Враг моего врага

      Время шло, и Гермиона понемногу приходила в себя. Медленно, неуклюже, как человек, который долго пролежал без движения и теперь заново учится ходить, — но всё же приходила. Острая боль, что терзала её первые недели после того разговора в коридоре, притупилась. Превратилась в глухую, фоновую печаль — ту, с которой уже можно жить.       Она перестала просыпаться по ночам с мыслью о Беллатрикс. Перестала вздрагивать при каждом звуке, надеясь, что это шаги в коридоре. Перестала смотреть на дверь своего кабинета, ожидая, что та сейчас распахнётся и войдёт знакомая фигура в тёмной мантии. Вместо этого она просто работала. Много, сосредоточенно, с той же самоотдачей, что и всегда. Но теперь — без того исступлённого, почти маниакального напряжения, с каким она загоняла себя в первые дни.       Она начинала свыкаться с мыслью, что она не нужна Беллатрикс. Это было горько. Очень горько. Но где-то на дне этой горечи зрело спокойное, почти философское приятие. Они прошли вместе через невозможное. Спасли мир. А потом разошлись, как расходятся попутчики после долгой дороги. Так бывает. Так, наверное, и должно было случиться.       И теперь у неё впереди был день рождения Энни.       Энни Уилкинсон была её давней подругой — ещё с тех времён, когда Гермиона пыталась навести мосты между магическим и магловским мирами в своей личной жизни. Они познакомились много лет назад в книжном магазине, разговорились о Марии Корелли и с тех пор поддерживали связь. Энни была одной из немногих маглов, кто знал о магии — Гермиона открылась ей не сразу, но когда открылась, обрела в её лице преданного и абсолютно не склонного к панике друга. Энни работала редактором в небольшом издательстве, любила всё изысканное, старинное и красивое, и приближающийся день её рождения требовал от Гермионы особого подхода.       Подарок она выбирала тщательно, с той же дотошностью, с какой когда-то готовилась к экзаменам. Ещё в прошлые выходные она обошла несколько антикварных лавок в Косом переулке и одну магловскую лавку древностей в Челси, пока не нашла то, что искала: старинный серебряный набор для писем. В набор входили массивная чернильница с крышкой в виде сидящей совы (простое совпадение, но Гермиона не могла не улыбнуться), пресс-папье из тёмного малахита и изящное перо с серебряным наконечником, которое, в отличие от магических перьев, не писало само — но именно это Энни и оценила бы.       Вечером накануне праздника Гермиона сидела дома. За окном мягко шумел Кенсингтон: проезжали машины, где-то лаяла собака, соседский мальчик играл на скрипке — неровно, но старательно. В гостиной горел торшер, и тёплый жёлтый свет заливал журнальный столик, на котором были разложены подарочная бумага, ленты и сам набор.       Сама Гермиона, только что вернувшаяся с работы, успела переодеться в домашнее. На ней были свободные тёмные льняные штаны — мягкие, разношенные, — и светлый топ с широкими бретелями, открывавший плечи и руки. Волосы она собрала в небрежный пучок, из которого уже выбились несколько прядей. Никакой косметики. Никакой официальности. Просто уютный вечер наедине с собой.       Она развернула подарочную бумагу — плотную, глубокого винного оттенка с золотым тиснением, — и принялась аккуратно запаковывать подарок. Чернильница — в один слой бумаги. Пресс-папье — в другой. Перо — в отдельный бархатный чехол, который она купила там же, в антикварной лавке. Лента легла красиво, бант вышел ровным и аккуратным — таким, какой сделала бы её мама, если бы сидела сейчас рядом.       Гермиона как раз заканчивала последний завиток банта, когда в дверь постучали. Точнее — затарабанили. Настойчиво, громко и вразнобой. — Открыто! — крикнула она.       Дверь распахнулась, и в квартиру ввалились трое. Гарри, как всегда чуть взъерошенный, в магловской ветровке поверх футболки. Джинни — сияющая, с хитрым прищуром и в неизменных кожаных сапогах на низком каблуке. И Рон, который, судя по его лицу, уже готовился высказать какую-то жалобу. — Миона! — гаркнул он, входя и сразу плюхаясь в кресло. — Ты знаешь, что Лаванда опять… — Притормози, Рон, — прервала его Джинни, проходя в гостиную и поправляя волосы. — Мы только вошли. Дай хоть поздороваться. — Здравствуйте, и я рада вас видеть, — Гермиона улыбнулась, отрываясь от банта. — Проходите, садитесь где хотите. Чай? — Чай — это да, — кивнул Гарри, усаживаясь на диван. — Но сначала показывай, что ты тут делаешь. Ого, это что?       