Наследники Пепла

"Дом, который умеет лечить, начинает с простого:

открывает окно, ставит воду и ждёт,

когда человек вспомнит, что у него есть лёгкие."

Элиан Дагворт-Грейнджер, "О домах, ключах и наследниках"

После слов Джинни тишина продержалась несколько секунд. Ветер с озера прошёл по верхней террасе, поднял край белой скатерти внизу, принёс запах розмарина, воды, нагретого камня и лимонной кожуры. Где-то в саду шумел фонтан. Солнце лежало на вилле мягко и уверенно, будто в мире действительно существовали места, которым не нужно доказывать собственную безопасность. Гермиона стояла у каменного парапета с футляром в руке и чувствовала, как воздух Комо проходит сквозь рёбра. Без вспышки. Без приказа. Просто грудная клетка вдруг стала шире, а пальцы на ручке футляра разжались на долю дюйма. Джинни всё ещё смотрела на озеро. Сажа на её щеке подсохла неровной серой полосой. Письмо Хогвартса она держала уже не так крепко; край пергамента дрожал на ветру, но пальцы перестали вжиматься в печать. Тео медленно оглядел виллу ещё раз, задержался взглядом на арках, на лестнице к воде, на длинном крыле с балконами, потом перевёл глаза на Гермиону. — Я хочу уточнить одну вещь. Гермиона повернула голову. — Только одну? — Не провоцируй меня, Грейнджер. Я в уязвимом положении перед недвижимостью. Блейз стоял рядом с кофром и папкой под мышкой. Солнце лежало на его тёмной коже тёплым блеском; он смотрел на озеро с лицом человека, которого впервые в жизни оскорбили безупречным видом. Драко был ближе всех к Гермионе. Комо он уже знал. Белую виллу над водой, тёплый камень под босыми ногами, озеро, которое однажды после суда, пепла, крови и слишком долгой войны дало им с Гермионой первый настоящий выдох. Это место уже принимало его рядом с ней: мокрого после воды, живого, почти растерянного от того, что тело ещё умеет хотеть не только выжить. Теперь он смотрел на виллу иначе. С тем странным, сдержанным вниманием, с каким смотрят на личное убежище, которое вдруг открылось для других. То, что было их с Гермионой тишиной, становилось местом нового круга. И Комо, кажется, не возражало. Норри у накрытого стола поднял голову и произнёс ровно: — Завтрак остывает. Этта скользнула взглядом по всем пятерым. — Разговоры о масштабе наследства лучше проводить после еды. Голодные волшебники склонны драматизировать архитектуру. — Я не драматизирую, — сказал Тео. Этта посмотрела на него. Тео поднял ладонь. — Хорошо. Я профессионально оцениваю угрозу. — Завтрак, мистер Нотт. — Вы все слишком спокойно произносите это слово. Блейз наконец моргнул и перевёл взгляд с озера на Норри. — Я, кажется, впервые согласен с домовиком без переговоров. Норри чуть склонил голову. — Это разумное начало дня, сэр. Гермиона почувствовала, как Драко слегка сжал её локоть. Она взглянула на него, и в этом движении было слишком много старого: проверка, тревога, готовность спросить, больно ли, темнеет ли, дрожит ли. Он не спрашивал вслух, но его взгляд опустился к её руке. Пепельные линии под кожей стали тише. Они не исчезли. Просто огонь под ними перестал биться в тонком тревожном ритме. — Я в порядке, — сказала Гермиона тихо. Драко поднял глаза. — У тебя это звучит как формальность для слабых собеседников. — А ты у нас сильный? — Я у нас красивый, богатый и травмированный. Сильным пусть будет кто-нибудь другой. Джинни фыркнула так неожиданно, что сама на секунду растерялась. Смех вышел короткий, сорванный, но настоящий. Драко посмотрел на неё боковым взглядом. — Уизли, я принимаю это как поддержку. — Принимай как благотворительность. — Я из старой семьи. Мы называем это патронажем. — Мерзко. — Традиционно. Гермиона улыбнулась, и Драко заметил это сразу. Он коснулся большим пальцем внутренней стороны её запястья и развернул её к лестнице. — Завтрак. — Драко... — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Ты вдохнула как человек, который собирается упомянуть письма, школьный год, Макгонагалл или список задач. Гермиона сжала футляр. — У нас есть... Драко накрыл её руку своей. Солнце било в его белую рубашку, в тонкую линию шеи над расстёгнутым воротом, в волосы, казавшиеся почти серебряными. Он выглядел усталым. Живым. Слишком настоящим на фоне воды, камня и старой итальянской виллы, которая уже знала его слабость лучше многих живых. — У нас впервые есть утро, где никто не умер, — сказал он. Гермиона замолчала. Этта подошла сзади и без всякого почтения к драматическим паузам аккуратно вынула футляр из рук Гермионы. — Документы переживут отсутствие внимания, мисс Гермиона. Люди — не всегда. Гермиона посмотрела на неё. — Вы сговорились. — Разумеется. Это основа цивилизованного управления домом. Драко чуть склонил голову к Гермионе и тихо добавил: — Ешь. Потом можешь попробовать захватить мир после фруктов. — После фруктов? — После второго кофе. Я не зверь. Она уступила. И, кажется, именно это стало первым настоящим чудом Комо в тот день.

