском солнца на воде. Вилла спускалась к нему широкими светлыми уровнями: арки, колонны, длинные балконы, кипарисы, лимонные деревья в терракотовых кадках, каменные лестницы, уходящие вниз к воде. Окна ловили свет и отдавали его обратно мягким золотом. Где-то в глубине сада шумел фонтан. Воздух пах розмарином, нагретым известняком, влажной листвой и такой невозможной свободой, что Джинни на секунду перестала дышать. Под террасой, ближе к воде, уже был накрыт длинный стол. Белая скатерть двигалась от ветра. На ней блестели кувшины с соком, графины с водой, серебряные кофейники, корзины с тёплым хлебом, фрукты, сыр, яйца, тонкие ломтики копчёной рыбы, зелень, маленькие тарелки с мёдом и джемом. У стола стоял домовик в светлой ливрее, совершенно невозмутимый рядом с озером, солнцем и внезапным прибытием людей, которые явно не успели морально подготовиться к завтраку такого масштаба. Этта подняла подбородок. — Норри исполнил распоряжение. Домовик у воды поклонился ровно настолько, чтобы показать уважение, не теряя достоинства. — Вилла Серенитас рада гостям мисс Гермионы. Джинни молчала. Блейз молчал. Это, кажется, поразило всех сильнее самой виллы. Тео медленно снял руку с одного из своих ящиков и оглядел террасы, сад, воду, фасад, уходящий в обе стороны слишком далеко для приличия. — Грейнджер, — сказал он наконец. — Я сейчас очень стараюсь остаться человеком широких взглядов. Джинни повернулась к Гермионе. Ветер тронул рыжие волосы у её виска, сажа на щеке вдруг стала почти смешной рядом с этим солнцем, и лицо у неё было такое, будто она забыла, что собиралась держаться. — Ты сказала "вилла". — Да. — Это не вилла. Это место, где виллы приезжают чувствовать себя бедными родственниками. Блейз всё ещё смотрел на озеро. Потом медленно перевёл взгляд на фасад, на балконы, на боковое крыло, на лестницу к воде, на завтрак у озера и сказал с почти профессиональной болью: — Я недооценил масштаб. Драко тихо фыркнул. — Запомните этот момент. Забини признал поражение перед недвижимостью. Блейз посмотрел на него. — Малфой, у меня сейчас нет сил быть язвительным. Это тревожный симптом. Тео развернулся к Гермионе. Его письмо Макгонагалл всё ещё торчало из пальцев, забытое и смятое у края. — Ты точно собираешься спасать послевоенную систему? Или сразу покупать её с прилегающей территорией? Гермиона почувствовала, как жар под пепельными жилами лениво вспыхнул и погас. Драко стоял рядом. Этта уже командовала багажом. Тинки держала школьные вещи так, будто Хогвартс обязан был подождать, пока она всё разложит правильно. Норри у озера проверял кувшины. Элиан Дагворт-Грейнджер уже смотрел на них из портрета в глубине южной галереи с выражением человека, который давно ждал именно такой беспорядок. Джинни смотрела на озеро. В её лице впервые за утро появилась не боль и даже не злость. Изумление. Почти детское и живое. Гермиона вдохнула воздух Комо и посмотрела на всех сразу. — Добро пожаловать домой, — сказала она. Джинни медленно обернулась. — Гермиона, ты охренела. Из южной галереи негромко донёсся голос Элиана: — Наконец-то кто-то оценил архитектуру честно.