Он кивнул на развёрнутый подарок. — Завтра день рождения Энни, — объяснила Гермиона. — Вот, упаковываю подарок. Старинный серебряный набор для писем. — Для маггловской подруги? — уточнила Джинни и, дождавшись кивка, одобрительно присвистнула. — Красиво. Очень в твоём духе, Гермиона. Изысканно, со вкусом и… с совой на чернильнице. Ты неисправима. — Я её не специально выбрала! — рассмеялась Гермиона. — Просто так получилось. — Ага, так я тебе и поверила, — Джинни плюхнулась на диван рядом с Гарри и закинула ноги на журнальный столик, за что тут же получила шутливый шлепок от Гермионы. — Эй! Убери ноги с моего стола, Уизли. — Я Поттер вообще-то! — возмутилась Джинни, но ноги убрала. — Почти три года замужем, Грейнджер, могла бы и запомнить. — Я помню. Но это не отменяет того факта, что ты по происхождению Уизли. Это навсегда.       Гарри хохотнул. Рон, который всё никак не мог вклиниться с тем, что его мучило, наконец дождался паузы. — Так вот, — начал он громко, — Лаванда! Она говорит, что я слишком много времени провожу на тренировках. А я — квиддичный вратарь, это моя работа! Она хочет, чтобы я был с ней двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю! — О, боже, — простонала Джинни. — Опять. — Что «опять»?! — возмутился Рон. — Это серьёзная проблема! — Это серьёзная проблема только если вы живёте вместе, — заметил Гарри. — Вы же не живёте вместе. — Не живём! Но это не значит, что она не может требовать внимания! — Рон, — Гермиона, присевшая на подлокотник дивана, сложила руки на груди. — Ты хочешь сказать, что Лаванда хочет видеть тебя чаще, чем пять раз в неделю? — Ну… да! — И тебя это возмущает? — Я не могу быть с ней круглые сутки! У меня тренировки, матчи, сборы… — То есть ты хочешь, чтобы твоя девушка понимала, что ты занят, но при этом не требовала внимания вообще? — уточнила Джинни. — Знаешь, Рон, это как-то… по-свински. — Я не говорю «вообще»! — вспыхнул Рон. — Но она пишет мне каждый час! Каждые полчаса! «Где ты? Что делаешь? Когда придёшь? Почему не отвечаешь?» Это же… — Это нормально, — перебила Джинни. — Это значит, что ты ей небезразличен. Вот когда она перестанет писать — тогда и побеспокоишься. — Или когда станет писать кому-то другому, — добавила Гермиона с невинным видом, и комната взорвалась хохотом. — Что?! — Рон подскочил. — Кому другому?! — Она шутит, — сквозь смех выдавил Гарри. — Успокойся. — Не обязательно шучу, — Гермиона, пряча улыбку, вернулась к столу и поправила бант на подарке. — Но вообще, Рон, если серьёзно: если ты хочешь отношений, тебе придётся научиться делить своё время. Двадцать четыре на семь не получится, это правда, — но и игнорировать её нельзя. — Спасибо, что защитила мою позицию, — кивнула Джинни. — Я уж думала, ты на его стороне. — Я ни на чьей стороне. Я просто… — Ты просто Грейнджер, — закончила за неё Джинни. — Рациональный, рассудительный, всё подмечающий кошмар всей нашей троицы.       Гермиона только покачала головой и улыбнулась.       Подарок был упакован идеально. Друзья пили чай, и Рон, немного успокоившись, уже рассказывал что-то смешное о последней тренировке. Гарри, развалившись на диване, лениво комментировал. Джинни шутила, как всегда, метко и беззлобно.       Гермиона смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается тихое, спокойное тепло. Вот оно — то, что у неё есть по-настоящему. Друзья, которые приходят без предупреждения, потому что соскучились. Вечера, когда можно смеяться до слёз над какой-то ерундой. Простые, уютные моменты, которые не требуют ни борьбы, ни драм.       Она всё ещё иногда думала о Беллатрикс. Всё ещё ловила себя на том, что в толпе ищет знакомый тёмный силуэт. Но теперь эти мысли были похожи на старую фотографию: помнишь, но уже не болит. И это было хорошо. Это было правильно. Это было исцеление. — Эй, Миона, — окликнула её Джинни, отвлекая от раздумий. — О чём задумалась? — О том, что я вас всех очень люблю, — честно ответила Гермиона. — О-о-о, — протянула Джинни. — Подарочный набор для писем её размягчил. Это всё сова на чернильнице. Говорю тебе, она на тебя влияет.       Гермиона рассмеялась. Настоящим, живым смехом. И он прозвучал в её квартире как обещание: всё будет хорошо. Может, не завтра. Может, не сразу. Но обязательно.       Ночь накрыла Брикстон густой, вязкой темнотой. Детский комплекс спал, погружённый в тишину и покой. Огни в окнах давно погасли, только магические светлячки на дубе-исполине в центральном атриуме мерцали своим вечным, призрачным светом. Матери с детьми, нашедшие приют в восточном крыле, спали, укутанные в чистые одеяла. Женщины с замазанными синяками впервые за долгое время не вздрагивали во сне. Здесь было безопасно. Здесь было то, чего Беллатрикс, сама того не ожидая, добилась сполна, — покой.       