* * *

К столу они спускались медленно. Каменные ступени были широкие, нагретые солнцем, с низким бортиком, увитым зеленью. Никто не нёс сундуки, ящики и дорожные кофры. Домовики и вилла приняли вещи без шума: Этта занималась Гермионой и Джинни, Тинки — Драко, а багаж Тео и Блейза исчез в мягком золоте домовой магии, будто Комо сочло дорожную суету неприличной рядом с озером. У каждого в руках осталось только самое личное. У Гермионы — привычка искать документы. У Джинни — письмо Хогвартса. У Блейза — папка. У Тео — один узкий ящик, который он отказался отпустить с выражением человека, спасающего фамильную реликвию. Норри встретил Тео у нижней ступени. — Мистер Нотт, ящик будет размещён в безопасном помещении. Тео остановился. — Я сам решу, где будет размещён мой ящик. Норри посмотрел на него спокойно, без язвительности Этты, с таким безупречным достоинством, какое бывает у тех, кто точно знает: кухня — центр цивилизации. — Не рядом с завтраком. — Там ингредиенты. — Именно поэтому не рядом с завтраком. — Они запечатаны. — Комо уважает запечатанные угрозы на расстоянии. Тео посмотрел на Гермиону. — Грейнджер, твоя недвижимость ведёт себя как моя мать, если бы у неё были хорошие манеры. — Оставь ящик, — сказала Гермиона. — Ты сам хотел есть. — Это было до того, как меня разоружили. Блейз положил ладонь ему на плечо и мягко подтолкнул к столу. — Держись, Нотт. Впереди хлеб. — Я вас всех отравлю. Норри принял ящик, щёлкнул пальцами, и тот исчез в тихом золотистом воздухе. — Сухое хранение, защитная вязь, отдельная вентиляция, — сказал Норри. — Ваш корень в безопасности, сэр. Тео медленно повернулся к нему. — Откуда вы знаете про корень? — Норри накрывает столы дольше, чем мистер Нотт живёт на свете. Блейз сел первым. — Вот теперь я официально люблю этот дом. — Не дом, сэр, — поправил Норри. — Завтрак. Джинни села рядом с Гермионой. Сначала на край стула. Спина прямая, плечи собраны, письмо Хогвартса лежит у тарелки, будто в любую секунду может потребоваться как доказательство. Норри поставил перед ней тёплый хлеб, мягкий сыр, ягоды, яйца, зелень и тонкие ломтики рыбы. — Мисс Уизли. — Спасибо. Голос у неё вышел осторожным. Она отломила маленький кусок хлеба. Потом ещё один. Намазала сыр, добавила немного мёда и вдруг съела быстро, почти зло. Гермиона заметила, как у Джинни напряглась челюсть. В Норе утром она почти не ела. Здесь тело предало её первым: взяло хлеб, соль, сладость, тепло, воду, солнце. Напомнило, что горе не отменяет голод. Джинни опустила взгляд, будто тарелка застала её на чём-то неприличном. Блейз молча подвинул к ней корзину с хлебом. Джинни не подняла глаз. — Не говори ничего. — Я молчу с выдающимся тактом. — У тебя лицо. — Это наследственное. Она взяла ещё кусок. Гермиона села рядом с Драко. Перед ней сразу оказались фрукты, яйца, тёплый хлеб, вода с лимоном, кофе, маленькая чашка с горьким травяным настоем. Этта стояла за её плечом и смотрела так, что даже письмо Макгонагалл в чужом футляре наверняка чувствовало вину. Гермиона потянулась к кофе. Этта кашлянула. Гермиона перевела руку к воде. Этта удовлетворённо моргнула. Драко усмехнулся в чашку. — Даже не начинай, — сказала Гермиона. — Я молчу. — Ты молчишь очень самодовольно. — Это мой основной талант. Она взяла хлеб, яйцо, немного зелени. Сначала ела медленно, больше из чувства долга, чем от голода. Потом воздух от озера прошёл по коже, вода внизу блеснула между кипарисами, солнце коснулось шеи, и живот вдруг отозвался пустотой. Гермиона не заметила, как съела больше половины тарелки. Драко заметил. Он не сказал ни слова. Просто положил ей ещё персик, разрезанный на тонкие дольки. Когда отодвинул руку, костяшки коротко коснулись её запястья. Пепельные жилы не вспыхнули. Они дышали ровно. Блейз сидел напротив с чашкой кофе и впервые за утро не открывал папку. Она лежала рядом, закрытая, почти оскорблённая. Его взгляд скользил по воде, колоннам, лестнице, Норри, который двигался бесшумно и точнее любого управляющего. Гермиона видела, как у него в голове сначала работали цифры: стоимость, возможности, приёмы, фонды, старые семьи, политическое давление видом на озеро. Потом этот счёт словно затих. Блейз просто смотрел на воду. Для него это, наверное, было почти непристойно. Тео ел с видом человека, который считает завтрак временным препятствием между ним и возвращением ящика. Потом Норри поставил рядом масло с травами, и рука Тео, уже протянувшаяся к пустому месту, замерла в воздухе. — Норри, — сказал он после паузы. — Сэр? — Это невежливо. — Масло? — Предугадывать мои действия. — Прошу прощения, сэр. В дальнейшем я позволю мистеру Нотту тянуться к пустой тарелке в полном достоинстве. Джинни рассмеялась так резко, что чуть не подавилась соком. Тео посмотрел на неё. — Я рад, что моё унижение способствует твоему восстановлению. — Не обольщайся. Меня просто легко развеселить, когда кто-то страдает за завтраком. — Гриффиндорская доброта. — Семейная традиция. Норри поставил перед Тео ещё хлеб. Тео взял. Блейз поднял чашку. — Запишем: Нотта можно обезоружить завтраком. — Запишем: Забини будет первым ингредиентом в моём следующем составе. — Главное, рассчитай дозировку. Я дорогой. Ветер поднял край скатерти. Где-то над водой крикнула птица. Гермиона поймала себя на том, что улыбается уже не усилием. Эта мысль почти испугала. Смеяться за завтраком. Есть персик. Слушать, как Тео угрожает Блейзу, Джинни смеётся, Норри невозмутимо сервирует масло, Драко касается её локтя, Этта сторожит её футляр с документами, будто охраняет мир от преждевременного порядка. Фред мёртв. Хогвартс разрушен. Снейп оставил воспоминания во флаконе. В Малфой-мэноре стены ещё помнили крик. У Рона в Норе краснели уши от злости, а у Молли дрожали руки над тарелками. И всё равно персик был сладким. Гермиона сжала вилку. Драко сразу наклонился к ней, голос стал ниже: — Грейнджер. — Я здесь. — Не уходи туда. Она повернулась к нему. — Куда? Он посмотрел на её пальцы на вилке. — Туда, где ты объясняешь себе, почему не имеешь права на этот завтрак. Гермиона вдохнула. Вода внизу блеснула так ярко, что глаза на секунду защипало. — Это так заметно? — Мне — да. Она хотела ответить, но Норри как раз поставил перед ней маленькую тарелку с тёплым хлебом, маслом и тонкой полоской мёда. — Мисс Гермиона. Она посмотрела на домовика. — Спасибо, Норри. — Завтрак у озера не требует оправданий. Этта за её спиной тихо сказала: — Редкий случай, когда Норри выражается почти поэтически. Норри не изменился в лице. — Озеро плохо влияет на репутацию кухни. Джинни снова рассмеялась. На этот раз Гермиона рассмеялась вместе с ней.