Но покой этот едва не оборвали глубокой ночью, когда у задних ворот комплекса, скрытых от главной дороги густой живой изгородью, неслышно остановился магловский фургон. Из него выбрались четверо — в тёмных балахонах, с канистрами горючего в руках и пакетом, полным промасленных тряпок. Лиц было не разобрать во тьме, да они и не старались скрываться — бояться тут было некого. Комплекс считался магловским, а значит, и охрана у него должна быть магловской. Так они думали. — Быстро, — скомандовал главный сиплым голосом. — Обливаем фундамент и поджигаем. Донован велел, чтобы горело знатно.       Двое принялись разливать бензин вдоль восточного крыла. Третий сунулся к главному входу, прилаживая промасленную тряпку к двери. Четвёртый остался на стрёме, нервно озираясь. — Готово! — выдохнул один, отшвыривая пустую канистру. — Поджигай.       Главный высек искру зажигалкой. Огонь лизнул тряпку и вгрызся в разлитый бензин — тот вспыхнул с мягким, утробным гулом.       И тут же погас.       Не погас даже — его не стало. Пламя исчезло, будто кто-то выключил его, как свет в комнате. Дым, только начавший подниматься к небу, рассыпался серыми хлопьями и растаял в воздухе. Бензин, который ещё секунду назад горел синим пламенем, впитался в землю без следа, оставив после себя лишь лёгкий запах, который тут же сдул ночной ветер. Фундамент, который двое поджигателей только что облили горючим, остался девственно чистым — никакой копоти, никаких подпалин, никаких следов.       Те, кто стоял у главного входа, не видели того, что случилось у восточного крыла, — а видели они совсем другое.       Огонь полыхал. Огромный, ревущий, лижущий небо. Он пожирал главный корпус, вздымался к августовским звёздам, осыпался снопами искр. Комплекс горел, как картонный макет, и это было прекрасно и ужасно.       Вот только жара поджигатели не чувствовали. И дыма не чувствовали. И запаха гари — тоже.       Но они не замечали этого. Их зачарованные разумы видели то, что приказали им видеть чары, наложенные на комплекс ещё при строительстве, когда Беллатрикс лично чертила руны, вплетая в каждый камень ложные образы для любого, кто вознамерится причинить здание вред. Иллюзия работала безупречно. Они видели то, во что хотели верить.       Главный поджигатель глядел на бушующее пламя с удовлетворённой ухмылкой и, достав из-за пазухи сложенный лист пергамента, бросил его на землю перед главным входом — в самоё сердце иллюзорного пожара. — Вот так. Передай привет от Донована, — процедил он в огонь, развернулся и махнул своим. — Уходим.       Фургон зарычал мотором и исчез в ночи так же бесшумно, как и появился. Комплекс остался стоять — целехонький, нетронутый, тихий.       Беллатрикс появилась на аллее, ведущей к комплексу, когда солнце уже поднялось над крышами Брикстона и залило улицы мягким утренним золотом. Она шла пешком, не аппарируя, — это был её утренний ритуал, полчаса тишины и одиночества перед тем, как окунуться в хаос дел.       Выглядела она, как всегда, безупречно. Тёмно-изумрудный брючный костюм — строгий, безукоризненно скроенный, с тонкими серебряными запонками на манжетах, — сидел на ней как влитой. Волосы, обычно распущенные, были убраны в высокий, элегантный узел, открывавший длинную шею и резную линию скул. На ногах — туфли-лодочки на низком каблуке, которые стучали по брусчатке ровным, чеканным ритмом. Ни грамма косметики, только тёмная помада, подчёркивавшая губы. Она больше не одевалась как Пожирательница смерти, но и магловской простушкой не стала — её стиль был чем-то средним между аристократической строгостью и деловой резкостью.       У главного входа она замедлила шаг. Что-то было не так.       На чистом, выметенном до блеска крыльце белел листок пергамента. Сложенный вдвое, придавленный камешком, чуть запылившийся с краёв, — но явно тот, которого здесь быть не должно.       Беллатрикс нахмурилась. Она шагнула было мимо, но что-то остановило её. Чутьё — то самое древнее, охотничье чутьё, которое годами спасало ей жизнь среди интриг Тёмного Лорда, — приказало наклониться и поднять листок.       Она сделала это машинально, брезгливо, одними кончиками пальцев. Развернула. Пробежала глазами.       И застыла.       В кабинет она влетела стремительно, едва не хлопнув дверью. Секретарша, попытавшаяся было поздороваться, осеклась на полуслове: лицо Беллатрикс было таким, что лучше было промолчать.       