* * *

После завтрака никто не встал сразу. Тарелки постепенно пустели, кофейники оставались тёплыми, вода шумела рядом, и дом не требовал немедленно становиться полезными. Гермиона всё-таки попыталась. Она потянулась к футляру, который Этта поставила на соседний стул, защищённый таким количеством молчаливого осуждения, что обычная магия выглядела бы грубо. Драко положил ладонь поверх её руки. — Нет. Гермиона медленно повернула к нему голову. — Ты даже не знаешь, что я хотела. — Знаю. — Я могла хотеть салфетку. — Салфетки справа. — Или перо. — Именно. Джинни, допивая сок, наблюдала за ними с интересом. — Он всегда такой? — Упрямый? — уточнила Гермиона. — Самоубийственно уверенный в собственной правоте. Драко не отрывал взгляда от Гермионы. — Это семейное. — У тебя слишком много семейного, Малфой. — Я работаю над ассортиментом. Этта забрала футляр со стула. Гермиона возмущённо выпрямилась. — Этта. — Документы будут доставлены в кабинет мисс Гермионы и закрыты до вечера. — До вечера? — До вечера. — Я хозяйка дома. Этта посмотрела на неё с большим спокойствием. — Поэтому дом и заботится о том, чтобы хозяйка дожила до ужина. Тео откинулся на спинку стула, держа чашку в пальцах. — Мне начинает нравиться эта форма власти. Гермиона бросила на него взгляд. — Тебя назначили старостой школы. Наслаждайся, пока можешь. Тео замер с чашкой у губ. — Зачем ты портишь мне пищеварение? — Профилактика. Блейз повернулся к Джинни. — Она украла моё слово. — Твоё слово заслужило свободу. Этта хлопнула в ладони. На террасе сразу стало чуть собраннее. Не напряжённее, а именно собраннее: как будто вилла мягко подвинула воздух вокруг них, напоминая, что день всё ещё движется, но без кнута. — Комнаты готовы, — сказала Этта. — Полная экскурсия по вилле сегодня не состоится. Тео оживился. — Разумное решение. Полная экскурсия закончилась бы тем, что Забини начал бы рассчитывать рыночную стоимость дверных ручек. — Я делал это только мысленно, — сказал Блейз. — Значит, всё же делал. — Разумеется. Джинни поставила стакан. — А почему без экскурсии? Этта оглядела их всех по очереди: влажные глаза Джинни, бледные пальцы Гермионы, плечи Драко, которые только начали опускаться, Тео с недоеденным хлебом и уязвлённым достоинством, Блейза, который слишком спокойно держал папку закрытой. — Вилла считает, что сегодня вам достаточно комнат, воды, еды и горизонтальных поверхностей. — Вилла считает? — переспросила Джинни. — Хороший дом всегда имеет мнение, мисс Уизли. Плохой ограничивается стенами. Блейз поднялся первым. Взгляд у него стал острым. — Комнаты готовы сами? — Комнаты готовы ответить тем, кто в них войдёт, — сказала Этта. Тео поставил чашку. — Вот эта фраза мне уже не нравится. — Вас никто не принуждает, мистер Нотт. — Это обычно говорят за минуту до принуждения. Гермиона поднялась медленнее. После завтрака её тело стало тяжёлым в хорошем смысле: от тепла, сытости, воды и воздуха. Она привыкла к другому весу — к сумке с книгами, к тревоге, к чужим задачам, к палочке под рукой, к боли за глазами. Сейчас вес был земным. Человеческим. Драко встал рядом. Его рубашка после солнца чуть смялась, ворот был раскрыт на одну пуговицу больше, чем утром. Гермиона заметила это с неожиданной нежностью. Комо действовало и на него. Он уже знал это действие по прошлому разу, но сейчас, среди Тео, Блейза и Джинни, оно было другим: шире, спокойнее, будто вилла не отнимала у него их с Гермионой прежнее укрытие, а добавляла вокруг него круг живых людей. Он заметил, что она смотрит. — Что? — Ничего. — Опасное "ничего". — Ты выглядишь почти расслабленным. — Забери слова обратно. У меня репутация. Гермиона улыбнулась. Этта повела их в дом.

* * *

Внутри было прохладно и просторно. Пол под ногами — светлый камень с прожилками цвета старого мёда. Высокие окна стояли открытыми; белые шторы двигались от ветра так медленно, будто вилла дышала во сне. На стенах висели картины: озеро в разную погоду, женщина в тёмном платье с рукой на книге, мужчина с седыми висками у лабораторного стола, дети на каменной лестнице, кипарисы, старые карты, серебряные линии маршрутов. Джинни шла тише, чем обычно. Её глаза всё ещё удерживали озеро, даже когда они вошли внутрь. — Здесь не пахнет старым домом, — сказала она. Гермиона посмотрела на неё. — А чем пахнет? Джинни провела пальцами по деревянной периле. — Камнем. Солнцем. Водой. И чем-то вроде чистых простыней, которые никто не заставляет складывать. — Поэтично, Уизли, — сказал Тео. — Я могу сказать грубее. — Не сомневаюсь. Этта остановилась у первой двери в боковой галерее. — Мисс Уизли. Джинни посмотрела на дверь. Светлое дерево, старая латунная ручка, тонкая резьба по краю, будто по дверному косяку когда-то прошла вода и оставила след. Стоило Джинни подойти ближе, резьба едва заметно потемнела, линии стали глубже, и на верхней панели проступил маленький знак — похожий на волну и крыло одновременно. — Это моя? — спросила Джинни. — Если мисс Уизли войдёт, станет ясно. — Успокаивающе. — Дом редко объясняет себя в коридоре. Джинни открыла дверь. Комната была светлой, но не приторной. Большое окно выходило на озеро; шторы были лёгкие, серо-голубые, почти прозрачные на солнце. Деревянный пол тёплого оттенка, широкая кровать с белым и синим бельём, старое кресло у окна, пустая стена с двумя медными крючками — будто она сама могла решить, что там появится: форма, плакат, метла, чужая шутка, память, которую не хочется прятать. У одной стены стоял низкий комод. На нём — графин воды, стакан, маленькая миска с лимонами и тонкая серебряная рамка без портрета. Возле кровати стояла её коробка с подоконника. Джинни замерла на пороге. Смех, который ещё держался после завтрака, ушёл с лица, но не провалился в боль. Просто стал тише. — Она не открывалась, — сказала Этта. Джинни не повернулась. — Я вижу. — Вилла решила, что ей следует быть здесь. Не в шкафу. Джинни сделала шаг внутрь. Подошла к коробке, но не коснулась крышки. В комнате было столько воздуха, что даже молчание не давило. — А ванная? — спросила она голосом чуть ниже обычного. Этта указала на дверь справа. — Собственная. Голубовато-серый камень, глубокая ванна, верхний свет. Если мисс Уизли потребуется огневиски, ванна не выдаст. Джинни повернула голову. — А ты? — Я выдам. Джинни улыбнулась краем губ. — Справедливо. Блейз стоял в коридоре, не заходя. Его взгляд задержался на коробке всего на миг. Достаточно, чтобы понять. Достаточно мало, чтобы не вторгнуться. — Неплохо, Уизли, — сказал Тео, заглянув через плечо. — Даже подозрительно прилично для гриффиндорки. Джинни взяла с кровати подушку и кинула в него. Тео увернулся, но подушка попала в Блейза. Тот поймал её одной рукой. — Я польщён участием в домашнем ритуале. — Верни, — сказала Джинни. Блейз вошёл ровно на один шаг, положил подушку на кресло и снова вышел. — Варварства не произошло. — Ты всегда так аккуратно нарушаешь границы? — Я стараюсь нарушать только ожидания. Джинни посмотрела на него дольше обычного. Потом отвернулась к окну. — Комната хорошая, — сказала она тише. Этта кивнула так, будто это было не похвала интерьеру, а первый правильный вдох. * * * Комната Блейза оказалась дальше по галерее. Он вошёл без выраженного любопытства, как человек, который привык к хорошим домам и заранее готов оценить их без лишнего восторга. Через три секунды его лицо изменилось. Незначительно. Но Драко заметил. Тео тоже. Джинни, выглянувшая из своей комнаты, заметила с удовольствием. Комната была элегантной до жестокости. Тёмное дерево, кремовые стены, широкая кровать, плотные шторы цвета мокрого песка, вид на озеро под углом, где вода казалась почти серебряной. Ванная — за дверью слева: чёрно-белый камень, латунь, большое зеркало, широкая раковина, глубокая ванна, окно высоко под потолком. Всё выглядело красиво, дорого и очень спокойно. Но главным была маленькая смежная комната. Кабинет. Письменный стол уже стоял так, чтобы свет падал слева. На стене были полки для папок, внизу — узкий запирающийся шкаф, в каменной нише — сейф. На столе лежала пустая папка, чернильница, нож для писем и маленький серебряный пресс. Блейз медленно вошёл туда. — О, — сказала Джинни из коридора. — У тебя есть кабинет. — У всех есть столы, — ответил он после паузы. — Тогда что с лицом? Блейз провёл пальцами по краю стола. — Это не стол. Это предупреждение. Тео прислонился к косяку. — Дом обнаружил твою романтическую связь с бухгалтерией. — Молчи, Нотт. У тебя отношения с корнями. — В отличие от твоих бумаг, мои корни живые. — Иногда это минус. Джинни вошла в комнату на несколько шагов и огляделась. — Боишься? Блейз посмотрел на неё. Солнце из окна ложилось на его лицо мягко, почти лениво, но глаза оставались внимательными. Он не улыбнулся сразу. Сначала закрыл папку, которую всё ещё держал в руке, и положил её на стол. Папка легла точно в центр. — Я уважаю недвижимость, которая понимает финансовые привычки без собеседования. — Значит, боишься. — Значит, уважаю. — Тебе идёт бояться. — Тебе идёт быть неправой с таким лицом. Джинни прищурилась. Этта кашлянула так, что оба на секунду вспомнили о коридоре, доме, зрителях и приличиях. Тео наклонился к Драко. — Они так и будут? Драко ответил слишком спокойно: — Вероятно. — Хорошо. Я буду жаловаться. — Это твоё естественное состояние.

* * *

Тео получил комнату в прохладном крыле, где окна выходили на сад. Сад оказался отдельной магией: кипарисы, лимонные деревья, тень, узкие дорожки, низкие каменные клумбы с травами. Оттуда пахло землёй, листьями, горькой зеленью и чем-то острым, что заставило Тео сразу повернуть голову. — Это шалфей? — спросил он. — И полынь, — сказала Этта. — Лаванда, розмарин, серебристый тимьян, несколько сортов мяты и растения, к которым мистер Нотт без разрешения не прикасается. Тео впервые за всё утро посмотрел почти счастливым. Почти. Комната была красивой и нормальной, к явному облегчению Гермионы, которая уже видела в глазах Тео готовность объявить войну, если вилла поселит его в лабораторном шкафу. Тёмно-зелёные и дымчато-серые ткани, глубокое кресло у окна, широкая кровать, книжные полки, тяжёлый стол, каменный подоконник, на котором уже стоял графин воды и маленькая тарелка с виноградом. Ванная — за матовой дверью справа: тёмный камень, бронзовые краны, глубокая ванна, узкое окно на сад, запах сухих трав и мыла. Тео вошёл, провёл рукой по спинке кресла и посмотрел на Этту с подозрением. — Здесь слишком хорошо. — Дом приносит извинения за неудобство. — Где подвох? — За следующей дверью зельеваренная комната. Тео замер. — Покажи. Этта открыла боковую дверь. За ней была настоящая рабочая комната: каменные столы, вытяжные чары, защитные руны вдоль стен, шкафы с серебряными замками, отдельная раковина, полки, пустые колбы, весы, сушильный шкаф, ящики для ингредиентов, один широкий стол под записи и высокий стул у окна. Его собственный ящик уже стоял в дальнем шкафу, запечатанный и, судя по мягкому свечению руны, защищённый лучше некоторых банковских хранилищ. Тео молчал так долго, что Блейз улыбнулся. — Нотт. Ты сейчас испытываешь благодарность? — Нет. — Похоже на неё. — Это профессиональная оценка. — У тебя глаза как у ребёнка в кондитерской. — У меня глаза как у человека, которому наконец дали адекватную вытяжку. Этта сложила руки перед собой. — В спальне ничего не кипятить, не резать, не сушить, не оживлять и не проверять на мистере Забини. Тео повернулся к ней. — Дом проявляет недоверие. — Дом проявляет здравый смысл. — А если мне ночью придёт идея? — Запишите. — А если идея требует немедленной проверки? — Доживите до утра. Блейз положил руку Тео на плечо. — Тебя ограничили в правах ради общего блага. — Твоё общее благо я тоже как-нибудь ограничу. Гермиона стояла на пороге и улыбалась, пока Тео осматривал руны, вытяжку, шкафы, проверял взглядом качество камня, расстояние до окна, высоту стола. В его лице что-то разглаживалось. Редкое чувство, что место не воюет с его головой. — Комната хорошая, — сказал он наконец. Этта кивнула. — Дом доволен, что мистер Нотт проявил сдержанность и не назвал это чудом. — Я ещё не видел замки изнутри. — Вечером, мистер Нотт. — Это жестоко. — Это забота. — В вашем доме эти слова подозрительно часто совпадают. — В хороших домах так и должно быть.