Она остановилась у стола, ещё раз прочла написанное — хотя с первого раза запомнила всё, слово в слово, — и медленно, очень медленно сжала ладонь в кулак. — «Передавай привет Доновану», — прочитала она вслух ровным, ледяным голосом.       И ударила кулаком по столу.       Дубовая столешница жалобно крякнула. По поверхности побежала трещина — тонкая, паутинистая, но глубокая. Чернильница подпрыгнула и опрокинулась, заливая бумаги тёмной лужей. Беллатрикс этого даже не заметила.       Она тяжело дышала, глядя перед собой невидящим взором. Перед глазами стояли лица — наглый, самодовольный Донован, его псы, ухмыляющийся Рой. Комплекс в огне. Дети, разбегающиеся в панике. Женщины из приютского крыла, кричащие от ужаса.       Иллюзия. Всего лишь иллюзия. Чары, которые она поставила втайне от всех — даже от Министерства, — сработали идеально, отведя беду. Но это ничего не меняло. Они пытались. Они пришли с горючим, с огнём, с ненавистью в руках и попытались сжечь всё, что она строила. Всё, что стало её искуплением.       Беллатрикс выхватила палочку.       Она не побежала наружу. Не стала поднимать тревогу. Вместо этого она встала посреди кабинета, закрыла глаза и сосредоточилась. Её губы зашевелились — беззвучно, но властно. Палочка в её руке чертила в воздухе сложные, многослойные руны, которые жгли пространство тёмным, фиолетовым огнём.       Она накладывала защитные чары — те самые, древние, родовые, которые когда-то защищали особняки Блэков от магических атак, а теперь, переосмысленные и дополненные её собственными знаниями, должны были защитить комплекс от любого зла, магического или магловского.       Руны текли с кончика палочки, как расплавленное серебро, и впитывались в стены, в пол, в сам воздух. Антиаппарационный барьер по периметру — чтобы никто не проник незаметно. Усиленные чары отражения — чтобы любая атака возвращалась к нападавшему с десятикратной силой. Маячковая сеть — чтобы она, Беллатрикс, знала о любом, кто приблизится к комплексу с враждебным намерением. И поверх всего, укрывая комплекс невидимым куполом, — старый, как сама магия, оберег рода Блэков, который она не использовала ни разу с тех пор, как погибла её мать.       Она открыла глаза, только когда последняя руна встала на место, и медленно опустила палочку. Её грудь тяжело вздымалась. Пот катился по вискам, но лицо оставалось каменным.       Из окна кабинета ей было видно, как к главному входу подходят новые посетители — молодая женщина с двумя маленькими детьми, мальчиком и девочкой лет четырёх. Они шли, держась за руки, и девочка показывала пальцем на дуб, видневшийся сквозь стеклянные двери. Женщина улыбалась — робко, но счастливо.       Беллатрикс смотрела на них и чувствовала, как ярость медленно отступает. Не уходит совсем — остаётся где-то внутри, тлеющим углём, — но перестаёт застить глаза.       «Вот ради чего всё это, — подумала она. — Вот ради кого ты ставила эти чары, Белла. Ради них. А не ради мести Доновану. Месть подождёт».       Она глубоко вздохнула и опустилась в кресло.       Весь оставшийся день прошёл в работе. Беллатрикс разобралась с документами, которые скопились на столе и требовали её пересмотра, — быстро, чётко, не позволяя себе отвлекаться на ярость, всё ещё клокотавшую внутри. Она подписала поставки, утвердила меню на следующую неделю, проверила отчёты по приютскому крылу, ответила на письма из муниципалитета. Всё это она делала машинально, но безупречно, — годы дисциплины в рядах Пожирателей не прошли даром, и хотя теперь эта дисциплина служила иной цели, она по-прежнему оставалась частью её.       К полудню она закончила. Отложила перо, потёрла переносицу и встала. Ей нужно было в Министерство — и не просто для отчёта.       Кингсли должен был знать. О том, что Донован, сидя в тюрьме, сумел передать своим приспешникам приказ о поджоге. О том, что нападение произошло и что защитные чары сработали. О том, что это ещё не конец — в том письме было кое-что ещё, пара фраз, которых хватило, чтобы понять: у Донована остались люди на свободе.       Беллатрикс накинула лёгкий плащ поверх костюма, бросила последний взгляд в окно — там, во дворе, дети уже играли в салки, и девочка с бантом громко смеялась, — и аппарировала в Министерство.       Кингсли встретил её в своём кабинете. Увидев её лицо, он сразу всё понял и не стал тратить время на приветствия. — Рассказывайте. Подробно.       Беллатрикс села, положила письмо на стол и, глядя ему прямо в глаза, начала говорить.