* * *

Южное крыло встретило их светом. Золотистым, мягким, прошедшим через листья и воду. Здесь было тише, чем в остальной вилле. Широкая галерея выходила на длинную террасу, с которой озеро видно почти целиком. Воздух пах солнцем, чистым бельём и цветами. Комнаты Гермионы и Драко не были для них новыми. Они уже знали эти двери, этот переход на террасу, этот свет, который вечером ложится на камень так, будто дом сам тушит день. Но вилла всё равно изменила детали: не нарушила прежнюю память, а подстроила её под новый приезд, новый круг, новую усталость. Этта остановилась у двух дверей. — Комнаты мисс Гермионы и мистера Малфоя подготовлены. Тео за спиной очень осторожно поднял бровь. Блейз наступил ему на ногу. — Я молчал, — процедил Тео. — Недостаточно убедительно, — сказал Блейз. Драко даже не повернулся. — Нотт, я слышу твоё лицо. — Тогда оно выражает поддержку. — Тогда перестань поддерживать, пока я не передумал. Гермиона сделала вид, что очень заинтересована ручкой двери. Сначала открылась её комната. Просторная, светлая, с высокими окнами и выходом на террасу. Кровать стояла так, чтобы с неё было видно воду между колоннами. Ткани — сливочные, мягкие, с глубоким сливовым покрывалом у изножья, будто дом запомнил её лондонский кардиган и решил, что она имеет право на этот цвет без городского холода. У окна — кресло, низкий столик, графин воды, свежие цветы. На отдельном столе лежал не рабочий футляр. Пустой блокнот. Толстый, с кремовыми страницами, перевязанный тонкой тёмной лентой. Рядом — перо, чернила и маленький флакон стабилизатора. Гермиона остановилась. Драко вошёл следом и тоже увидел. — Тебе дали стол без чужих задач, — сказал он тихо. Она посмотрела на блокнот так, будто там лежало что-то опасное. — Непрактично. — Смертельно. — Я не знаю, что с ним делать. — Начни с того, что не составь список. Она посмотрела на него через плечо. — Ты наслаждаешься. — Каждой секундой. Ванная Гермионы была за высокой дверью с матовым стеклом: светлый камень, широкое зеркало, глубокая ванна у окна, полка с полотенцами, серебряная чаша с травами, вода в графине с ломтиками лимона. Всё дышало чистотой и тишиной. Место, где можно закрыть дверь и перестать держать лицо. Драко не зашёл дальше порога ванной. Только посмотрел, убедился, что окно открывается, что камень не скользкий, что на полке стоит стабилизатор, и вернулся в спальню. Гермиона заметила его проверку и ничего не сказала. Потом Этта открыла дверь Драко. Его комната тоже ждала. Серо-песочные ткани, тёмное дерево, латунь, широкий стол, место для бумаг, глубокое кресло у окна, открытая полка для книг и низкий сундук у стены. Ванная — с каменной ванной, тёплым серым мрамором, зелёным стеклом флаконов на полке, большим полотенцем на деревянной стойке. На столе уже лежала чистая папка. Пустая. Драко долго смотрел на неё. Гермиона тихо вошла за ним. — Что? Он коснулся пальцами края стола. — Она снова оставила пустую. — Папку? — Да. Он повернулся к окну. Озеро лежало внизу спокойно, как будто никогда не слышало фамилию Малфой. — В прошлый раз я подумал, что дом издевается. — А сейчас? Драко усмехнулся, но без прежней остроты. — Сейчас думаю, что он упрямее меня. Гермиона подошла ближе, но не коснулась сразу. Дала ему секунду. — Дом не сделал тебе гостевую. — Он сделал это ещё тогда. — А сейчас напомнил. Драко повернулся к ней. Солнце осветило половину лица, вторую оставив в мягкой тени. После еды и утренней усталости его серые глаза казались светлее. — Твой дом слишком последователен. — Он признал мой выбор. Драко посмотрел на неё внимательнее. — И мой шаг внутрь? Гермиона протянула руку и коснулась его пальцев на столе. — Да. Он опустил взгляд на их руки. На её пепельные жилы. На свои костяшки, всё ещё слишком бледные после месяцев, где каждый день требовал формы. — Ненавижу, когда мёртвые родственники правы. — Привыкай. Их много. Драко тихо рассмеялся. Смех вышел почти удивлённым. Он наклонился и поцеловал её — не долго, без голода, который у них обычно поднимался из боли, страха и слишком долгой разлуки. Это был поцелуй после завтрака, после солнца, после комнаты, где для него снова нашлось место. Губы тёплые, ладонь на её щеке, большой палец у виска. Гермиона выдохнула в него и впервые за день не почувствовала, что за спиной ждёт чья-то смерть. Этта в коридоре деликатно кашлянула. — Купальные вещи приготовлены во всех комнатах. Драко не отстранился сразу. — Мы услышали. — Некоторые гости слышат медленно, мистер Малфой. Гермиона спрятала улыбку у него в рубашке. * * * Они пошли к воде после того, как комнаты приняли их окончательно. Сначала каждый на несколько минут исчез в своей новой тишине. Джинни стояла в ванной перед зеркалом, смывала сажу с щеки и смотрела на себя так, будто не до конца узнавала лицо без кухонного света Норы. Вода пахла лимоном и чем-то травяным. Коробка с подоконника ждала за дверью. Джинни не открыла её. Она просто умылась, переоделась в тёмный купальник, нашла в шкафу свободную белую рубашку и короткие льняные шорты. Всё сидело так, будто дом спрашивал тело, где ему нужно не давить. Блейз в своей комнате долго смотрел на шкаф, где вещи уже висели по цветам и случаям, затем открыл ванную, увидел мрамор, латунь, полотенца, разложенные с угрожающей точностью, и произнёс: — Я начинаю понимать, почему старые семьи сходили с ума от домов. Комо никак не ответило. Тео, обнаружив в шкафу купальные вещи и лёгкую рубашку, объявил пустой комнате: — Я пришёл работать. Потом посмотрел в окно на озеро, на солнце, на дорожку вниз, где Джинни уже шла босиком по камню, и добавил: — Это временное отступление. В комнате Драко Тинки оставила ему светлую рубашку, тёмные плавательные шорты и полотенце. Он смотрел на вещи несколько секунд. — Тинки считает, что мистеру Драко идёт светлое, — раздался её голос из-под шкафа, хотя самой домовички видно не было. — Тинки слишком много считает. — Тинки права. — Все домовики сегодня заразились этим. — Это хороший дом, мистер Драко. Он взял рубашку и не стал спорить. Гермиона переоделась последней. Купальник оказался тёмным, простым, с аккуратным вырезом и тонкими завязками на плечах; сверху дом приготовил лёгкую рубашку цвета сливок и мягкие шорты. Она провела пальцами по ткани, потом по пепельным линиям на руке. Вода в ванной ещё не была озером, но уже казалась обещанием. Когда она вышла на террасу, Драко ждал у колонны. Светлая рубашка была расстёгнута у горла, влажные после быстрого умывания волосы лежали чуть темнее у висков. Он посмотрел на неё так, что Гермиона сразу почувствовала кожу под тонкой тканью. Без спешки. Без отчаянного голода, который прорывался между ними в войну. Здесь желание было тёплым, ленивым и почти невозможным по своей мирности. — Что? — спросила она. — Думаю, Комо решило окончательно испортить мне характер. — Оно уже справлялось с этим раньше. — Сегодня перешло к изысканным методам. — Из-за комнаты? Он коснулся завязки на её плече одним пальцем. Не развязал. Только проверил ткань, край, линию, где солнце касалось кожи. — Из-за гардероба хозяйки. Гермиона подняла бровь. — Ты называешь это светской оценкой? — Я называю это благодарностью архитектуре. Она подошла ближе, и он не отнял руку. — Ты смотришь так, будто мы уже не дойдём до озера. — Дойдём. — Уверен? Он наклонился к её уху. — Я стараюсь стать человеком, достойным второго завтрака. Она рассмеялась, толкнула его ладонью в грудь и пошла первой. Он догнал её на лестнице.

* * *

У воды уже шумели. Джинни стояла на нижней каменной площадке босиком, с расстёгнутой рубашкой поверх купальника. Ветер бил по рыжим волосам, солнце делало их почти медными. Она смотрела на воду слишком внимательно, словно пришла не плавать, а с чем-то рассчитаться. Блейз стоял в нескольких шагах, в тёмных плавательных шортах и лёгкой льняной рубашке. По виду он всё ещё мог в любой момент заявить, что наблюдает за стратегической обстановкой. — Забини, — сказала Джинни, не оборачиваясь, — ты боишься воды или складок на одежде? Он посмотрел на озеро. — Я боюсь необдуманных решений. Она повернулась. В глазах у неё впервые за день зажглось что-то опасно живое. — Тогда тебе точно не сюда. И прыгнула. Не вошла осторожно, не коснулась воды пальцами ноги, не проверила температуру. Просто разбежалась на два шага и ушла в озеро с громким всплеском. Гермиона, только спустившаяся к площадке, замерла. Секунда. Другая. Джинни вынырнула, отбросила волосы назад и закашлялась от смеха. — Холодная! — Гениальное наблюдение, — крикнул Тео, появляясь на лестнице. — Озеро оказалось водой. Джинни махнула рукой и окатила его брызгами. Тео остановился. Капли попали на его рубашку, на лицо, на волосы. Он медленно снял с щеки одну каплю большим пальцем и посмотрел на неё так, будто вода лично оскорбила его род. — Уизли. — Нотт. — Я запомню это как начало войны. — У тебя всё начало войны, если не по твоему. Блейз рассмеялся. Негромко, но так открыто, что Гермиона повернулась на звук. Джинни услышала тоже. — Забини, — сказала она, прищурившись из воды. — Ты всё ещё сухой. — Я ценю этот статус. — Сейчас нет. Она ударила ладонью по воде. Брызги долетели до его рубашки. Блейз посмотрел на мокрые пятна, потом на Джинни. Снял рубашку медленно, аккуратно, с таким спокойным достоинством, будто проигрывал только по собственной воле. Положил её на камень, разулся и зашёл в воду. Не прыгнул. Конечно. Зашёл ровно настолько элегантно, насколько вообще возможно заходить в озеро под насмешливым взглядом рыжей гриффиндорки. — Это не поражение, — сказал он, когда вода дошла до пояса. Джинни подплыла ближе. — А что? — Стратегическая уступка. Она брызнула ему в лицо. Он закрыл глаза. Тео на берегу тихо сказал: — Я поддерживаю воду. — Ты следующий, — сказала Джинни. — Я учёный. Я наблюдаю. — Ты трусишь. — Я провожу оценку рисков. Гермиона остановилась у края, глядя на воду. Озеро было прозрачным у ступеней, дальше уходило в густую синеву. Камень под ногами нагрелся от солнца. Ветер трогал кожу под рубашкой. Тело хотело воды так резко, что ей стало почти страшно. Драко подошёл сзади. — Грейнджер. — Что? — Вода там. — Я знаю. — Тогда почему ты смотришь на дом через три стены? Она повернула голову. Он стоял рядом, спокойный, светлый в этой рубашке, с глазами цвета озера перед бурей. На губах тень улыбки, но пальцы у её локтя были внимательными. — Я думаю. — Прекрати. — Это невозможно. — Я умею быть убедительным. — Угрожаешь? Он посмотрел на её губы. — Отдыхаю. Гермиона шагнула в воду. Холод обхватил ступни, лодыжки, икры. Она вдохнула резче, чем собиралась. Озеро поднялось выше, коснулось коленей, бедра, живота. Кожа покрылась мурашками, но уже через несколько секунд холод стал чистым. Вода приняла её. Пепельные жилы на руке под поверхностью стали светлее, почти серебряными. Рыжеватый жар, который обычно жил под кожей после откатов, осел, расправился, перестал цепляться за нервы. Гермиона опустила ладонь глубже. Драко вошёл рядом. Вода дошла до его груди, рубашка намокла, прилипла к телу, сделав плечи и мышцы спины слишком явными для спокойного утра. Он заметил её взгляд и очень медленно поднял бровь. — Архитектура? — Молчи. — Я ещё ничего не сказал. — Ты сказал лицом. Он улыбнулся. Под водой его пальцы нашли её руку. Коснулись пепельных линий осторожно, как когда-то касались шрамов, когда слова только мешали. — Лучше? — спросил он. Гермиона кивнула. — Немного. — Немного — уже начало. Она посмотрела на их руки под водой. Его бледные пальцы вокруг её запястья. Серебристые линии. Синяя глубина. Солнце, разбитое на дрожащие пятна. И вдруг за спиной раздался вопль Тео. Они оба повернулись. Джинни и Блейз, объединившись без всякого официального договора, окатили Нотта с двух сторон. Тео стоял на нижней ступени, мокрый до груди, с волосами, прилипшими ко лбу, и лицом человека, у которого только что отняли последние остатки цивилизации. — Вы оба умерли, — сказал он. — Сначала доплыви, — ответила Джинни. Блейз, мокрый и слишком довольный собой, добавил: — Вода демократизирует угрозы. Тео посмотрел на него. — Твоя смерть будет медленной. — Зато с видом на озеро. Тео прыгнул. Всплеск накрыл всех ближайших. Гермиона ахнула, когда холодная вода ударила ей в плечо. Драко мгновенно притянул её ближе, прикрывая от второй волны, хотя это было совершенно бессмысленно. Она рассмеялась ему в грудь. Он замер. Гермиона почувствовала это сразу. Удивление. Он давно не слышал у неё такого смеха. Без истерики. Без горечи. Без того края, где радость сразу проверяет, сколько за неё придётся заплатить. Драко опустил взгляд. — Ещё раз, — сказал он тихо. — Что? — Засмейся ещё раз. Она смотрела на него, стоя по грудь в воде, с мокрыми волосами у лица, с рубашкой, прилипшей к плечам, с озером вокруг и солнцем на губах. — Малфой, ты невозможен. — Да. Но я попросил вежливо. Джинни снова окатила Тео водой, тот схватил её за запястье, она вывернулась, Блейз отплыл от них с подозрительно спокойным лицом человека, который сделал ровно столько, чтобы хаос продолжался без его прямого участия. Гермиона рассмеялась снова. Драко поцеловал её прямо в воде. Коротко. Солоновато от озера и кожи. Его мокрые пальцы легли ей на затылок, не удерживая, только собирая этот миг ближе. Она ответила сразу, с такой мягкостью, что у него под рукой дрогнуло её дыхание. За спиной Тео издал страдальческий звук. — Я слепну от чужой романтики. — Нырни, — сказала Джинни. — Отличный совет. Уйти под воду от Малфоя. — Это буквально мечта половины школы, — заметил Блейз. Драко отстранился от Гермионы ровно настолько, чтобы бросить через плечо: — Забини, я всё слышу. — Расслабься. Это восстановительная вода. — Я восстановлю твоё чувство самосохранения. — Оно в отпуске. И почему-то это окончательно сломало день. Они плавали долго. Сначала осторожно, будто каждый ждал, что тело вспомнит боль. Потом быстрее. Джинни ныряла, всплывала, откидывала волосы назад, соревновалась с Тео на скорость до дальнего камня и обратно. Тео плыл лучше, чем обещало его презрение к физической активности, и каждый раз выходил из воды с лицом человека, которому пришлось признать пользу лёгких. Блейз держался красиво даже мокрым, что раздражало всех, кроме, возможно, Джинни, которая раздражалась особенно внимательно. Драко не отходил далеко от Гермионы, но не сторожил её. Он плавал рядом, иногда обгонял, иногда оставался на спине и смотрел в небо, и у него впервые за много дней лицо было без этой ледяной внутренней скобы. Гермиона видела его горло, движение плеч, воду на ресницах, тонкую улыбку, когда Джинни всё-таки попала Тео локтем в воду и назвала это "тактическим столкновением". Комо работало без слов. Воздух очищал голову от лишнего шума. Мысли оставались, но переставали толкаться, кричать, требовать немедленного решения. Вода забирала жар из мышц, из нервов, из старых следов боли, возвращала телу ощущение границ. Камень у берега держал тепло, и, когда они выбирались на него, он был опорой. Солнце ложилось на кожу и напоминало крови, что она ещё движется. После купания Норри принёс второй завтрак, хотя часы уже давно спорили с этим словом. Фрукты, холодный чай, лимонную воду, маленькие пироги с зеленью и сыром, хлеб, оливки, персики, миндальное печенье, тарелки с тонкими ломтиками мяса и овощами. Этта появилась с сухими полотенцами, Тинки принесла Драко светлую рубашку и немедленно сделала вид, что не заметила, как Гермиона смотрит на его мокрую кожу. Джинни сидела на камне, завернувшись в полотенце, и ела персик. Сок стекал по пальцам. Она слизнула его машинально и вдруг замерла, будто поймала себя на слишком живом движении. Блейз протянул ей салфетку. Она посмотрела на него. — Опять кризис? — Персик явно проигрывает. — Ты всё время носишь с собой салфетки? — Я адаптируюсь к обстоятельствам. — К рыжим девушкам с фруктами? — К катастрофам в целом. Она взяла салфетку, но улыбку не спрятала. Тео лежал на спине на тёплом камне, положив руку на глаза. — Если кто-нибудь скажет, что мне было приятно, я отравлю источник. — Это озеро, — сказала Гермиона. — Тем более масштабно. — Тебе было приятно, — сказал Блейз. — Ты первый. — Почётно. Драко сидел рядом с Гермионой на нижней ступени, одной рукой опираясь на камень, другой лениво перебирая влажные концы её волос. Она ела виноград и смотрела на воду. — Ты опять думаешь, — сказал он. — Уже меньше. — Прогресс. — Вода действительно помогает. Его пальцы коснулись пепельной пряди у её лица. — Ты выглядишь иначе. — Как? Он задумался. — Так, будто тебя на несколько часов выпустили из твоей же головы. Гермиона посмотрела на него. — А ты выглядишь так, будто тебя на несколько часов выпустили из фамилии. Драко усмехнулся, но взгляд стал тише. — В таком случае нас обоих надо держать у воды под наблюдением. — Норри справится. Норри, проходивший мимо с кувшином, ровно сказал: — Норри уже справляется. Драко поднял чашку в его сторону. — Я начинаю бояться домовиков этого дома. — Поздно, сэр, — сказал Норри. — Это разумная реакция. Гермиона рассмеялась снова. И в этот раз никто не попросил её повторить. Все просто услышали.

* * *

К вечеру вилла стала тише. Не пустой. Спокойной. Тео действительно уснул поверх покрывала в своей комнате, не сняв до конца рубашку, с одной рукой, свесившейся с кровати. Этта обнаружила это, закрыла дверь, а возле зельеваренной комнаты поставила защитную руну, чтобы ни одна "ночная идея" не просочилась наружу раньше утра. Блейз сидел в кресле у окна в своём кабинете, с папкой на коленях. Папка была закрыта. Он смотрел на озеро так долго, что солнце успело перейти с воды на край письменного стола. Потом, вероятно впервые за день, не написал ни одной цифры. Джинни лежала на кровати в своей комнате, в сухой рубашке, с мокрыми волосами на подушке. Коробка с подоконника стояла рядом. Она всё ещё не открывала её, но теперь крышка уже не казалась ловушкой. За окном темнела вода. Джинни смотрела на неё, слушала далёкие голоса в саду и не считала стулья. Драко исчез на время — переодеться, спорить с Тинки, возможно, делать вид, что всё это не действует на него сильнее, чем он готов признать. Гермиона после ванны вышла из своей комнаты босиком. Волосы ещё влажные, тяжёлые, свободно падали на спину. На плечи она накинула мягкую светлую рубашку; рукава закрывали запястья, но пепельные линии всё равно проглядывали у кисти, теперь спокойные, серебристо-серые. Кожа пахла водой, травяным мылом и солнцем. В теле была усталость, похожая на чистую простыню: не ломала, не тянула вниз, не требовала защиты. Она шла по южной галерее без футляра. Без писем. Без списка задач. И только на середине коридора поняла это. Портрет Элиана висел между двумя высокими окнами. В вечернем свете его лицо казалось мягче, хотя глаза сохранили обычную внимательность человека, который даже после смерти считал невнимательность дурным тоном. — Рад видеть, — сказал он, — что ты наконец смогла в полной мере оценить и принять самую древнюю магию этого места. Гермиона остановилась. За окнами озеро темнело. Воздух двигал шторы. Из сада доносился тонкий запах лаванды и мокрого камня. — Магию стихий? — спросила она. Элиан улыбнулся уголком рта. — Люди любят сложные названия, когда боятся простых вещей. Гермиона подошла ближе. Каменный пол под босыми ногами ещё держал дневное тепло. — Вода, воздух, камень, солнце? — Воздух выносит лишний шум из головы. Вода возвращает форму телу и душе. Камень держит память, чтобы человек мог на неё опереться. Солнце напоминает крови, что она всё ещё движется. Гермиона посмотрела на свою руку. Пепельные жилы лежали тихо. — Это восстановительная магия? — Самая древняя её основа, — сказал Элиан. — До формул, до печатей, до семейных книг и сложных заклятий. Дом, который хочет сохранить людей, сначала кормит их. Даёт комнату. Открывает окно. Остужает жар. Укладывает спать тех, кто слишком долго считал сон роскошью. Гермиона молчала. Слова не давили. Они просто вставали на место, как камни в старой стене. — Я думала, сила рода должна быть... больше. — Больше чего? Она посмотрела на него. — Заметнее. — Заметная сила полезна на суде, в дуэли и в дурных семейных легендах. Древняя сила редко нуждается в зрителях. Она проверяет, жив ли человек после всего, что с ним сделали, и даёт ему место, где он может ответить честно. Гермиона провела ладонью по влажным волосам. — Комнаты тоже часть этого? — Конечно. Дагворт-Грейнджеры строили дома вокруг выбора. Комната смотрит не на фамилию гостя, а на форму его присутствия. — Форму присутствия, — тихо повторила она. — Кто пришёл как гость, получит кровать, шкаф и красивое равнодушие. Кто пришёл как часть круга, получит место. В груди у Гермионы что-то дрогнуло. Джинни с её коробкой у кровати. Тео рядом с зельеваренной комнатой. Блейз с кабинетом, который понял его раньше, чем он позволил себе признать. Драко с уже знакомой комнатой рядом с её террасой, с открытой на ладонь внутренней дверью и пустой папкой на столе. — Дом признал их. — Дом признал твой выбор, — сказал Элиан. — И их собственный шаг внутрь. Одного без другого недостаточно. Гермиона опустила взгляд. Днём она сказала Драко почти то же самое, ещё не зная, как точно это звучит в фамильной магии. Ты вошёл сам. — Я почти ничего сегодня не сделала, — сказала она после паузы. Элиан посмотрел на неё так, что она вдруг снова почувствовала себя очень молодой. — Ты ела. Плавала. Смеялась. Дала дому разместить твоих людей. Не открыла документы до вечера. Для женщины, которая пытается удержать на плечах послевоенный мир, это выдающаяся работа. Гермиона хотела возразить. Слова уже поднялись к языку. Потом она услышала шаги. Драко появился в конце галереи: тёмные мягкие брюки, светлая рубашка, влажные после душа волосы, босые ноги на камне. Он выглядел расслабленным так, как в Лондоне не выглядел ни разу. Усталость оставалась под глазами, но больше не резала лицо. Плечи были свободнее. Ворот рубашки открыт. На запястье — тонкая красноватая линия от старого шрама, которую Гермиона знала слишком хорошо. Он остановился рядом, не спрашивая, о чём они говорили. Только взглянул на портрет, потом на неё. — Мистер Малфой, — сказал Элиан. — Сэр. В голосе Драко было почти приличие. Почти. Элиан скрыл улыбку. — Я так понимаю, вы пришли спасать наследницу от философии рода. Драко посмотрел на Гермиону. — Нет. От бодрствования. Гермиона устало улыбнулась. — Я не... Он подошёл ближе, обнял её за талию и поцеловал. Медленно. Сонно. Без спора, без голода, без попытки доказать, что они выжили. Его губы были тёплыми после душа, ладонь легла ей на спину под влажные волосы, и Гермиона вдруг поняла, что действительно устала. Очень. До костей. Но впервые эта усталость не была поражением. Драко отстранился на расстояние дыхания. — Пойдём уже спать. Она посмотрела на него, потом на Элиана. Портрет с самым невинным видом рассматривал вечернее озеро. Гермиона не стала спорить. Драко переплёл их пальцы и повёл её по галерее в южное крыло, туда, где комнаты уже знали их шаги, вода в ванной ещё хранила тепло, а дом, древний и спокойный, на эту ночь не требовал от них ничего, кроме сна.